Алина Григориев

 

Он выключил свет. Намеренно. Этот извращенный ублюдок знал, как важно для нее различать свет и тьму — единственная градация, доступная ее невидящим глазам. Пока Зукер разыгрывал сцену с изнасилованием, над ее головой горела лампа. Ее луч дарил не только свет, но и тепло, и теперь Алина вдвойне жалела о его отсутствии.

«Свет — это жизнь. Тьма — это смерть».

Она лежала обнаженная во всепоглощающем мраке и чувствовала, как по ногам вверх ползет холод. Ступни онемели.

По крайней мере, металлические скобы больше не впивались в веки. Зукер удалил их после того, как тщательно осмотрел ее глаза и напоследок закапал каким-то жгучим раствором.

Никогда прежде она не чувствовала себя такой одинокой, как в этот миг, хотя и знала, что в комнате не одна.

— Кто ты? — услышала она голос молодой женщины, той, что разбудила ее незадолго до того, как Зукер оставил их одних, бросив на прощание: «У вас дамы, есть возможность пообщаться перед началом операции».

Женщина находилась примерно в метре справа от нее. Ее дыхание было хриплым, казалось, она с трудом сдерживает кашель. Какое-то время Алина раздумывала, стоит ли отвечать. Все ее существо рвалось на волю, все чувства обострились до предела. Пока она не знала, как освободиться, любой незнакомец представлял угрозу, даже если его голос звучал так, словно его обладательнице едва исполнилось восемнадцать и она страдает хроническим бронхитом. С другой стороны, что она теряла? В худшем случае нарушит какое-нибудь правило безумца, который наверняка снимает их на камеру ночного видения, упиваясь ее уязвимой наготой.

— Меня зовут Алина Григориев, — начала она деловито.

Подобно бегуну, следящему за дыханием, Алина концентрировалась на каждом слове. Ей хотелось завыть в голос, как и девушке рядом. Но если эта свинья подслушивает, она не покажет ему и тени своего невыносимого страха.

— А тебя как зовут?

— Я… я… — Девушка запнулась, словно не могла вспомнить собственное имя. Затем произнесла: — Никола, — и заплакала.

«Никола. Никола?»

«Никола», — мысленно повторила Алина имя, меняя интонации: то вопросительно, то с сомнением. Она не знала никого с таким именем, но была уверена, что слышала его совсем недавно.

— Извини, просто я… — Никола, казалось, взяла себя в руки. — Я уже полгода ни с кем не разговаривала.

— Он держит тебя здесь так долго?

— Да.

Алина повернула голову на голос.

— Зачем?

Она не решилась сформулировать вопрос, который на самом деле вертелся у нее на языке: «Почему так долго? Других своих жертв он похищал, мучил и отпускал в течение нескольких дней».

— Понятия не имею. Ему нравятся мои глаза.

«Не понимаю», — подумала Алина. — «Впрочем, здесь, похоже, нет ничего, что можно было бы понять здравым рассудком».

— Он постоянно приходит, чтобы посмотреть на них. Говорит, что бережет их для чего-то особенного.

«Больной. Просто больной».

Раньше она любила посмеиваться над психологическими триллерами, которые так обожал Джон, — в них для любого, даже самого непостижимого зла, всегда находилось рациональное объяснение. Почему-то людям легче принять существование педофила, если отыскать травмирующее событие в его детстве, чем смириться с мыслью, что некоторые омерзительные твари просто злы по своей природе. Люди не хотят верить, что жажда пыток и убийств может быть врожденной, как цвет глаз или леворукость. Человек всегда ищет причину и следствие, даже в ударах судьбы. Тромбоз? Неудивительно, мало двигался. Изнасиловали? Ну, сама виновата, так оделась. Похитили и привязали к операционному столу психопата-окулиста? Конечно, ему просто нравятся твои глаза!

— Ты знаешь, что он мог иметь в виду? — спросила Алина.

Она услышала звяканье цепи — вероятно, ее подруга по несчастью беспомощно вскинула скованные руки.

— Прости, Никола. Тебе придется отвечать словами. Я слепая.

— О, прости, — сказала Никола с таким сожалением в голосе, будто слепота — нечто гораздо худшее, чем плен, в котором они обе оказались. — Теперь я понимаю.

— Что понимаешь?

— То, что сказал Зукер, когда я проснулась.

«Ну вот, посмотрите, что вы наделали, Алина. Своими криками вы разбудили донора органов, который мне так срочно нужен для вашей операции».

Неудивительно, что Никола снова разрыдалась.

Алина пыталась придумать, чем успокоить девушку, но не нашла слов, способных унять даже ее собственную панику. Если Зукер исполнит угрозу, он вырежет роговицу Николы, чтобы пересадить ее Алине. Не существовало слов, способных сделать этот кошмарный сценарий хоть сколько-нибудь сносным. Алина знала это. И Никола, чьи рыдания перешли в приступ удушливого кашля, знала тоже.

— Никола? Послушай меня. Какой предмет в школе ты ненавидела больше всего? — спросила Алина, чтобы отвлечь ее неожиданным вопросом.

— Что? — сдавленно переспросила Никола. Она закашлялась несколько раз подряд, но вопрос и впрямь сбил ее с толку.

— В школе. Какой предмет…

— Да, да, я поняла, но при чем тут это? Я ненавижу все предметы.

«Ненавижу», — отметила про себя Алина. — «Она говорит в настоящем времени».

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

«Никола. Шестнадцать».

И тут Алина услышала чей-то плач, но на этот раз — в своей памяти. Теперь она знала, с кем говорит.

— Никола Штром?

— Отку… откуда ты знаешь?..

Девушка судорожно глотнула воздух, и в нос Алине ударил тонкий, тошнотворный запах. Неповторимый запах животного страха. Он, должно быть, висел в комнате все это время, заглушенный ее собственным потом ужаса. Но теперь, стоило прозвучать фамилии, этот запах сочился из каждой поры Николы.

— Я встречалась с твоей матерью, — объяснила Алина. — Она тебя ищет. Приходила ко мне.

— Ты врешь.

— Зачем мне это?

— Без понятия. Может, ты заодно с этой свиньей?

— Нет. Черт возьми, мне так же страшно, как и тебе.

— Тогда не неси херню! Моя мать никогда бы не стала меня искать. Она просто не в состоянии. Она чертова алкашка, заливает глаза с самого утра. Скорее мой отец что-то предпринял бы, но он, наверно, только рад, что я исчезла. Так я хоть никому не расскажу, как он меня лапал. — Никола презрительно кашлянула. — Вот тебе и вся «счастливая семейка», которая печется о маленькой Николе.

Алина вздохнула.

— Послушай, твоего отца я не знаю.

— И слава богу.

— А твоя мать, может, и сломлена, но она переворачивает небо и землю, чтобы тебя найти. В отличие, кстати, от полиции, которая считает, что ты просто сбежала. Но давай не будем терять время. Зукер может вернуться в любой момент, и я хотела бы подготовиться.

— Подготовиться? К чему?

— К побегу. Для этого мне нужно знать, где я.

— Я сама не знаю.

— Никола, соберись. У меня нет глаз, мне нужны твои. Опиши комнату.

— Тут темно.

— Что ты видела, прежде чем он погасил свет?

— Ничего. Я была под наркозом. Мне снился клип «Oomph!».

— Oomph? Что это?

— Группа такая. Блин, сколько тебе лет-то?

— Двадцать шесть. Где ты была до того, как он тебя усыпил?

— В своей камере.

— Где она?

— Да откуда я знаю!

Девушка снова закашлялась.

— Никола, сосредоточься. В твоей камере были окна?

— Нет, больше нет.

— Что значит «больше нет»?

— Раньше были. Маленькие такие, в пределах видимости от клетки, где нас держали. Стекло заклеено, но сверху слева днем что-то светилось, понимаешь? Это давало надежду. Пока эта точка света появлялась по утрам, я знала, что снаружи есть мир. Та клетка была лучше, чем эта тесная камера. Здесь всегда темно и холодно. Черт, я только здесь эту проклятую простуду подцепила.

— Значит, Зукер тебя перевез? — в замешательстве спросила Алина.

— Да. Вколол снотворное для транспортировки, как эта свинья выразилась. Где-то месяц назад. Я уже не знаю точно. В клетке я вела счет дням, черточками. Каждый раз, когда солнце всходило. А здесь это невозможно. Здесь нет ничего, кроме шума.

— Какого шума? Я ничего не слышу.

— Сейчас его нет. Но в камере он был прямо в стенах. Если прижать голову к бетону. То стихал, то нарастал, иногда пропадал, но чаще всего он шел отовсюду. Словно водопад течет прямо сквозь здание.

— Хорошо. Это очень хорошо, — сказала Алина, хотя понятия не имела, как эта информация может им помочь. — Никола, ты можешь здесь что-нибудь разглядеть?

— Здесь?

— Да, здесь, где мы сейчас. Ты что-нибудь видишь?

— Немного. Глаза привыкли к темноте.

— Опиши, пожалуйста, что ты видишь.

Алина снова услышала лязг металла. Никола, видимо, пыталась повернуться, но ее удерживали оковы.

— Это не комната.

— Что, прости? Что это значит? Мы же не на улице.

— Нет, конечно, не «на улице», — сказала Никола, презрительно выделив последние два слова. — Мы никогда больше не будем на улице. — Она яростно дернула цепи.

— Эй, эй, успокойся!

— Успокоиться? Легко тебе говорить, тетка. Ты тут всего пару часов.

— А ты — месяцы, я знаю. И я хочу с этим покончить. Но повторяю: я не справлюсь без тебя, ясно?

Она услышала, как Никола шмыгнула носом, и расценила молчание как немое согласие.

— Давай, не будем терять время. Где мы, если не в комнате?

— Понятия не имею. Похоже на палатку.

«Хорошо. В этом уже больше смысла».

— Вокруг нас везде висят такие толстые, полупрозрачные пленки.

— О нет, — вырвалось у нее.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто судорога, — солгала Алина, не желая объяснять подруге по несчастью, что Зукер соорудил импровизированную операционную, чтобы создать стерильные условия.

— Как он нас приковал? — быстро спросила она, пережидая сильный приступ кашля Николы.

— В наших столах есть дыры. Через них он продел цепи для ножных кандалов.

— А руки? Ты тоже полностью связана?

— Да. Мои руки лежат по бокам, у бедер. Не могу пошевелить ни на сантиметр.

— А у меня?

— У тебя за головой, не чувствуешь, что ли?

— Чувствую. Я хочу знать, как они закреплены.

— Ну, они в наручниках. От них цепь идет прямо к стене за твоей головой. Привинчена она там или что — не знаю. Слишком темно, не вижу. Я и так уже чуть шею не свернула, чтобы на тебя посмотреть.

Последние слова снова прозвучали зло и вызывающе, но для девушки, месяцами лишенной общения, она изъяснялась на удивление четко.

— Есть здесь еще что-нибудь примечательное?

— В смысле? Эта жирная стоматологическая лампа над нами? Или молния на пленке вон там, впереди. Похоже, ей можно открыть палатку.

«Шлюз», — подумала Алина. «Через него Зукер войдет в свою операционную».

— Что с этой молнией? Далеко она?

— Метра два-три перед нами. Да откуда я знаю, — она снова закашлялась.

— Молния только изнутри или снаружи тоже?

— Блин, как я это разгляжу?

— Никола, пожалуйста. Соберись. Ты хочешь отсюда выбраться?

— Да! Черт возьми, да! Но это невозможно. Мы здесь сдохнем! — Она всхлипнула так, будто ее ударили под дых. Еще немного, догадалась Алина, и у девочки начнется истерика.

— Эй! Прекрати! Послушай меня, Никола!

— Что?! — выкрикнула она сквозь слезы.

— Жалость к себе нам не поможет.

— Тупые нотации тоже, сучка! Думаешь, я не перепробовала все, чтобы выбраться? Но это не работает, потому что мы все время связаны! Когда спим, когда едим, когда моемся из этого ведра с мочой и даже когда срем, понимаешь?!

— Да, понимаю. Но наши головы свободны. Их он не заковал. — «По крайней мере пока». — Так что используй единственное оружие, которое у тебя осталось, — свой разум…

«Боже, я звучу как борец за свободу».

— …и назови мне каждую деталь. Каждую мелочь. Неважно, считаешь ты ее важной или нет.

Никола застонала.

— Говорю же, здесь ничего нет. Мы лежим на гребаных столах из нержавейки с тонкой подстилкой. Столы похожи на ту штуку, на которой ветеринар усыпил моего Фредди.

— На них есть колесики?

— Не знаю. — Алина снова услышала лязг цепей. — Да, вроде есть. И тут рычаг. Думаю, столы регулируются по высоте.

— Хорошо. Как далеко мы друг от друга?

— Я что, землемер? Двадцать, тридцать, сорок сантиметров. Какая разница? Между нами стоит такой столик на колесиках, как в больнице. Но на нем ничего нет.

«Пока нет».

Скоро Зукер разложит там свои инструменты. И первым делом — скальпель, названный в его честь.

— Погоди-ка, — вдруг сказала Никола.

— Что?

— Кажется, там все-таки что-то есть. Я не уверена.

— Что? Что ты видишь?

— Вроде бы… вон там висит раковина.

«Где он будет мыть руки перед операцией».

— Никола, твое «вон там» мне ни о чем не говорит. Напоминаю: я слепая.

— А, ну да. Прости. Я имею в виду, за пленкой.

— За ней?

— Ну да, я же сказала. Эти штуки полупрозрачные, насколько я вижу в полумраке. Но я почти уверена. Снаружи висит раковина. А рядом с ней на стене кнопка.

— Какая кнопка?

— Без понятия. Может, мне кажется. Похожа на кнопку пожарной тревоги.

«Кнопка пожарной тревоги?»

— Что, черт возьми, это значит?

— Блин, ну такая красная штука за стеклом, как у нас в школе. Понимаешь же.

— Пожарная сигнализация?

— Точно.

Алину словно током ударило.

Неужели это возможно? Неужели Зукер, обустраивая свою операционную, допустил ошибку? Или он просто был уверен, что им никогда не удастся даже приблизиться к кнопке, если она вообще работает?

— Что еще ты видишь за пленкой? — хотела спросить Алина, но в этот момент ей в голову пришел гораздо более важный вопрос, который она должна была задать давно и от ответа на который зависели их шансы выжить.

— Ты говорила о клетках, в которых «вас» держали.

— Ну да?

— Что ты имела в виду? Разве Зукер работает не один? — спросила Алина, но было уже поздно.

Она услышала, как вверх поползла молния.

Офтальмолог вернулся.

 

Отправить