Алина Григориев

 

— Метод, который я применю к вам, называется трансплантацией эпителиальных стволовых клеток роговицы.

Зукер говорил тоном главного врача, разъясняющего пациенту возможные риски вмешательства, — словно Алина сидела в его кабинете на приёме, а не лежала обнажённой со связанными руками на операционном столе.

— При химическом ожоге, который лишил вас зрения, роговица была разрушена полностью, включая её края — так называемый лимб. Раньше врачи просто пытались пересадить новую роговицу и удивлялись, почему пациент после этого всё равно ничего не видит.

Справа от неё Никола закашлялась из самой глубины горла и с хрипом сплюнула. Зукер цокнул языком, словно отчитывал мешающего студента в лекционном зале, и продолжил лишь тогда, когда шумное дыхание Николы перешло в тихий скулёж.

— Вы должны представить себе роговицу как лобовое стекло автомобиля. Оно не должно загрязняться, иначе рано или поздно вы перестанете через него видеть и врежетесь в дерево. Когда «стекло» глаза становится непрозрачным, это называется помутнением.

— Прекратите нести эту чушь, — процедила Алина. — Я не хочу этого слышать.

Она тут же пожалела о своём движении — резкая боль пронзила шейный отдел позвоночника. Она уже слишком долго лежала в этой неестественной позе, с руками, прикованными за головой.

— Чтобы предотвратить помутнение, необходимы края роговицы, а точнее — стволовые клетки этих краёв. Целыми днями они занимаются лишь тем, что производят миллионы дочерних клеток, которые мигрируют по глазу и запечатывают его — подобно горячему воску на автомойке.

— Можете засунуть эту идиотскую автомобильную аналогию себе в выхлопную трубу, ублюдок.

Зукер невозмутимо продолжил:

— Но если, как в вашем случае, эти края полностью разрушены, защитный слой больше не вырабатывается. Герметизация отсутствует. Поэтому простая пересадка роговицы бесполезна. Верхний слой ваших глаз будет постоянно царапаться, как стеклокерамическая плита, которую чистят неподходящими средствами.

Алина почувствовала, что вокруг стало светлее — вероятно, Зукер снова включил операционную лампу над её головой и придвинул её ближе. На глазах выступили слёзы. Она хотела смахнуть их морганием, но не знала, удалось ли ей это: веки казались тяжёлыми и инертными — вероятно, из-за капель, которые Зукер ввёл ей ранее.

— Если мы хотим сделать всё правильно, сначала нужно заменить только край, и лишь затем — всю роговицу целиком. — Голос Зукера теперь звучал ближе. Она почувствовала тёплое кофейное дыхание врача, склонившегося над ней. — Так что мне придётся оперировать вас дважды, Алина, с интервалом примерно в четыре месяца.

«Четыре месяца? Шестнадцать недель? Сто двенадцать дней в плену у безумца?»

Скулёж Николы рядом с ней стал громче. Девочка была на грани истерики.

— У вас нет столько времени, — запротестовала Алина, сама не веря в то, что говорит. — За вами уже охотятся. Меня найдут, и тогда вам конец.

— Вот как?

Зукер положил руку ей на голову, и к своему ужасу она ощутила прикосновение латекса к коже. «Он уже в хирургических перчатках!»

Зукер ненадолго задержал ладонь на её лбу, а затем его указательный палец с омерзительным поглаживающим движением медленно скользнул назад по её выбритому черепу.

— Если не считать того, что в этом месте ни одна живая душа никогда не станет нас искать, я нашёл бы такой исход весьма прискорбным для нас обоих, Алина. В конце концов, я стою на пороге того, чтобы подарить вам зрение. Мы ведь не хотим, чтобы нас прерывали, верно?

— МНЕ НЕ НУЖНЫ ОТ ВАС НИКАКИЕ ПОДАРКИ! — заорала она и вздыбилась на кушетке, насколько позволяли путы, игнорируя защемлённый нерв в шее.

— Ну-ну-ну, не будем поддаваться панике в последний момент, — рассмеялся Зукер и жёсткой хваткой прижал её голову обратно. — Впрочем, я понимаю ваши опасения, учитывая риски этого вмешательства, о которых я, разумеется, не имею права умалчивать.

«Господи на небесах, пусть это окажется сном. Пусть Том-Том запрыгнет на мою кровать и разбудит меня».

— Хоть я делаю это не в первый раз, всё же пришить микроскопически малый ободок к вашему глазному яблоку — задача выдающаяся, если не сказать цирковая. Во время операции мне придётся ошлифовать край роговицы до трети миллиметра.

— Вам нужно ошлифовать только свой больной мозг, и больше ничего.

Алина старалась дышать как можно ровнее, чтобы расслабить сведённое судорогой тело. Она чувствовала, что её ярости надолго не хватит. Это был лишь вопрос времени, когда истощение одержит верх.

— Вы взволнованы, дитя моё, и это вполне понятно.

Алина услышала, как Зукер, продолжая говорить, отвернулся от неё.

— В конце концов, вы стоите на пороге одного из самых кардинальных изменений в вашей жизни.

Словно по команде, Никола рядом с ней громко вскрикнула.

— Что вы с ней делаете? — потребовала ответа Алина.

— Малышка не любит уколы. — Зукер теперь стоял в нескольких шагах от неё и обращался к Николе. — Но, к сожалению, иного пути нет, моя красавица. Я же говорил тебе: твои глаза — особенные.

— Не надо, пожалуйста, не надо. Умоляю вас!

Офтальмолог блаженно вздохнул.

— Вы должны знать, Алина: у глаз Николы совершенно необычное нарушение пигментации. Они биколор — то есть двухцветные. Если вы представите себе радужную оболочку как кольцо торта, то маленький треугольный кусочек в нём окрашен в синий цвет. А остальная часть — карего. Разве это не невообразимо прекрасно?

Звук звякающих инструментов наполнил затянутое плёнкой помещение.

— О, прошу прощения. Цвета ведь вам ничего не говорят, Алина. Ну ничего, над этим мы как раз работаем, не так ли?

Он самодовольно рассмеялся, в то время как Никола совершенно неожиданно для Алины начала тихо бормотать молитву:

— Я стою здесь на чужбине, я стою здесь в нужде, я стою здесь в боли, я стою здесь в опасности, и — я стою здесь одна…

Её монолог был таким тихим, что Зукер без труда перекрывал его своим голосом:

— Помните, что я сказал вам в тюрьме? Что только аномалии природы воплощают истинную красоту?

— …Боже, благой Отец, Ты сегодня Тот, кем был вчера и будешь завтра…

Зукер отвернулся от Алины и снова заговорил с Николой:

— Ну вот, и теперь настал день, когда ты поделишься своей особой красотой с совершенно особенным человеком, Никола.

Девушка, казалось, не слышала безумца, сортирующего свои инструменты, — она была пленницей собственного диалога с Богом. Её голос с каждым словом становился всё тише и сонливее, пока она наконец не оставила последнюю фразу незаконченной:

— …Ты, Боже, благой Отец, будь со мной и…

— Ну вот, она и отключается, — удовлетворённо констатировал Зукер.

— Не делайте этого, Зукер. Пожалуйста.

Алина потеряла всякое самоуважение и теперь умоляла так же горько, как до этого Никола.

— Ради всего святого, прекратите. Девочке всего шестнадцать!

— О, насчёт этого не беспокойтесь: возраст донора не имеет абсолютно никакого значения. Но чтобы перестраховаться, для начала я проведу трансплантацию стволовых клеток только на левом глазу — чтобы посмотреть, как вы примете донорский орган.

Алина снова услышала звон инструментов о металлический лоток. Затем Зукер начал тихо и сосредоточенно напевать — так ведёт себя человек, с радостным возбуждением приступающий к долгожданной работе.

 

Отправить