Александр Цорбах

 

Я прижался щекой к холодному стеклу пассажирской двери. Ледяная поверхность проясняла мысли и остужала горящую голову. Я бы с удовольствием опустил стекло, будь я способен нащупать эту проклятую кнопку.

Спустя пару минут мы проехали мимо пляжа Ванзее, и я закрыл глаза. Пуля в голове изменила многое, но не мой взгляд на этот город. У большинства берлинцев вид этого пляжа пробуждает воспоминания о летних днях, громкой музыке, смеющихся детях и запахе солнцезащитного крема.

Я же, глядя на парковку, вспоминал тот день девять лет назад, когда за общественными туалетами мы нашли в коробке из-под переезда детский труп. В то время я ещё работал в полиции и оказался там случайно, за компанию с коллегой. Убийца выбросил жертву вместе с крупногабаритным мусором.

Мы нашли картонную коробку рядом со старым телевизором и двумя мешками отходов, содержимое которых и помогло нам выйти на преступника: сорокачетырёхлетнего учителя музыки. Он перехватил свою лучшую ученицу после урока скрипки и утащил в дачный домик на окраине Берлина. Прежде чем изнасиловать семилетнюю девочку, он связал её, используя технику «китайские качели»: жертва душит себя сама, и удавка затягивается тем сильнее, чем отчаяннее она пытается освободиться.

В ту ночь, глядя в открытую коробку, я пришёл к осознанию, твёрдому и непреложному, как закон природы: если кто-нибудь сотворит такое с моим ребёнком, я не пойду в полицию. Я не стану писать заявление, чтобы ублюдка арестовали. Я не буду ждать суда, на котором прокурор не сможет доказать умысел, а судьи дадут ему три с половиной года за «причинение смерти по неосторожности», решив, что насильник «случайно» затянул путы слишком туго.

Вместо этого я спущусь в подвал и заклею окна светонепроницаемой плёнкой. Обобью комнату звукоизоляционными матами и разложу на столе инструменты: фрезу по металлу, шуруповёрт, несколько бутылок с едким натром и полностью заряженный пневматический степлер. Рядом с железной койкой будет стоять аптечка и дефибриллятор — чтобы вернуть эту тварь с того света, если она решит отключиться раньше времени. Я найду преступника, притащу его в свой подвал и возьму правосудие в свои руки.

Разумеется, я понимал, что мои взгляды противоречат принципам правового государства. И даже сегодня, после того как «Коллекционер глаз» убил мою жену, похитил сына и оставил меня с пулей в голове, я всё ещё мог понять тех «гуманистов», что с пеной у рта приводят аргументы против смертной казни. Но теперь, когда мой сын, вероятно, уже гнил в земле, я жил в другом мире. И в этом мире существовало только одно правило: я должен выжить, пока не найду и не убью Франка.

Мои взгляды, вероятно, мало чем отличались от взглядов Шолле, который тоже плевал на закон, если чувствовал, что поступает правильно.

Например, я сильно сомневался, что доктор Рот одобрил бы то, как полчаса назад Шолле без спроса вывез меня из клиники. И хотя сейчас мне стало лучше и, кроме тупой боли за глазами, я почти ничего не чувствовал, я был явно нетранспортабелен. Тем более без инвалидной коляски, которую Шолле бросил на парковке после двух неудачных попыток запихнуть в багажник. К тому же, самое позднее через четыре часа мне нужно было принять лекарства, но это не помешало Шолле подписать мои документы на выписку.

Причиной стало то, что я узнал рисунок, который Тамара Шлир нацарапала на стене своей палаты.

Этого оказалось достаточно.

— Ты наверняка спрашиваешь себя, зачем я это делаю? — спросил Шолле, бросив на меня оценивающий взгляд, прежде чем снова уставиться на дорогу.

Насколько я мог вспомнить, это были первые слова, обращённые ко мне с тех пор, как он затащил меня на сиденье. Впрочем, возможно, я ошибался. Хоть мне и полегчало от холода стекла, сосредоточиться было трудно. Боль в голове постепенно уступала место свинцовой усталости — более глубокой и настоящей, чем медикаментозная тяжесть последних недель.

— Ладно, скажу тебе кое-что, хоть и не уверен, что до твоего мозга сейчас хоть что-то доходит, — Шолле коротко хохотнул. — А может, я говорю это именно потому, что ты в неадекватен, и потом смогу всё отрицать.

Он сделал паузу, включая поворотник.

— Я хочу извиниться, — пробормотал он.

Что, простите?

Мне удалось повернуть к нему голову, не завалившись набок.

«Ты подкарауливаешь меня в темноте, показываешь гримасу жертвы пыток, вытаскиваешь из больницы на мороз — и называешь это извинением?»

— Я тогда перегнул палку с «Коллекционером глаз», — сказал он. — Я правда думал, что это ты. Или что ты с ним заодно. А когда время начало поджимать, я обошёлся с тобой слишком грубо, знаю. Но ты и сам бывший коп, Цорбах. Ты знаешь, как делаются дела. Иногда, чтобы поймать поддонка, приходится делать то, что не попадёт в протокол. Это как в Афганистане, мужик. Сопутствующий ущерб. Когда мы боремся с психами, которые убивают наших детей, мы на войне, верно? А на войне гражданские жертвы неизбежны, если хочешь мира.

Будь у меня силы, я бы возразил, что между нашими взглядами пролегает тонкая, но решающая грань. Одно дело — мстить доказанному убийце, такому как Франк, который лично признался мне в содеянном. И совсем другое — пытать человека по одному лишь подозрению.

Мой взгляд скользнул к ключу зажигания. На брелоке, в духе тонкого полицейского юмора, болтался пластиковый человечек в тюремной робе с висельной петлёй на шее. Мы наехали на выбоину, и повешенный качнулся, как маятник.

— Как ты знаешь, я сам потерял сына, — сказал Шолле своим пафосным тоном из серии «у меня не было другого выбора».

Я понимающе кивнул, лишь бы он не начал снова рассказывать историю про свою бывшую русскую жену. Он познакомился с ней, когда та была проституткой, вытащил из борделя и женился. В благодарность она позже похитила его сына и увезла в Ярославль. Поскольку тогда он проигнорировал чутьё и позволил ей поехать одной, сегодня Шолле без колебаний слушал свои инстинкты.

— Тогда речь шла о моём сыне, Цорбах. Сегодня — о твоём. Скажу прямо: мне плевать на Алину и Зукера. Но раз я облажался, раз Франк был у меня на блюдечке, а я его упустил, я должен это исправить, понимаешь? Я хочу помочь тебе прикончить убийцу твоего сына.

Он посмотрел на меня, ища в моём лице хоть искру понимания.

— Я не сидел сложа руки, пока ты валялся под капельницей, — продолжил Шолле. — Стоя, конечно, присвоил делу Зукера высший приоритет, потому что думает выслужиться. Ты же знаешь эту канцелярскую крысу. Он хороший коп, но думает только о карьере. С Зукером преступник уже был в СИЗО, а от Франка — ни слуху ни духу. Одно свидетельство Тамары — и наш провал с «Коллекционером глаз» стал бы прошлогодним снегом.

Я закрыл глаза, надеясь унять тошноту, подступившую на последнем повороте.

— Но я брал сверхурочные и не отступал от дела «Коллекционера глаз». И хочешь знать, что я выяснил?

Я коротко моргнул, что Шолле ошибочно принял за согласие.

— Что бы там ни наплела тебе Алина, полагаю, она права. Связь существует.

Я заставил себя снова открыть глаза.

— Сейчас я тебе кое-что поставлю. Слушай внимательно.

Шолле выудил из внутреннего кармана куртки аудиокассету и вставил её в магнитолу. Запись была отвратительного качества, звук искажён; она шипела и трещала, словно её многократно перезаписывали, что лишь усиливало ужас, охвативший меня при звуках этого ломкого голоса.

 

Отправить