Они шли по длинному коридору, пропитанному запахом краски и пыльного воздуха. Рот предупредил, чтобы она не приближалась к свежевыкрашенным стенам. Едкий запах растворителя и скудость звуков вокруг делали анализ незнакомой обстановки почти невозможным. Алина не знала ни высоты потолков, ни расстояния между стенами. В её воображении возник типичный больничный коридор с линолеумом на полу и деревянными поручнями вдоль стен.

Время от времени Рот мягко касался её предплечья, предупреждая о столе, брошенной каталке или встречном, с которым здоровался коротко и без имён. Он объяснил основы архитектуры комплекса: большая часть здания встроена в склон холма и находится под землёй, лишь малая возвышается над поверхностью со стороны воды.

Сообщив, что они покинули подземный сектор, врач зашагал молча, давая Алине возможность собраться с мыслями.

«Во что я, чёрт возьми, опять вляпалась?»

Ей и так было трудно объяснить Джону сегодня утром, почему она решила последовать загадочному совету Шолле и вообще потащилась на Шваненвердер.

«Потому что этот коп — задница, но не садист, понимаешь? По крайней мере, он никого не мучает без причины. Шолле на что-то рассчитывает, отправляя меня туда. Правда, я не знаю на что…»

Что ж, похоже, она выяснила. Главная свидетельница сошла с ума и находится здесь под психиатрическим наблюдением.

«Но какое мне до этого дело?»

Алина резко остановилась, осенённая догадкой.

«Они же не хотят всерьёз, чтобы…»

— Минуточку, господин доктор. Я больше никого здесь лечить не буду.

Конечно. Вот оно. Если бы Стоя или Шолле официально попросили её испробовать свой дар на ещё одной пациентке, она показала бы им средний палец. А так она сама угодила в ловушку собственного любопытства.

— Лечить?

Алина могла поспорить, что Рот, тоже остановившийся, смотрит на неё с тем же вопросительным выражением, какое делала её мать, когда Алина рассказывала о происшествиях в детском саду. В семейном альбоме памяти сохранилось не так уж много снимков; большинство с годами пожелтели, как лицо брата Ивана. Но мимика матери, складывающей передник и внимательно слушающей дочь, всё ещё оставалась сокровищем, которое она хранила вечно.

— Что вы имеете в виду под «лечить»? — спросил психиатр.

— Ну, я же здесь не для того, чтобы… — Алина махнула рукой. — Забудьте.

— Ах, понимаю. Вы же физиотерапевт. Газеты даже приписывают вам способности медиума.

— Газеты много чего пишут.

— Действительно. Но нет, я позвал вас не из-за профессиональных или врождённых навыков.

Они двинулись дальше, и Алине вспомнилась фраза бодибилдерши в лифте.

«Гость, которого вы так долго ждали, наконец прибыл».

— Насколько мне известно, вы меня вообще не звали. Один псих дал мне визитку, а двое других меня похитили.

— Это ваш взгляд на вещи, фрау Григориева.

— Да неужели? А каков же ваш?

Алина услышала, как Рот отпер несколько замков, прежде чем придержать перед ней дверь — по-видимому, она соединяла отремонтированный блок со старым крылом, где уже не пахло ремонтом.

— Я просил господина Стоя о вашей помощи ещё четыре недели назад, но он счёл, что слишком рано. Рад, что он изменил мнение.

— Помощи в чём?

— Что вы знаете о расщеплении личности, фрау Григориева?

Они замедлили шаг — как люди, которые уже видят точку, где их пути разойдутся, и хотят оттянуть момент прощания. Вероятно, они приближались к радиологии.

— Век живи — век учись, — отозвался Рот и попросил Алину посторониться, пропуская тележку с едой.

Судя по запаху, они проходили мимо кухни, и желудок дал о себе знать. Она хотела есть, хотела в туалет и хотела курить. Желательно всё сразу. Она давно изучила реакции своего тела, которое после стрессовых ситуаций, когда смерть дышала в затылок, требовало реанимации — лучше всего в виде еды, легальных стимуляторов или секса. Хотя последний пункт давно скатился с первого места куда-то в неизмеримую даль.

Раньше для неё было естественно спать с каждым, кто вызывал интерес. Неважно, мужчина или женщина, молодой или старый. Это был её способ составить представление о людях. Но со времён «Коллекционера глаз» всё изменилось. Она потеряла друга, которого едва знала, и всё же скучала по нему каждый день, словно с его смертью ей ампутировали часть души. Способность впускать в себя чувства, казалось, была похоронена вместе с Цорбахом. С момента его гибели она больше не плакала. Ни на могиле, ни в дни после похорон. И уж тем более у неё пропало желание физической близости — будь то в постели или во время сеансов шиацу с особо опасными преступниками.

Они остановились, и Рот мягко положил руку ей на плечо.

— Что ж, если ваши познания о множественных личностях не выходят за рамки голливудских сценариев, боюсь, то, что скрывается за этой дверью, станет для вас шоком, фрау Григориева.

 

Отправить