Александр Цорбах

 

— Он спит? — Стоя.

— Он вообще нас слышит? Может нас понимать? — Шолле.

— Да, и даже очень хорошо. Но ответов от него лучше не ждите. — Рот.

Было незадолго до полуночи, и я больше не оставался наедине со своей болью. В комнате находились двое полицейских и врач, и все они говорили обо мне в третьем лице, словно меня здесь не было. Впрочем, учитывая то, какое зрелище я собой представлял, едва ли я мог их за это винить. Я бы и сам не стал пытаться завести беседу с человеком, который скрючился в позе эмбриона на пропитанной потом простыне и, широко раскрыв глаза, таращился на батарею.

Чего не знали ни Шолле, ни Стоя — и о чём Рот мог лишь догадываться, — так это того, что в таком положении мою головную боль было переносить чуточку легче. Да и в целом моё состояние, казалось, улучшилось с тех пор, как Рот перестроил радиоприёмник. Внутреннее беспокойство, охватившее меня около трёх часов назад, когда я услышал ведущего, немного отодвинуло на задний план пронзительную пульсацию под черепной коробкой — притом что Рот ещё не успел сделать мне вечерний успокоительный укол.

— Ладно, Цорбах, — сказал Стоя и подошёл к моей кровати так, что я смог увидеть его ботинки на шнуровке — слишком тонкие для этого времени года. С их шнурков на пол капала грязная талая вода. — Как мы все знаем, ты сейчас не самый разговорчивый собеседник. Но я должен задать тебе пару вопросов. Доктор говорит, что кивать или мотать головой тебе может быть больно, так что я прошу тебя просто моргать, хорошо? Один раз — «да», два раза — «нет». Справишься?

Я моргнул один раз, и Стоя начал допрос:

— Когда Алина была у тебя, она говорила о некоем Зарине Зукере?

Я просигнализировал ему: «Да».

— Она рассказала тебе, что узнала во время сеанса шиацу?

Мои веки дрогнули один раз, и Шолле где-то за пределами моего поля зрения издал торжествующий звук:

— Видишь, сработало.

Стоя простонал, и его голова исчезла из моего поля зрения.

— Ты можешь, пожалуйста, ненадолго заткнуться или выйти? — прошипел он. — Ничего не сработало.

— Но почему? Я же знал, что она размякнет, когда увидит Цорбаха.

— Не неси чушь. Это была чистой воды злобность с твоей стороны, а не стратегия.

— Чепуха.

— Чепуха? Я скажу тебе, что такое чепуха, — яростно зашептал Стоя.

Я удивился, насколько хорошо вдруг заработали мои чувства. Ненависть не давала фитилю моей жизни угаснуть. Страх и опасность, очевидно, заставили его разгореться ярким пламенем. Я мог разобрать почти каждое слово.

— Чепуха — это то, что никого из нас не было рядом, когда она говорила с Цорбахом. Ты терпеть не можешь Алину и затащил её сюда совершенно неподготовленной только ради того, чтобы шокировать. Этим ты не только поставил под угрозу прикрытие Цорбаха, но и добился того, что её свидетельские показания теперь застряли в его простреленной башке. Так что сделай мне одолжение: заткни пасть и не перебивай меня больше. Здесь и так всё чертовски сложно.

— Што-шлу-чи-лось?

Я заметил, как все присутствующие вздрогнули. Очевидно, никто не ожидал, что я смогу самостоятельно приподняться в постели и заговорить. Меньше всех — я сам.

— Очень хорошо, очень хорошо, — сказал доктор Рот и быстро подошёл к кровати, чтобы пощупать мой пульс. — Как вы себя чувствуете?

«Хреново», — подумал я, но не хотел тратить энергию на ругательства, поэтому произнёс только:

— Алина?

Стоя и Шолле коротко переглянулись, словно не зная, кому из них сообщать дурную весть. Затем вперёд выступил Стоя:

— Три часа назад в дежурную часть поступил странный звонок. Владелец пивной сообщил, что у него исчез посетитель. Мы предположили банальный уход без оплаты, но когда прибыли патрульные, хозяин рассказал, что женщина была слепой, ещё ничего не пила и оставила свою собаку одну у барной стойки. Через некоторое время хозяин удивился, почему слепая не возвращается из туалета. Когда он пошёл проверить, то обнаружил взломанную заднюю дверь. И это только начало истории: когда он вернулся в зал, чтобы позвонить в полицию, собака тоже внезапно исчезла. Прибыли криминалисты, осмотрели кабинку туалета и нашли следы борьбы. А на допросе хозяин сказал, что слепая называла своего пса Том-Томом.

Стоя тяжело выдохнул.

— Мне жаль, но мы вынуждены исходить из того, что твою подругу похитили.

Я оценил то, что главный следователь не стал ходить вокруг да около. Во-первых, потому что я не мог предугадать, как долго ещё буду способен концентрировать внимание, прежде чем в глазах снова потемнеет или вернётся боль. Во-вторых, потому что исход похищения решается в первые двадцать четыре часа. Из своего опыта полицейского психолога я знал, что в этой начальной фазе ситуация «преступник — жертва» всё ещё хаотична и дезорганизована. Обе стороны должны приспособиться друг к другу, жертву ещё нужно доставить в конечное место назначения. Именно здесь совершается большинство ошибок, которыми можно воспользоваться, чтобы найти преступника и освободить заложника.

— Всё это произошло вскоре после того, как она навестила тебя, Цорбах, — Стоя посмотрел на меня. — Поэтому я должен спросить: говорила ли она тебе, что чувствует угрозу со стороны Зарина Зукера?

Нет, не напрямую. Я обдумывал, как лучше ответить. Алина говорила о похищении женщины, которое должно произойти в общественном туалете под звуки работающего радио. Но ведущий оговорился, и поэтому Алина исходила из неверной даты. Кроме того, она полагала, что жертвой станет бывшая пациентка этого Зукера. Однако с учётом нынешних обстоятельств всё это уже не имело значения, поэтому я моргнул «да». Затем попытался сформировать фразу пересохшими губами, но потерпел неудачу уже на первых двух словах:

— Как-мог-ло?..

— Как это могло случиться? — услышал я вмешательство Шолле. — Зукер, этот подонок, вчера вышел на свободу. Наружное наблюдение потеряло его след шесть часов назад на вокзале Александерплац, когда он в конце платформы спрыгнул прямо перед подходящим поездом и убежал в туннель метро.

— Пресса нас сожрёт, — добавил Стоя. — Но ты и сам прекрасно знаешь, что у нас нет ни средств, ни людей, чтобы следить за каждым психом в Берлине. С тех пор как отменили ретроактивное превентивное заключение, нам приходится нянчиться с четырьмя педофилами, о которых мы точно знаем, что они возьмутся за старое.

Я открыл рот, чтобы утвердительно хмыкнуть, но всё, что из меня вышло, — нить слюны, стекшая по подбородку.

— Боюсь, вам пора заканчивать, господа, — услышал я голос Рота.

Только сейчас я заметил, что мои глаза уже закрылись. Удивительно, но разговор не столько волновал меня, сколько утомлял.

— Ты знаешь, почему Алина хотела скрыть от нас информацию о Зукере? — спросил Стоя.

Я моргнул один раз и оставил веки закрытыми. Большую часть того, что рассказала мне Алина, я в первый момент её повествования вообще не понял. Лишь позже, когда услышал радиоведущего, её слова всплыли в памяти и внезапно обрели ужасный смысл.

— Почему? — спросил Шолле. — Почему Алина не захотела говорить с нами?

«Потому что она нащупала связь между Зукером и Юлианом», — подумал я и именно по этой причине промолчал.

Алина считала, что офтальмолог знает что-то о моём сыне, что он якобы мучается чувством вины.

«То, что случилось с Юлианом, — моя вина» — или что-то в этом роде. Таковы были его последние мысли, которые она почувствовала во время сеанса. Кроме того, если я правильно понял Алину, какая-то женщина склонилась над умирающим врачом и употребила слово «вознаграждение за находку», что, по мнению Алины, могло указывать на то, что Юлиан всё ещё жив.

«Или что его труп был найден», — возразил бы я, если бы в тот момент был в состоянии выразить свои убеждения.

Как я узнаю позже, Алина разрывалась, не зная, можно ли передавать информацию Стоя, потому что боялась разорвать цепь грядущих событий. Арест Зукера уберёг бы от беды ещё одну жертву, но мог привести к тому, что хирург никогда не выведет полицию на «женщину с вознаграждением», которая, как и сам глазной врач, похоже, знала что-то о судьбе Юлиана.

— Я-дол-жен-с-пать, — солгал я и повернулся на бок.

Уровень боли снизился, и если я не буду осторожен, то, возможно, впервые за несколько недель провалюсь в дремоту без приёма седативных. Чтобы этого не допустить, мне нужно было лишь думать об Алине и о том, что с ней, возможно, делают в этот самый момент. Одно только это представление удерживало меня в бодрствовании.

Так что я притворился спящим и боролся с тягой истощения, которая хотела утащить меня вниз, в другое состояние сознания, пока полицейские не оставили попытки задавать мне новые вопросы и наконец в сопровождении доктора Рота не покинули палату.

Тогда я выждал полчаса, лопаясь от нетерпения, а затем откинул одеяло и подтянул к себе инвалидное кресло.

 

Отправить