Все это, разумеется, было не наяву. Подобно тому как пациенты с повреждениями мозга вдруг начинают ощущать запах ливерной колбасы или жженого пластика, я слышал плач ребенка, которого в действительности не существовало. Всего лишь короткое замыкание в синапсах.

Но в тот момент я был не способен на рациональные выводы. Мой разум давно уже не мыслил рифмами, а те немногие слова, что я ронял, больше не сопровождались искажающим их шепелявым свистом, однако на трезвую самооценку я был способен не больше, чем лунатик на светскую беседу. В те часы мною двигали исключительно инстинкты. И как мать не может равнодушно слушать плач своего голодного ребенка, так и я не мог игнорировать звуки, сочащиеся сквозь замочную скважину.

— Юлиан? — неуверенно спросил я, полагая, что узнаю его по этому рваному ритму: всхлип, задержка дыхания, новый резкий рывок рыдания.

Едва я произнес имя сына, все стихло.

Я отчетливо помню, какую благодарность испытал в ту секунду за то, что слуховая галлюцинация оказалась такой короткой и так легко рассеялась. Но тут голос раздался снова.

— Папа?

В отличие от того, что было на Шваненвердере, на этот раз мой воображаемый сын был словно бы дальше, отчего казался пугающе реальным. Если раньше он просто звучал у меня в голове, то теперь я слышал его так, будто нас разделяла всего лишь стена. Голос был слабым, едва различимым, будто ему зажимали рот рукой.

Комната Юлиана находилась прямо напротив лестничной площадки, на которую я к тому моменту уже взобрался.

— Где ты? — громко спросил я, на мгновение даже обрадовавшись, что Шолле исчез и не увидит, как я разговариваю с призраком.

Ответ сына прозвучал отчаянно.

— Помоги мне! — донесся сдавленный крик.

И вдруг я перестал понимать, где именно мой мозг пытается локализовать этот звук. Мне показалось, что голос Юлиана доносится уже не спереди, а откуда-то сверху.

Я раздумывал, рискну ли отпустить перила, чтобы без опоры преодолеть последние метры коридора до двери. Я был уверен, что тут же рухну на ковер, но захлебывающаяся слезами мольба Юлиана не оставила мне выбора.

— Делай, что он говорит! — крикнул он. — Или он убьет нас!

«Нас?»

Пока я, точно в замедленной съемке, приближался к комнате, голос Юлиана с каждым словом отдалялся.

«Как такое возможно?»

Комната за дверью была маленькой, квадратной, без других выходов и потайных углов. Как мог голос медленно удаляться из этого замкнутого пространства?

«Потому что его нет, идиот», — ответил я сам себе. — «Твой сын мертв».

Или потому, что голос доносился вовсе не из комнаты, двери которой я наконец достиг. Я положил руку на ручку, нажал и почувствовал сопротивление.

Еще одна загадка. Дверь в комнату Юлиана никогда не запиралась. Никки всегда исповедовала философию открытых дверей; запертые комнаты противоречили ее взгляду на мир, поэтому она (к большому огорчению Юлиана, который рано ощутил потребность в личной жизни) убрала все ключи. Но сейчас я стоял в коридоре второго этажа и не мог открыть дверь.

— Юлиан? — спросил я, и рука сама соскользнула с ручки.

Меня пробила дрожь, когда пальцы ощутили ледяной сквозняк, тянувший из замочной скважины, — он напомнил мне об открытом окне.

«Ха-ха, безмозглый», — усмехнулся я про себя. — «Ты всерьез решил попросить видение открыть тебе дверь?»

«Разумеется, никто тебе больше не ответит. Ведь там никого нет».

Мое решение опуститься на колени было продиктовано не столько осознанным выбором, сколько полным бессилием. Мне нужно было отдохнуть, а внизу, на ковре, это было проще, чем стоя. Я простоял на коленях недолго — вероятно, потому, что ледяной воздух теперь дул мне прямо в лицо, ведь голова оказалась как раз на уровне замочной скважины. Я моргнул, хотел отвернуться, но голос Юлиана снова удержал меня.

— Папа, помоги мне! — услышал я его визг, теперь уже бесконечно далекий, словно призрак моего сына покидал этот дом.

А в следующую секунду я распахнул глаза и, лежа на кровати, уставился в потолок, чувствуя, как из носа течет тонкая струйка крови.

 

Отправить