Алина Григориева

 

— Итак, теперь вы наконец знаете всю правду, — сказал Рот и щелчком мыши остановил запись на компьютере.

Они снова сидели в кабинете психиатра: Алина больше не могла выносить пребывание в палате. Сжимать неподвижную, пугающе худую руку Цорбаха, не чувствуя в ней ни капли жизненной силы, было почти страшнее, чем весть о его смерти. Смерть по крайней мере означала бы конец мучений. Теперь же ей предстояло не только осознать его «воскрешение», но и принять, что за последние недели с ним, возможно, произошло нечто худшее, чем гибель.

— Можете проиграть ещё раз? — попросила Алина, и Рот исполнил просьбу.

Они слушали запись телефонного разговора — полиция предоставила её Роту для терапевтических целей — уже в четвёртый раз. Как только Цорбах будет в состоянии, ему предстоит с помощью этой записи проработать последние секунды жизни сына.

Как и три раза до этого, Алина вздрогнула, когда Франк Ламанн произнёс те самые цифры, которые незнакомец прошептал ей на ухо на улице.

— Тринадцать. Десять. Семьдесят один.

Значит, это не было плодом воображения, как она пыталась себя убедить. Её пробрал озноб при мысли, что голос мужчины, показавшийся таким знакомым, возможно, принадлежал тому же человеку, который сейчас на записи выдвигал извращённые требования:

— Ты любишь Юлиана больше жизни?

— Да.

— Тогда докажи.

— Я должен застрелиться?

— У вашего друга не было выбора, — прошептал Рот, пока запись продолжалась.

— Приставь ствол к левому глазу и нажми на курок. Как, теперь понимаете суть нашего отвлекающего манёвра? — спросил психиатр в паузе, которую сделал Франк.

Алина кивнула.

— …если у меня по какой-либо причине возникнут сомнения в твоей смерти, я казню Юлиана, и ты никогда не найдёшь его тело. Тогда ты будешь искать не сына, а лишь бездушную оболочку, и хоронить будет нечего. Рыба всё ещё бьётся в моей сети. Я всё ещё могу дать полиции подсказки, как найти Юлиана. Подсказки, которые спасут ему жизнь. Ты меня понял?

Алина начала потеть; внезапно возникло острое желание расчесать всё тело. Она подняла руку, и Рот понял сигнал — остановил воспроизведение.

— Вы понимаете, что всё было напрасно? — спросила она.

— Что вы имеете в виду?

— Шарада раскрыта. Вам больше не нужно держать Цорбаха под замком. Вчера кто-то вскрыл его гроб, и мы знаем кто.

Рот шумно втянул воздух.

— Нет, мне это не было известно. Но я предполагал нечто подобное. Полиция ждёт знака жизни от Юлиана уже семь недель. Лично я спустя столько времени на хорошие новости не рассчитываю. Это было бы чудом. Круг посвящённых узок, но врачи военного госпиталя и операционная бригада, разумеется, знали, что господин Цорбах не умер тогда на их столе.

Алина разжала правую ладонь, в которой сжимала смятый носовой платок. Затем снова стиснула кулак.

— Перемотайте вперёд.

Рот повиновался, и Алина снова устыдилась облегчения, нахлынувшего, когда она услышала голос мальчика. Что бы ни случилось с Юлианом — он не задохнулся в тайнике. Цорбаху удалось. Не было никакой судьбы, никакого предопределения. А если и было — он изменил его ход.

Вопрос лишь в том, к лучшему или к худшему.

Она подняла руку, чтобы окончательно остановить запись, и встала, сама не зная зачем. Сидеть было невозможно — слишком взвинчена. Злая и печальная одновременно.

— Если бы мой мозг не был так зверски перегружен, я бы врезала вам по морде и разнесла эту халупу криком. Но чего нет, того нет — хотя всё ещё может случиться. А пока я не успокоилась, ответьте на простой вопрос: он когда-нибудь поправится?

Она проигнорировала просьбу Рота сесть и приложила ладонь к уху, словно плохо слышала.

Рот вздохнул.

— По сути, физически господин Цорбах находится в очень хорошем состоянии.

Алина покрутила пальцем у виска.

— Это шутка?

— Нет. О том, насколько хорошо он себя чувствует, можете судить уже по тому, что я психиатр, а не нейрохирург, фрау Григориева. Проблемы вашего друга носят психический, а не физический характер.

— Разве вы не говорили, что Алекс пустил себе девятимиллиметровую пулю в голову?

— Да.

— Для меня это звучит весьма физически.

Рот коротко хмыкнул в знак согласия.

— Возможно, вы слышали о парагвайской футбольной звезде Сальвадоре Кабаньясе — ему выстрелили в голову с близкого расстояния в ночном клубе Мехико. Уже через несколько месяцев его выписали на реабилитацию, и сегодня он якобы снова тренирует удары головой — притом, что его травмы были куда серьёзнее. Пуля прошла через весь мозг Кабаньяса и до сих пор застряла в черепе. У господина Цорбаха она задела лишь менее важные участки, прежде чем выйти через шею.

Алина машинально коснулась затылка и снова села.

— У него нет кровотечений, нет отёков, нет гематом. Сильные боли, которые он испытывает, а также двигательные ограничения, по нашему мнению, не могут быть следствием огнестрельного ранения — задетые области сами по себе нечувствительны к боли, а входное отверстие уже хорошо зажило. Повязку на голове он носит только потому, что иногда расчёсывает себя во сне, а мы не хотим фиксировать ему руки. Все сканирования мозга показывают: если бы господин Цорбах захотел, он мог бы говорить, читать, писать и, вероятно, даже ходить без посторонней помощи.

— Значит, он просто воображает своё состояние?

— Нет. Господин Цорбах прошёл через эмоциональное минное поле и потерял всю семью. Его боли — следствие посттравматического стрессового расстройства, подобного тому, что мы видим у ветеранов войны. От этого боль не становится менее реальной. Проще говоря: ваш друг испытывает адские муки. Просто у его страданий нет физически локализуемой причины, поэтому обычные средства почти не действуют.

— Это факты или предположения? — спросила Алина.

Рот откашлялся.

— Я считаю диагноз верным, но стопроцентной уверенности нет: он общается с нами крайне ограниченно, а его мозг, очевидно, перешёл в режим самозащиты.

— Что это значит?

— Объяснить непросто, — сказал Рот; судя по звуку, он встал. Алина с трудом узнавала людей по голосам, но всегда улавливала малейшие нюансы, меняющиеся в зависимости от того, сидит говорящий, лежит или стоит. — Я ведь спрашивал раньше, что вы знаете о множественных личностях, фрау Григориева. Некоторые коллеги до сих пор считают эту клиническую картину легендой. Они сомневаются в способности мозга расщепляться на разные личности и считают пациентов, которые то говорят детским голосом, то впадают в астматический кашель старика, талантливыми актёрами.

Алина нетерпеливо кивнула.

— По-моему, скептики ошибаются. Многочисленные исследования показали: психика выдерживает нагрузки лишь до определённого предела — я называю его «душевной точкой кипения». Как только жестокость, причиняемая телу или духу — например, во время пыток, — превышает эту точку, страдающий отключается от реальности. Он бежит в другое «я», где ему больше не нужно терпеть боль.

— То есть Цорбах теперь — тень в инвалидном кресле, потому что сбежал?

— Не совсем. Боюсь, господин Цорбах как раз на пути в другое состояние сознания. Он всё ещё контактен, реагирует на звуки. Моргнул, когда вы вошли; иногда одобрительно или отрицательно мычит, когда я с ним разговариваю. По моему опыту, в нём бушует внутренняя борьба, и он ещё не решил, какую сторону принять. Останется ли с нами — или исчезнет где-то в глубинах сознания, в состоянии, из которого мы, возможно, никогда не сможем его вытащить.

Пока вопрос Рота висел в комнате тёмной тучей, Алина думала о расстоянии, разделявшем её и Цорбаха. Его тело — всего в нескольких метрах, в старом крыле здания. Но душа — за световые годы.

— А какую роль играет это чёртово радио? — поинтересовалась она.

— Этого мы ещё не выяснили. Парадокс: он включает его именно тогда, когда начинают действовать лекарства. Поначалу он даже отказывался принимать препараты — создаётся впечатление, будто он вовсе не хочет избавляться от боли и пытается шумом радио спровоцировать новую головную боль. Но есть и другие версии. Возможно, в шипении и треске он слышит голоса, недоступные нам, — голоса, которые пытаются заманить его в новое состояние сознания. В любом случае он становится дёрганым и агрессивным, если мы пытаемся выключить приёмник.

Алина потрясённо покачала головой, а потом вспомнила то, о чём хотела спросить с самого начала.

— Вы сказали, что ждали меня. Зачем? Хотели сообщить: «Эй, у меня две новости — хорошая и плохая. Хорошая: ваш друг всё-таки не умер. Плохая: он жалеет, что не умер»?

— Вовсе нет. Я жду вас уже несколько недель, чтобы вы помогли. Точнее — чтобы помогли господину Цорбаху.

— Каким образом?

— Если моя теория верна… — Рот откашлялся. — Если пациент действительно пытается сбежать от самого себя, ему нужен якорь в реальности. Вы наверняка слышали о пациентах в коме, которым распыляют на кожу любимые духи или подносят под нос платок с запахом близкого человека — в надежде, что аромат пробудит воспоминания и вызовет желание проснуться.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— У Цорбаха не осталось близких родственников. Вы — последний человек, с которым его связывают совсем недавние, очень интенсивные переживания. Я надеюсь на положительный эффект, если вы проведёте с ним немного времени, фрау Григориева. Подержите за руку. Поговорите.

— Ох, дерьмо.

На глаза навернулись слёзы при мысли, что она могла быть здесь уже несколько недель назад — попытаться достучаться до Цорбаха. И что Стоя помешал этому: иначе у него не осталось бы рычага давления, чтобы заставить её пойти к Зукеру.

Как только представится возможность, она оторвёт комиссару его сморщенные яйца. А следом — Шолле. Эти грязные опарыши придерживали Цорбаха как джокера в рукаве.

— Я хочу помочь ему. Больше всего на свете, — сказала она куда менее сердито, чем чувствовала. Шок потерял бодрящее действие. Стало холодно, навалилась сонливость. — Но, возможно, то, что я должна ему сказать, скорее добьёт его, чем оживит.

— Вы говорите о сыне?

Алина кивнула.

Перед тем как у неё случился срыв в палате Цорбаха, она несколько минут совершенно сбивчиво говорила с безжизненной оболочкой в инвалидном кресле. Кричала, чтобы он проснулся.

— Какими именно новостями о Юлиане вы располагаете? — спросил Рот.

Алина покачала головой.

— Это не ваше дело, доктор. Это ничьё дело, кроме самого Цорбаха. И боюсь, сейчас он не очень-то способен воспринять то, что я должна ему сказать.

— Вероятно, вы правы, — сказал Рот, внезапно оказавшись рядом и положив руку ей на предплечье. — Но почему бы не рискнуть и не попробовать?

 

Отправить