Непросто объяснить, почему пациент, и без того погибающий от внутреннего шума, врубает на полную громкость радио с помехами. Но, как я усвоил, психическое расстройство вообще сложно объяснить — по крайней мере тому, кто в здравом уме.

Мне самому моё поведение с момента первого визита сына казалось абсолютно логичным. Как иначе я мог от него избавиться?

Впервые это случилось в тот день, когда отёк мозга спал настолько, что мне разрешили покинуть постель. Далеко я, правда, не ушёл. Расстояние между кроватью и инвалидным креслом у зеркального окна составляло не более двух метров. Было полседьмого вечера, обход только закончился, доктор Рот проверил повязку на моей голове и дал новое лекарство, название которого я уже не мог вспомнить. Врач не вышел и на минуту, как таблетка подействовала. Группа репетировала свой трэш-метал уже на комнатной громкости, боль отступала.

В ту же секунду начался кошмар. Юлиан впервые влез через окно.

До этого я слышал только его голос — уже довольно давно, через регулярные промежутки. Юлиан использовал редкие паузы в репетиции группы, чтобы подойти к микрофону и мучить меня посланиями, полными надежды:

«Я не умер. Я просто живу в другом мире. Тебе нужно только уснуть, папа. Тогда мы снова будем вместе. Воссоединимся».

Уже по выбору слов я понимал, что со мной говорит не сын, а моё подсознание. Не Юлиан, а трусливая часть моего «я» хотела пойти лёгким путём и умереть. Со временем его голос становился громче и порой превращался в доминирующий элемент моей боли:

«Почему ты меня не слушаешь, папа? Иди ко мне. Или ты меня больше не любишь?»

Признаюсь, его просьба была заманчивой. Как бы я хотел прекратить сопротивление, перестать цепляться за жизнь обеими руками. В момент просветления, незадолго до второй операции, я спросил Стоя, сдержал ли «Коллекционер глаз» своё слово. Мои слова, должно быть, звучали так, словно я проглотил язык. Но комиссар знал: в моём состоянии меня не мог интересовать никакой другой вопрос. Он лишь с сожалением покачал головой.

«Коллекционер глаз» солгал мне. Или моё прикрытие раскрыли. Что бы это ни было — всё стало безразлично. Потому что Юлиана больше не было в живых.

С этого момента я знал: сдаваться нельзя. Я должен сопротивляться воображаемому голосу сына. Во мне проснулся инстинкт, более сильный, чем желание милосердной смерти: жажда мести.

Речевой центр повреждён, значительная часть правой половины тела онемела, без посторонней помощи я не мог сделать и двух шагов — но это не помешало мне составить план. Преследовать Франка Ламанна через полмира. Медленно убить его после долгих мучительных пыток. Оглядываясь назад, я уверен: эта концентрированная, ничем не разбавленная ярость сыграла огромную роль в моём поразительно быстром восстановлении. Более восьмидесяти процентов людей умирают от таких ранений. Немногие выжившие остаются тяжёлыми инвалидами, требующими постоянного ухода.

Я стал исключением. Каждому человеку нужен стимул для сверхрезультатов, и моей мотивацией была ненависть.

Однако эту мотивацию очень трудно поддерживать, когда внезапно смотришь в мягкие глаза своего сына, который сидит на подоконнике, болтая ногами, и манящим жестом зовёт тебя к себе.

«Пойдём, папочка. Только ты и я, вместе. Тогда мы снова будем рядом».

Одно дело — сопротивляться воображаемому голосу, и совсем другое — когда твой сын, которого ты считал мёртвым, протягивает тебе руку. Разумеется, я знал, что виной всему лекарства. Чем громче играла группа, чем сильнее была моя боль, тем труднее Юлиану было её перекричать. Но когда операции дали эффект, когда отёк спал и таблетки Рота наконец заглушили боль, мой сын прорвался обратно — пусть только в мой воображаемый мир. Мир, который из-за сенсорных нарушений был настолько реален, что я вдруг мог слышать и видеть сына. Я чувствовал его дыхание на своей коже, когда он стоял передо мной в любимой бледно-серой футболке и сдувал мокрые волосы с лица.

Боже великий, я мог даже чувствовать его запах — этот лёгкий кисло-сладкий аромат, который в последний раз ощущал в убежище «Коллекционера глаз». Тогда, когда опоздал.

«Тебе не обязательно терпеть боль, папа. Просто пойдём со мной, и…»

Его голос был мягче, чем во всех моих воспоминаниях, очертания — размытыми; время от времени, когда боль вспыхивала с новой силой, он терял плотность настолько, что я видел сквозь его грудь.

Я страдал от жестокого парадокса. Как только боль слабела — возвращался сын. Чем лучше мне становилось физически, тем реальнее был призрак. Я бы с радостью отказался от таблеток, но после первых попыток препараты стали вводить внутривенно. Мне казалось, я столкнулся с неразрешимой проблемой. Не было ни сил, ни желания объясняться с доктором Ротом, а крошечная часть ещё работающего мозга подсказывала: требовать отмены обезболивающих ради избавления от галлюцинаций — затея, скорее всего, бессмысленная.

В конце концов помог случай. Медсестра, перестилая постель, случайно сбила настройку радио, и Юлиан исчез так же внезапно, как появился. Не стал дырявым, призрачным или прозрачным — полностью растворился, словно был комаром, а радио — ультразвуковым отпугивателем.

Шум накладывающихся частот прогнал его.

С этого момента я дежурил в инвалидном кресле перед окном, охраняя радиоприёмник и следя, чтобы никто не настроил чистый приём и уж тем более не выключил прибор. Поначалу Рот и санитары пытались бороться с шумом, но после того, как им пришлось узнать, какую невероятную энергию способен высвободить психически неуравновешенный и жаждущий мести мужчина с простреленным мозгом, — они сдались. Радио выключали только на ночь, когда лекарства меня успокаивали. Это можно было перетерпеть. Седативные вызывали сон без сновидений, в который Юлиан не мог проникнуть. А утром моим первым действием было перевалиться в коляску, снова включить прибор и занять пост.

Как и сегодня, когда ко мне явился гость из прошлой жизни.

Было чуть за полдень, ночные успокоительные давно вымылись из организма, действие утренних обезболивающих почти выветрилось. Барабанщик снова колотил по тарелкам, глаза болели от напряжения — я пытался сдержать слёзы. И всё же я сражался на передовой, готовый до последнего защищать своё радио — защитный вал, возведённый вокруг моих галлюцинаций, — когда Алина внезапно, словно из ниоткуда, материализовалась в моём разрушенном мире.

Не знаю, как долго она сидела на корточках рядом с креслом, прежде чем я осознал её присутствие. Не знаю, как долго говорила со мной, прежде чем я смог вычленить понятную фразу из окружающей какофонии.

— Ты должен проснуться! — кричала она. — Очнись! У меня новости от Юлиана.

 

Отправить