— Вина, — произнесла она.

Этому слову суждено было стать самым частым в ближайшие несколько минут. Напуганная до смерти женщина говорила очень тихо, мягким, чуть лихорадочным голосом, но слово «вина» она выплёвывала — иногда с яростью, часто с отчаянием, однако всегда громко и отчётливо.

— Он хочет открыть людям глаза. Повторял это снова и снова — и смеялся.

— Поэтому он сделал это с вами, Тамара? — спросил мужчина, которого я узнал как Стоя, хотя во время допроса тот изъяснялся куда осторожнее обычного. — Поэтому он удалил вам веки?

— Да. Чтобы я больше никогда не могла закрыть глаза на свою вину. На страдания, которые причинила людям.

— Зукер объяснил, что имел в виду?

— В чём именно я виновата?

— Да.

Шипение на плёнке стало громче, и лишь после долгой паузы его снова перекрыл голос Тамары:

— Да. Да, я знаю, в чём моя вина.

— В чём же?

Пауза. Долгое время слышался лишь щелчок поворотника, который включил Шолле.

— В чём, по мнению Зукера, вы виноваты, Тамара?

— Не только по его мнению.

— Что вы хотите этим сказать?

— Зукер прав. Я действительно совершила нечто ужасное. Обрекла других людей на страдания, которых можно было избежать.

— Каким образом? Что вы сделали?

Снова пауза — шипение прерывалось лишь гортанными всхлипами. Я закрыл глаза и живо представил, как Тамара сидит в полумраке с водолазной маской поверх заплаканных глаз и в отчаянии мотает головой.

— Я не хочу об этом говорить, — рыдала она.

— Почему?

— Мне страшно.

— Чего вы боитесь? Зукер под стражей, Тамара. Он за решёткой. Больше не причинит вам вреда.

Стоя, похоже, отодвинулся от микрофона — вероятно, встал, чтобы успокаивающе положить руку ей на плечо. Я не верил, что он зашёл так далеко, чтобы обнять её; на подобное сочувствие он был неспособен, даже если свидетельница в ту секунду отчаянно в нём нуждалась. Прошло немного времени, и голос Тамары зазвучал снова — чуть спокойнее.

— Не его.

— Простите?

— Зукер со мной закончил. Я его больше не боюсь.

— А кого?

— Он не один.

Я распахнул глаза и посмотрел на Шолле. Тот бросил на меня многозначительный взгляд, словно давая понять: сейчас мы приближаемся к кульминации.

— Что? Я правильно вас понял? — взволнованно спросил Стоя. — У него был сообщник?

Пауза. Шипение. Затем снова голос следователя:

— Тамара, прошу вас. Это очень важно. Только один вопрос на сегодня: кто помогал Зукеру?

— Нет, я не могу этого сказать. Не могу.

— Тамара, как мы сможем вас защитить, если не будем знать…

— Я не могу! — повторила свидетельница, повышая голос с каждым словом, пока не сорвалась на крик: — Выключите! Выключите эту штуку! Немедленно…

Запись оборвалась.

Шолле вынул кассету из магнитолы и подержал её двумя пальцами на уровне глаз.

— Запись сделана через несколько дней после того, как мы подобрали Тамару Шлир. Как и всех жертв, Зукер бросил её в месте, которое наши профайлеры называют «имеющим сексуальный подтекст». Первую женщину нашли во дворе бывшего борделя. Другую — прикованной к мусорному баку на парковке, облюбованной мужчинами по вызову. Тамаре удалось освободиться; её обнаружили в полнейшем шоке — она блуждала по лестничной клетке фабричного здания, где арендовали помещения несколько студий по производству порнофильмов.

«Насилие как суррогат удовлетворения», — пронеслось у меня в голове. Участок мозга, отвечающий за трезвый анализ, очевидно, функционировал лучше, чем зоны, ответственные за эмоции. Преступник калечит женщин, чтобы утолить сексуальную жажду. Вероятно, он получает оргазм, едва приставляя скальпель. Изнасилование — лишь эпилог.

— Как ты слышал, поначалу она была очень напугана, но пообещала дать показания и подтвердить их под присягой, если мы обеспечим ей защиту. Поэтому мы отвезли её на Шваненвердер, где она начала понемногу оттаивать.

— Кто? — спросил я хриплым голосом. — Ты хочешь знать, кто сообщник Зукера?

Он убрал кассету в карман куртки и крепко сжал руль обеими руками.

— Имени она так и не назвала. Была на грани того, чтобы расколоться, но потом случился срыв. В один день она просто сошла с ума: только кричала и начала разрисовывать стены. И знаешь, когда это началось?

Он без видимой причины прибавил газу.

— Именно в тот день, когда тебя перевели на Шваненвердер.

Я нахмурился, и Шолле примирительно поднял руку.

— Да, я знаю — это ещё не доказательство связи между Зукером и твоим делом. Но странно, не находишь? Стоит тебе появиться в нашем убежище, как она отказывается от показаний и замыкается в себе.

— Как? — продолжил я серию односложных вопросов, благодарный, что Шолле всё равно меня понимает.

— Как она могла узнать о тебе? Понятия не имею. Рот — человек чести, он не стал бы рассказывать ей о твоём прибытии. Персонал проверяют строже, чем сотрудников Секретной службы; за каждого я могу ручаться. «Крота» там нет. Но, как я уже сказал, это подозрительно. Так же подозрительно, как и то, что Зукер, похоже, имеет свои источники в тюрьме. Без телевизора, без газет, без интернета, в полной изоляции — и при этом прекрасно осведомлён о твоём деле, когда Алина его навестила.

Мне удалось осторожно кивнуть, не вызвав приступа тошноты. Постепенно я начал понимать цепь умозаключений Шолле.

Тамара боится помощника Зукера. Его ассистента. Её страх усиливается с моим появлением. Зукер знает все факты обо мне, Алине и Юлиане. А Алина в своём видении «обнаружила» связь между Юлианом и Зукером.

И всё же мне казалось слишком притянутым за уши выводить из этой мешанины улик, совпадений, эзотерических бредней и домыслов подозрение, что Франк Ламанн может быть тем самым человеком, которого так боялась Тамара.

Это не сходилось. Ладно, Франк удалял жертвам левый глаз с ловкостью, которой должен был где-то научиться. Но он годами был практикантом у ветеринара. Не у Зукера… Или всё же?

— Если меня не обманывает твой стеклянный взгляд, ты всё ещё скептичен, — сказал Шолле.

Подняв глаза, я заметил, что мы достигли района, который я назвал ему как пункт назначения.

— Могу понять, Цорбах. Но я же говорил: я сделал домашнее задание. Ты знал, что Франк носит контактные линзы?

— И?

— И угадай с трёх раз, кто выписал их ему много лет назад, — сказал Шолле и свернул на нашу улицу.

Меня пробрал холод.

Он остановился перед домом, который когда-то был моим жилищем, а теперь торчал пустым и тёмным, словно надгробие на кладбище моих грёз. Если не считать ошибок в перспективе и лишнего этажа, Тамара Шлир довольно точно изобразила наш дом в Рудовском Дёрферблике. Даже сарай для инструментов рядом с газоном — там, где я нашёл убитую жену, — на её рисунке стоял в правильном месте.

— Поверить не могу, — произнёс Шолле и включил дальний свет, чтобы лучше осветить заброшенное здание. Он одобрительно присвистнул. — Можешь объяснить, почему Тамара рисует ваш дом на стенах своей палаты?

Я покачал головой. Нет, не мог. Я понятия не имел, почему точно такая же картина годами висела над кроватью моего сына. Как не мог объяснить и того, почему в спальне Юлиана было распахнуто окно.

 

Отправить