Александр Цорбах (Я)

 

Кто-то однажды сказал, что суть душевной болезни заключается в её отрицании. Чем сильнее пациент сбит с толку, тем яростнее он это оспаривает. С этой точки зрения я был абсолютно здоров психически. Я прекрасно понимал, что со мной что-то не так, — впрочем, это не требовало диагностического подвига, учитывая, что я сидел в инвалидном кресле с пустым взглядом, молча пускал слюни и слушал радиостанцию «105-точка-Безумие». Частоты перепутались не только в моём транзисторе, но и в голове. От нормальности я был так же далёк, как моя медицинская страховка — от покрытия расходов на последствия неудачной попытки самоубийства.

Однако в тот день, когда я впервые снова увидел Алину — спустя семь недель после отчаянного поступка и всего через десять дней после того, как меня отключили от дренажных трубок, — я, разумеется, был не в состоянии трезво оценить себя. Виной тому, безусловно, была и девятимиллиметровая пуля, пробившая мой мозг.

Если бы тогда мне вложили в руку карандаш и попросили нарисовать мой внутренний мир, я бы скорее съел бумагу, чем стал дрожащей рукой выводить раскалённое докрасна, искрящееся облако — символ моей головной боли. Мой череп превратился в репетиционную базу самой громкой рок-группы в мире. Если везло, я слышал лишь гул усилителей или обратную связь микрофонов. Но чаще садист-барабанщик бил тарелками прямо по внутренней стороне черепной коробки и радовался, когда от грохота у меня на глазах выступали слёзы — как в тот момент, когда Алина внезапно ворвалась в мою палату.

Позже мне рассказали, что она опустилась на колени и плакала, держа меня за руку, — чего я не почувствовал бы, даже если бы рука не онемела полностью. К тому же репетиция в моей голове только началась, и парни играли «Sweet Pain of Mine». (Игра слов: отсылка к песне Guns N' Roses "Sweet Child o' Mine" — «Моя сладкая боль»).

Поэтому я не слышал, как Алина кричала на доктора Рота, требуя объяснить, как мне удалось восстать из мёртвых. Хотя объяснение было до смешного простым. Опоздав в убежище «Коллекционера глаз» на семь минут, я как раз собирался выполнить инструкции Франка Ламанна и уже приставил пистолет к глазу, когда люди Стоя взорвали дверь грузового отсека, чтобы вытащить меня.

От взрыва я вздрогнул, пистолет соскользнул, и пуля вошла не в левый глаз, а на несколько сантиметров выше. Она прорыла туннель в лобной кости, прошла сквозь часть переднего мозга и височной доли, как нож сквозь масло. Оттуда двинулась по почти вертикальной траектории вниз, миновала ствол мозга и крупные артерии и наконец разорвала мышечную ткань шеи, где и вышла наружу. Когда полицейские склонились надо мной, я уже был в коме. К сожалению, бойцы спецназа приняли несколько серьёзных ошибочных решений. Первое — реанимировать меня. Второе — доставить на вертолёте в нейрохирургическое отделение военного госпиталя.

К счастью, во время первой экстренной операции Стоя прослушал запись с моего телефона и понял, почему я хотел умереть. В виде исключения он поступил единственно правильно: официально объявил меня мёртвым в новостях. «Коллекционеру глаз» нужно было внушить, что я выполнил свою часть сделки и он может отпустить Юлиана. Чтобы обман был безупречен, организовали публичные похороны, а меня под покровом ночи переправили на Шваненвердер.

Всё это я постепенно узнал от Рота и Стоя — единственных людей, которые меня навещали. Так что я мог бы ответить на вопросы Алины, если бы в тот момент не был слишком занят тем, что сходил с ума. И прогонял своего сына.

 

Отправить