Александр Цорбах

 

С каждым метром, что я хромал к дому, я чувствовал, как крепнет моё духовное родство с этим зданием.

Подобно тому как я сам пребывал среди живых лишь в виде тени, заброшенный дом казался воспоминанием о лучших временах. Стены, некогда укрывавшие мою семью — мою жизнь, — давно перестали дышать. Стояла ясная звёздная ночь; луна заливала дом и сад холодным светом прожектора. Там, где раньше меня ждали Никки и Юлиан, теперь поселилось лишь тление. Оно ещё не зашло слишком далеко: не было выбитых стёкол или граффити на стенах, но пустая бутылка из-под шампанского на заснеженном газоне и обгоревшие картонные коробки рядом говорили о многом. С Нового года прошло два месяца, и никто так и не убрал праздничный мусор, оставленный соседскими детьми на нашем участке.

Опираясь на Шолле, я приблизился к террасе нашего дома — «моего» дома; больше нет никого, с кем я мог бы его разделить, — и на глаза навернулись слёзы. Я списал это на головную боль и пронизывающий холод, хотя почти не чувствовал ни того ни другого.

— Центр? Это Шолоковски. Я сейчас в Рудове, недалеко от Дёрферблик, у дома Цорбахов, — услышал я, как он передаёт по рации координаты.

Открытое окно встревожило его так же, как и меня. Шолле попросил держать патрульную машину наготове и одновременно убрал руку, поддерживавшую меня. Мне пришлось схватиться за перила лестницы, ведущей ко входу.

«Проклятье», — подумал я, и теперь уже не было сомнений в причине моих слёз. Здесь я учил Юлиана завязывать шнурки. Здесь натягивал цепь на его велосипеде, когда она соскакивала.

Если воспоминания переполняли меня уже при виде обледенелой лестницы — что же случится через несколько секунд, когда я войду в гостиную?

Я обернулся и посмотрел через палисадник на дома напротив. В них тоже не горел свет, и всё же они сияли ярче, чем дом у меня за спиной.

Всё было так, как однажды объяснила мне Алина: мы познаём мир не глазами. Видеть нам позволяют чувства. И в этот момент мои чувства ощущали присутствие смерти.

— Жди здесь, — услышал я голос Шолле.

С помощью отмычки и фонарика ему удалось открыть входную дверь. Я твёрдо намеревался когда-нибудь сделать дом защищённым от взлома: использовать связи в полиции, вызвать мастера, устранить очевидные уязвимости окон и дверей. Но я, идиот, годами откладывал это, веря, что зло похоже на выигрыш в лотерею: случается только с другими.

Как же сильно можно ошибаться.

В конечном счёте слабым утешением было знание: никакая сигнализация не смогла бы предотвратить гибель моей семьи. Для Франка все замки я открыл лично.

— Ты оплатил счета за электричество? — крикнул Шолле из глубины дома.

Прежде чем я успел ответить, в коридоре зажёгся верхний свет. Никки всегда заботилась об экологии и задолго до того, как это стало нормой, оснастила дом энергосберегающими лампами; тусклый, неприятно жёлтый свет потянулся ко мне на улицу.

Я поставил ногу на первую покрытую ледяной коркой ступеньку и хотел подтянуться за перила, когда звук заставил меня застыть.

«Боже милостивый, что это?»

— Шолле?

Нет ответа.

Сначала я подумал, что ему стало плохо, и задался вопросом: что, чёрт возьми, могло спровоцировать такие рвотные позывы? Но потом понял, что эти высокие гортанные звуки не соответствуют грудной клетке Шолле.

Когда хрип усилился и следователь закричал от напряжения, я понял: он столкнулся с кем-то посторонним.

«Боже, что это значит?»

Звуки борьбы оборвались громким грохотом — словно кто-то опрокинул стеллаж. Последовал сильный удар, сотрясение от которого я почувствовал даже здесь, на улице. Затем Шолле взвыл от боли.

А потом случилось нечто ещё более пугающее: стало тихо.

Мгновенно.

Так резко, словно дом проглотил всю жизнь внутри себя одним вздохом.

 

Отправить