Секунду?

Конечно, за это короткое время я никак не мог взломать дверь, включить свет, закрыть окно и улечься в кровать Юлиана, тем более что для этого пришлось бы перелезть через опрокинутый шкаф. Но я не помнил, чтобы терял сознание, и не имел ни малейшего понятия, как долго длился мой провал в памяти.

Я приподнял голову, зажал нос и огляделся.

Юлиан никогда не был образцом аккуратности, но сейчас его комната выглядела так, словно орда наркоманов перерыла ее в поисках дозы. Его маленький письменный стол был перевернут, ящик вырван с корнем, а содержимое — комикс, два DVD, игра для PlayStation, билеты в кино на давно прошедшие сеансы, наклейки с футболистами и перочинный ножик — валялось на полу. Настенная полка еще держалась, хоть и криво, на паре последних шурупов. Пластиковые ящики для игрушек я обнаружил пустыми возле батареи. В общем и целом, состояние комнаты в точности соответствовало состоянию моего разума.

Разбитый, опустошенный, разрушенный.

Я поднял голову, обернулся и нашел подтверждение своей догадке. Рисунок нашего дома, который Юлиан нарисовал для Никки еще в начальной школе, больше не висел на своем месте. Его сорвали. Под кнопками, все еще торчавшими в стене, белели клочки бумаги.

Я сел и посмотрел на прикроватную тумбочку — кажется, единственный предмет мебели, оставшийся на своем месте. Будильник Юлиана лежал на боку поверх раскрытого блокнота. Стрелки замерли вскоре после половины десятого.

«Ничего не понимаю», — подумал я, борясь с волной дурноты, которая тянула меня обратно на кровать.

Голос Юлиана, хаос в комнате, пропавший рисунок — какая между ними связь? Все происходящее снова казалось совершенно ирреальным, и это ощущение, возможно, усиливалось шумом воды в ушах, сменившим кровотечение из носа.

Слова Рота во время его визитов доносились до меня лишь обрывками, но я, кажется, помнил, как однажды он объяснял, что фантомные боли могут исчезнуть в мгновение ока. Вот только про следующие за этим приступы шизофрении он умолчал.

Я взвесил будильник в руке, завел его и, слушая тиканье, спросил себя: реальнее ли этот звук истекающего времени, чем голоса в моей голове?

Или реальнее, чем записи в блокноте, лежащем на тумбочке?

Скорбь нахлынула прежде, чем я успел осознать, что именно увидел.

Юлиан всегда прятал свой дневник. Теперь он был мертв, и его самые сокровенные тайны лежали на виду, что — как и все в этом доме — казалось противоестественным и неправильным.

Я взял тетрадь в твердом переплете и дрожащими пальцами провел по строчкам, которые мой сын вывел в день своего похищения:

«Круто, сегодня мой день рождения. Я так жду папу. Он хочет подарить мне что-то совершенно особенное. Надеюсь, часы. Я ооочень их хотел. Мама вчера снова много плакала. Из-за того что я болел, эта дурацкая температура никак не проходит. Но я думаю, она опять злится на папу. Думает, он опоздает, как в прошлом году. Но я знаю точно, что нет. Мы говорили по телефону посреди ночи, это было так круто! И если папа мне что-то обещает, он это выполняет. Ладно, пора закругляться. Мама хочет поиграть со мной в прятки, пока папа не придет. Она уже зовет снизу. Напишу позже…»

Позже…

Мои слезы капали с кончика носа на детский почерк, не размывая чернил. Мысль, что никакого «позже» не наступило, была невыносимой. Единственное, что удержало меня от желания в приступе яростного отчаяния разорвать дневник, — это уважение к последним словам моего сына. И еще — отсутствие сил в дрожащих пальцах. Я перелистнул страницу. Уже на предпоследней записи, сделанной безошибочно узнаваемым, неуклюжим почерком Юлиана, я замер.

«Вчера я снова его встретил. Я его немного боюсь, но папа знает его по работе, поэтому я не так сильно волнуюсь. И вообще-то он довольно милый. Он объяснил мне, почему папа всегда так много работает. Они, оказывается, вместе ловят одного плохого человека. Что-то связанное с глазами и все такое, полный улет. В общем, он сказал, что мне не нужно бояться, потому что он меня защитит. Мне нужно только позвонить ему, и он спрячет меня от Зла…»

Не знаю, что случилось бы, если бы я этого не сделал. Если бы не перевернул страницу, а закрыл дневник, положил его обратно на тумбочку и стал ждать. Но, вероятно, это ничего не изменило бы в ужасной последовательности событий.

«Если бы да кабы», — пронеслась в голове пустая фразочка моей шеф-редакторши, которую она любила повторять, когда кто-то пытался объяснить ей, какой хорошей могла бы получиться статья.

И разве мог я изменить судьбу, если бы при перелистывании мне не выпал этот листок с загадочной записью?

«ШАФРАН БУДИТ МОЗГ»

Три слова, написанные печатными буквами поперек почти пустой страницы.

Три слова, в которых было не больше смысла, чем в последовательности цифр, нацарапанной моим сыном ниже. И почему он подчеркнул их дважды?

В тот момент я об этом не думал. Я был просто рад, что нашел телефон Юлиана в ящике тумбочки. Даже не удивился тому, что он заряжен на четверть. Главное, я мог набрать номер, который мой сын оставил на бумажке в моих руках.

«ШАФРАН БУДИТ МОЗГ»

Следом шел номер и еще один комментарий:

«ЗВОНИТЬ ТОЛЬКО В ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ!!!»

В трубке раздались два быстрых гудка, затем щелчок. Я узнал его по дыханию. Еще до первого слова я уже знал, с кем говорю.

— Франк?

— Привет, Цорбах, — отозвался «Коллекционер глаз». — Какой сюрприз. А я-то думал, ты мертв.

 

Отправить