Прошло всего три минуты, а я уже взмок — хотя добрался лишь до середины комнаты. Инвалидное кресло было лёгким и манёвренным, и всё же я продвигался мучительно медленно. Моё уважение к паралитикам росло с каждым сантиметром. В моём распоряжении была только одна рука: меня невольно сносило в сторону, и приходилось поправлять курс, перенося вес на бесполезную правую половину тела. Правая рука казалась свинцовой, зато голова — удивительно ясной.

От непривычного напряжения кровь слишком быстро неслась по жилам, но боль не усилилась — лишь сменила форму. Если в предыдущие дни она была пронзительной и туманной, то теперь сгустилась в тупую, вязкую кашу, которая при каждом движении головы перекатывалась внутри черепа. Как ни странно, так её было легче терпеть: мне казалось, будто я лучше контролирую эту субстанцию. Стоило сделать передышку — и боль отступала.

На полпути — я только что обогнул кровать и бесполезный столик для посетителей — я вспомнил снегопад, за которым наблюдал из окна последние дни, и понял, что одет для своей затеи неподходяще: босиком, в пижаме-двойке.

— Куда ты собрался? — услышал я тихий голос.

Это был не шёпот — скорее крик, который долетает до тебя глухо, потому что голова у тебя под водой. Мой воображаемый сын воспользовался тем, что болевой порог снизился, и снова прорвался в моё сознание.

Вспоминая часы перед окончательной катастрофой, я склонен излагать мысли и впечатления хронологически и упорядоченно. На самом деле в моём мозгу на тонких нитях висели миллионы мыслей, а сознание напоминало игривую кошку: она тянула и дёргала их когтистыми лапами. Большинство нитей безнадёжно спуталось, лишь немногие уцелели, и потому хаос в голове редко обретал смысл. Я думал о дождевых червях, пьяно лежащих в рюмке со шнапсом; гадал, который сейчас час в Чили; вспоминал, почистил ли кто-нибудь аквариум в моей детской — пока вдруг снова не осознавал, зачем я, сидя в инвалидном кресле, качусь по больничной палате. Моменты помрачения сменялись вспышками просветления, когда я мог принимать поразительно чёткие решения, — пока не возвращались боль или хаос. Или мой мёртвый сын.

— Останься со мной, папочка. Пожалуйста!

Я понял отчаянную попытку Юлиана удержать меня от моего «плана» — хотя слово «план» слишком громкое для моих жалких потуг. Я просто хотел выбраться отсюда, толком не зная, где находится это «здесь» и как я, тяжёлый инвалид, сумею преодолеть меры безопасности этого учреждения. Впрочем, я знал хотя бы цель — пусть и не дорогу к ней. Я хотел вернуться в свою квартиру в Кройцкёльне, к компьютеру и мобильному телефону. Я должен был наконец начать то, что откладывал слишком долго: поиски Франка. Если большинство мыслей были спутанными и хаотичными, то одна возвышалась над тёмным океаном души твёрдо и незыблемо, как гранитная скала: я найду и убью Франка — убийцу моего сына.

— Но я не умер, папочка. Не бросай меня, пожалуйста, — умолял голос Юлиана, а я зажимал уши.

— Нет. Ты умер. К сожалению.

Не знаю, думал ли я об этом всерьёз, но я чувствовал это как непреложную истину: моего сына больше нет. Если Алина намеревалась подарить мне надежду, ей это не удалось. Трагедия превратила меня в реалиста: я больше не верил в её особые способности. А если бы и верил… Последние мысли Зукера, которые она якобы уловила в своих видениях, — «Но, возможно, это и правда справедливое наказание за мою вину. Возможно, мне следовало Юлиана…» — лишь укрепляли мою уверенность: Юлиан давно убит, а тело просто ещё не найдено. В точности как предсказывал Франк — на случай, если мы попытаемся инсценировать мою смерть. Но какая связь была между Зукером и «Коллекционером глаз»?

Левую руку свело судорогой, и мне пришлось остановиться, прежде чем я снова смог толкать упрямую коляску.

Оглядываясь назад, я понимаю: я вёл себя как в детстве — когда хотел удивить родителей тем, что в одиночку затащил в подвал только что доставленный бельевой сундук. Мне было двенадцать; я принял доставку, пока папа и мама были на работе. Когда они вечером вернулись домой, сюрприз удался — хотя и не так, как я планировал. Паркет, по которому я тащил сундук, переоценив силы, оказался исцарапан и расщеплён, а само чудовище так и не добралось до прачечной, намертво застряв в дверном проёме.

Сегодня я стал старше, но не умнее. Я больше не надрывался с сундуком — я боролся с другим громоздким предметом, который давно перестал меня слушаться: с собственным телом.

«Воля может сдвинуть горы, — подумал я, чувствуя испарину на лбу и снова толкая резиновое колесо вперёд. — …а безумие — инвалидные коляски».

Я хотел убить Франка, и эта жажда мести, вероятно, подпитывалась ещё одной тёмной эмоцией — тревогой за Алину. В ту секунду я ещё не хотел признаться себе, что после смерти сына в мире может существовать что-то важное для меня. Я счёл бы это предательством по отношению к Юлиану. Возможно, подсознание само решило искать подругу — в том числе потому, что я догадывался: она и тот зловещий Зукер были точкой пересечения, где сходились пути зла.

— Нет, папочка, ты ошибаешься, — заклинал меня голос сына. — Я жив, просто в другом мире. Не уходи: я покажу тебе, как ко мне попасть, чтобы…

Я наклонил голову вперёд, и волна боли стёрла незаконченную фразу Юлиана с доски моего сознания. Когда я снова поднял взгляд, то на мгновение удивился обстановке. С такого ракурса я ещё ни разу не рассматривал палату.

С момента ранения у меня напрочь пропало чувство времени; возможно, прошли недели, пока я лежал в кровати, не обращая внимания на окружающее, слишком занятый внутренним миром. Внешняя реальность находилась за звуконепроницаемым матовым стеклом. Вероятно, это было частью защитного механизма мозга — не присматриваться ни к чему. Стоило бы мне задуматься об искусственных цветах на столике или о накрахмаленном белье — и пришлось бы признать ещё один факт: до позавчерашнего дня я регулярно справлял нужду под изучающим взглядом медсестры, которая после унизительной процедуры мыла жидким мылом сначала мой зад, а потом пенис.

Шкаф у стены я видел часто, но никогда по-настоящему его не воспринимал. Открыв его сейчас впервые, я ожидал найти там максимум купальный халат и махровые тапочки — и был ошарашен, увидев аккуратно сложенную одежду, которая была на мне в день моего неудачного самоубийства: вытянутые джинсы, армейско-зелёную водолазку, утеплённую куртку-пилот и старые ботинки «Тимберленд». Рубашка и брюки висели, расправленные на металлических плечиках под прозрачной плёнкой; кто-то не поленился сдать их в химчистку. Если на ткани и оставались частички моего мозга или черепной кости, теперь это уже было не определить.

Я схватил куртку и положил её на колени. Сверху поставил ботинки. О свитере можно было забыть: одно только представление о том, как я буду пропихивать перебинтованную голову через узкий ворот, выступало потом на лбу.

Спустя целую вечность — и множество путаных мыслей — я открыл дверь палаты и задом выкатился в коридор.

Коридор тонул в полумраке, освещённый лишь несколькими ночниками, встроенными в плинтусы через равные промежутки. Если здесь и был датчик движения, то моей коляской я пока не пересёк ни одного светового луча. Я слышал гудение — как у старого холодильника, — и шум вентиляции.

Рискуя устроить землетрясение средней балльности в собственной черепной коробке, я поднял взгляд в поисках камер. Но всё, что заметил, — незакрытые трубы отопления и открытый пучок кабелей.

«Нет камер — нет удачи», — бессмысленно подумал я и покатил вперёд. Решение свернуть налево я принял инстинктивно — возможно, потому, что узкий коридор в ту сторону казался короче. Табличек «Выход» нигде не было видно — даже пиктограммы аварийного выхода.

«Как больному выбраться из этого больного дома?» — подумал я и превратил фразу в подобие считалочки, которую упрямо бормотал себе под нос, пока левую руку всё сильнее сводило судорогой. В последние дни я перекатывался максимум от кровати к окну, а теперь должен был заставить колымагу под моей задницей выполнить крутой правый поворот: коридор впереди уходил под прямым углом.

Я перенёс вес тела и завернул за угол. Резиновые колёса коляски скрипнули, как новые кроссовки в спортзале. Я преодолел не больше десяти—пятнадцати метров, но радовался так, словно только что первым пересёк финишную черту Нью-Йоркского марафона.

«Десять метров за спиной — никого нет за мной», — подумал я, пытаясь себя подбодрить. Но вскоре сквозь чащу бессмысленных размышлений пробилась угрожающая мысль:

«Что это, чёрт возьми, такое?»

Два из трёх ночников на этом участке коридора перегорели, поэтому я не сразу заметил препятствие, на которое катился. Теперь его невозможно было не увидеть: посреди прохода высилась тёмная, слабо мерцающая стена.

Я был настолько ошеломлён, что забыл притормозить. Пол здесь шёл под лёгким уклоном, и я набирал скорость. Способность соображать, напротив, будто притормозила: во всяком случае, я опознал широкоэкранный телевизор только тогда, когда остановился прямо перед ним.

Прибор был чёрным — но не выключенным. Темнота на его поверхности была слишком светлой и неравномерной.

Я подкатился так близко, что мог положить руки на непыльный экран. Под кончиками пальцев затрещало статическое электричество, и я моргнул.

На мгновение я спросил себя: не галлюцинация ли это и не остался ли я в палате? Но именно эта мысль дала мне понять, что я не в иллюзорном мире. Сумасшедшие не рефлексируют о своём состоянии.

Я подался вперёд и попытался истолковать тени в телевизоре. Потребовалось время, чтобы сложить оттенки серого и чёрного в узнаваемое изображение кровати.

«Какой псих снимает палату?» — спросил мой мозг, которому, похоже, нравилось думать рифмами.

Комната на экране казалась пустой: я никого в ней не различал, как ни старался. И всё же не мог отвести взгляд. Я таращился, как человек, вглядывающийся в бесконечную пустоту Вселенной в ожидании падающей звезды, — не зная, на какой точке сфокусировать глаза, чтобы ничего не упустить. Ничего не происходило, мой рассудок снова грозил отключиться… как вдруг ударила молния.

Экран вспыхнул, словно в комнате взорвалась напалмовая бомба, и я инстинктивно закрыл глаза локтями. Одновременно за стеной пронзительно, как раненый зверь, закричал кто-то — моля об избавлении от мук.

Всего полсекунды — не дольше, — прежде чем снова стало темно и крик оборвался. Но этой короткой вечности хватило, чтобы полностью меня уничтожить.

Я начал смеяться от ужаса, и в то же время мочевой пузырь потребовал опорожниться. Не только мысли — даже реакции тела потеряли всякий смысл. Но как я мог переварить образ женщины, который внезапно, без предупреждения, материализовался в ярком свете на экране — чтобы навсегда остаться на моей сетчатке? Женщина с широко раскрытыми, кровоточащими глазами под плотно прилегающей маской для ныряния. Женщина, которая, скаля зубы, хохотала — как безумная.

«Это не сон, — подумал я. — Это ужасная реальность. И она орёт на тебя. Она кричит тебе в лицо и показывает источник всей боли».

Почти одновременно за моей спиной раздался голос Шолле. С улыбкой он спросил:

— Хочешь ещё раз увидеть Тамару Шлир?

 

Отправить