Спустя день после появления Тамары Шлир на свет её родители всерьёз обеспокоились: откроет ли их прелестная дочь когда-нибудь глаза? Спала ли она, кричала или неумело искала материнскую грудь — Тамара, за редким исключением, крепко сжимала веки. Казалось, младенец наотрез отказывался смотреть на этот холодный мир, в который её так бесцеремонно вытолкнули. Конечно, эта тревога, как и многие страхи молодых родителей, была напрасной: уже через несколько часов, закатив истерику во время пеленания, девочка наконец распахнула глаза и одарила родителей таким укоризненным взглядом, что те прослезились от счастья.

Тогда, тридцать два года назад, никто и помыслить не мог, что действительно настанет день, когда Тамара пожалеет, что вообще увидела свет; пожалеет в самом буквальном смысле этого слова, ибо муки, выпавшие на её долю, превосходили всё, что можно вообразить.

Как я узнал позже, мучитель Зарин Зукер не просто лишил её воли к жизни и большей части рассудка; этот «офтальмолог» отнял у неё саму возможность отгородиться от мира, срезав ей веки перед тем, как часами насиловать.

— Она не может моргать, — произнёс Шолле, постучав пальцем по экрану, на котором изуродованное лицо Тамары несколько секунд назад вновь растворилось в темноте.

Ранее он пояснил, что в ближайшие часы нас «никто не потревожит», так как он отправил на перерыв охрану, обычно дежурившую в этом коридоре.

— Её зовут Тамара Шлир. Она не выносит света, ты только что слышал её крик. Поэтому она сидит день и ночь в темноте своей палаты, а врачи наблюдают за ней через камеру ночного видения.

Говоря это, Шолле снова включил свет в коридоре и развернул моё инвалидное кресло так, чтобы с жалостливой ухмылкой заглянуть мне в лицо.

— Именно поэтому ей приходится круглосуточно носить очки для плавания — чтобы защититься от пыли. Не самое приятное зрелище, да? — Он снова ухмыльнулся. — Но, честно говоря, ты выглядишь не намного лучше, Цорбах.

— Ч-что те-бе от ме-ня? — прохрипел я, не в силах выговаривать слова чётче.

— Вопросы здесь задаю я, приятель.

Его взгляд задержался на одежде, лежащей у меня на коленях.

— Как погляжу, у тебя ещё осталось достаточно сил, чтобы планировать побег. Не ожидал, но спасибо, что сам прикатил мне в руки. Сэкономил время, а то я как раз собирался снова тебя навестить. — Он искал моего взгляда. — Один, без Стоя и твоего доктора Рота.

Я хотел недоумённо нахмуриться, но головная боль внезапно вспыхнула с такой силой, что всё тело сковало судорогой.

— Да ладно тебе, Цорбах. Хватит уже разыгрывать невменяемого калеку. Эта роль тебе не идёт.

Я покачал головой, отчего боль стала только невыносимее.

— Не притворяйся. Я прекрасно видел, что ты ломал комедию в палате. И, по всей видимости… — он приподнял ботинок и уронил его мне на колени, — …я снова оказался чертовски прав. Куда же ты собрался?

— Н-не з-знаю, — сказал я правду, и часть моего сознания задалась вопросом, к чему вообще этот странный разговор. При нашей последней встрече Шолле пытался прижать мою голову к раскалённой плите, полагая, что я и есть «Коллекционер глаз».

— Что такого шепнула тебе Алина, что ты решил сбежать посреди ночи?

Боль стала настолько сильной, что мне пришлось закрыть глаза.

— Оставь эти кривляния, — запротестовал Шолле. — Я уверен, до твоего мозга доходит гораздо больше моих слов, чем ты готов признать. Так что слушай меня очень внимательно. Я знаю, ты считаешь меня ублюдком. Но даже если это и выглядит так, в этот раз я вернулся не для того, чтобы издеваться над тобой. Я полицейский.

Я прищурился.

— А это значит, что моя работа — ловить плохих парней. Да, признаю, не всем нравятся мои методы. Но мне важен только результат. Если я чувствую, что могу спасти жизнь, я готов выбить из подозреваемого всё дерьмо…

«Или сжечь ему лицо».

— …даже рискуя тем, что он окажется невиновен, — подтвердил он мою невысказанную мысль. — Синяк заживёт. А вот это… — он шлёпнул мясистой ладонью по монитору рядом с нами, — …эти раны на той женщине не заживут никогда.

Только сейчас я заметил у него в руке пульт. Изображение на мониторе стало контрастнее, и я смог разглядеть Тамару: она стояла у стены в изголовье своей кровати, спиной к камере.

— Тамара Шлир не может распределять слёзную жидкость по роговице, Цорбах. Ты знаешь, что это значит?

Я рефлекторно моргнул.

— Каждые два часа приходит медбрат и закапывает ей глаза. Каждые два часа! — Шолле сунул мне под нос два пальца. — Этот ублюдок так искромсал мышцы вокруг глаз, что ей невозможно вживить искусственные веки. Она больше никогда не сможет проспать ночь целиком, и, вероятно, даже этих двух часов не хватит, чтобы спасти её от слепоты. Теперь ты понимаешь, почему я должен с тобой поговорить? — Он сверлил меня взглядом. — Просто забудь всё, что было между нами, и посмотри на это ещё раз.

Шолле снова развернул меня к экрану.

— Алина сейчас, вероятно, в лапах того же зверя, что истязал эту женщину. Ты это понимаешь? Если ты хоть что-то знаешь, скажи. А если не можешь говорить, напиши или нарисуй хоть ногами, но сделай что-нибудь, чтобы мы могли наконец прикончить эту тварь. Доходит до твоего пробитого черепа?

Я медленно кивнул, не сводя глаз с силуэта Тамары. Её тело казалось неподвижным, как у манекена, и только правая рука парила на уровне головы, будто она пыталась что-то стереть со стены.

— Ч-что о-на там де-лает? — спросил я.

— Ну, это сложно объяснить. Лучше взгляни сам.

Шолле снова погасил свет и подкатил меня вплотную к экрану. Прошло некоторое время, прежде чем я разглядел предмет в руке Тамары.

— К-кисть? — спросил я, по-прежнему не в силах связать больше одного слова.

— Фломастер, — поправил Шолле. — Она изрисовывает все стены. Вместо того чтобы дать показания и упечь Зукера за решётку, она целыми днями занимается наскальной живописью.

— Ч-что?

— Хочешь знать, что она рисует?

Шолле пододвинул меня ещё ближе.

— Мы понятия не имеем, приятель.

Он снова нажал кнопку на пульте, и на экране появился рабочий стол компьютера. Врачи, очевидно, могли выводить на монитор любые медицинские карты. Шолле открыл папку с названием «Tamara_Schlier_Pics» и увеличил фрагмент изображения.

Когда я понял, «что» он хочет мне показать, первым порывом было отвернуться. Но я сделал обратное. Я чувствовал себя свидетелем аварии, который мечтает оказаться где угодно, лишь бы не здесь, но настолько заворожён ужасом, что не может отвести глаз.

— Похоже на детский рисунок, — пояснил Шолле без всякой на то нужды.

Я с первого взгляда понял, что изображали эти неуклюжие штрихи на белой штукатурке. Двухэтажный дом с шестью окнами был нарисован с теми же характерными искажениями пропорций, какие видишь на картинках, висящих на холодильниках в семьях с маленькими детьми. Наивный рисунок: слишком большое сияющее солнце над скатной крышей и входная дверь, не доходившая даже до груди членам семьи из трёх человек, стоящим на схематично набросанном газоне.

— Она рисует этот дом почти без остановки. Закончив один, начинает новый, все стены им покрыты. Сначала мы думали, она изображает здание, в котором Зукер её пытал, но…

— Я з-знаю е-го, — перебил я его, одновременно пытаясь подавить рвотный позыв.

— Ты его знаешь?

Я кивнул, и Шолле недоверчиво наклонился ко мне.

— Мы сверили все доступные нам данные по Берлину и не нашли совпадений.

— Н-но я з-знаю.

— Ладно. И где он находится? — Шолле выглядел так, словно хотел меня встряхнуть. — Адрес можешь назвать?

Да. И, видит Бог, я хотел бы, чтобы это было не так.

Этот дом, который Тамара в темноте царапала на стене своей больничной палаты, я видел в своей жизни бессчётное количество раз.

 

Отправить