На свете было три человека, которым она желала страшной болезни и пожизненных мучений. Первым был врач, из-за чьего ошибочного диагноза рак желудка её отца целый год лечили травяным чаем, пока тот не начал харкать кровью и вскоре не умер. Вторым — тот, кто прокрался в её дом и, пока она спала, лёг к ней в постель, чтобы совершить насилие. Третий сейчас стоял рядом с ней на пронизанном холодом кладбище.

— Где Стоя? — спросила Алина.

— Срочный вызов к прокурору. Поэтому он прислал меня.

— Что ж, вам не повезло. Вы проделали путь зря. Я разговариваю только со Стоя, а не с его ручной собачонкой.

— К чему такая враждебность? — спросил Майк Шолоковски.

— Хм, дайте подумать. — Алина нахмурила лоб. — Может быть, потому что в прошлый раз вы пытались прижать моего друга лицом к раскалённой плите?

Она стянула перчатку и показала левую ладонь. Кожу испещряли бугристые багровые шрамы — личный сувенир с того дня почти двухмесячной давности. К счастью, сухожилия и мышцы не пострадали, иначе она потеряла бы трудоспособность.

— Это была стрессовая ситуация, Алина. Мне жаль.

— Вам жаль?

Для Майка Шолоковски, которого все в участке звали Шолле, в деле «Коллекционера глаз» с самого начала был лишь один подозреваемый: Александр Цорбах. Шолле был настолько уверен в своей правоте, что собирался пытать Цорбаха в заброшенной больничной столовой, выбивая из него местонахождение детей.

— Вы уже допрашивали Франка Ламанна, идиот. И отпустили его. Ваша некомпетентность привела к тому, что Цорбах мёртв, а «Коллекционер глаз» до сих пор на свободе. Не понимаю, почему вам с вашей жирной задницей всё ещё позволяют протирать штаны в участке.

— Боже, как я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга, — рассмеялся комиссар. — Я уж боялся, что вы злопамятная.

Ледяной ветер полоснул по руке, и Алина глубоко засунула её в карман. Она злилась на себя за отсутствие точного образа Шолле. От Цорбаха она знала лишь, что этому человеку наверняка сложно подбирать одежду нужного размера в обычных магазинах.

«Шолле выглядит как бывший боксёр-тяжеловес, который однажды бросил тренировки, но не бесконечные пирушки, на которых наедал боевой вес, — говорил ей Цорбах. — Из тех людей, что в костюме всегда выглядят как вышибалы, — коим он, в глубине своего жестокого сердца, и является. Он пользуется тем, что люди безоговорочно верят клише: толстяки автоматически милые и добродушные. У Шолле нет заплывшего жиром лица или свинячьих глазок, он не потеет, когда говорит. Действительно похож на уютного плюшевого мишку — круглая голова, живот-шар, руки и ноги, раздувающие одежду, словно внутрь засунули включённый фен».

Для Алины эти описания были столь же бессмысленны, как замечание Цорбаха о сходстве Шолле с Обеликсом. Она никогда не видела боксёрского поединка, не наблюдала за вышибалой у дискотеки и не листала комиксы под одеялом при свете фонарика. Единственная ассоциация, которую Цорбах сумел поселить в её голове, — как раз та, которой хотел избежать: образ плюшевого мишки, знакомый с детства.

— Послушайте, Алина. Здесь холодно как в заднице, у меня скоро моча в пузыре замёрзнет. Теперь, когда мы обменялись любезностями, я хотел бы знать: дал ваш визит к Зукеру хоть какой-то результат?

Она покачала головой.

— «Нет» — вы не хотите со мной говорить, или «нет» — это ничего не дало?

— Это ничего не дало.

— Ни малейшей зацепки?

— То есть... — Алина хлопнула себя по лбу. — Ах да, теперь, когда вы упомянули... Я видела номер телефона его следующей жертвы. Это важно?

— Очень смешно.

Алина гадала, изучает ли Шолле сейчас её лицо, и если да — что он может на нём прочесть. Врать она никогда не умела. Джон всегда шутил, что это единственное, что у неё получается ещё хуже, чем парковаться. Даже сейчас она чувствовала, как кровь приливает к щекам. Оставалось надеяться, что небо над головой было таким, каким ему полагается быть на кладбище: серым, затянутым, депрессивным. В сумраке Шолле, возможно, не заметит румянца.

Алина уже была здесь однажды — добрых пять недель назад, на похоронах. Официального приглашения она не получала, да его ни у кого и не было. Да и от кого? Ядро семьи уничтожил «Коллекционер глаз», у Цорбаха не было братьев или сестёр, отец умер, а мать после инсульта влачила жалкое существование в доме престарелых. Тем не менее в день похорон кладбище Мариенфельде осадили люди, узнавшие о церемонии из СМИ. Газета, в которой работал Цорбах, оформила первую полосу в стиле некролога.

Она понимала: Шолле хотел нанести ей эмоциональный удар под дых, выбрав именно это место. Значит, он знал и об ответной услуге, которую Стоя пообещал ей за работу с Зукером.

— Проклятье! Значит, псих всё-таки выйдет на свободу, — вздохнул комиссар.

— Да бросьте, Шолле. Вы как-то обозвали меня чокнутой эзотеричкой и пожалели, что сжигание ведьм отменили слишком рано. Неужели хотите убедить меня, что именно «вы» возлагали надежды на мой визит к Зукеру?

— Честно? — Она услышала, как Шолле прикуривает сигарету. — Нет, я не верю, что вы ясновидящая или что-то в этом роде. Считаю всё это шарлатанством. Вероятность получить с вашей помощью новые улики — примерно такая же, как если бы Хайди Клум позвонила мне сегодня вечером и стала уговаривать на тройничок с лучшей подругой. Но по какой-то причине, которую я не понимаю, в случае с «Коллекционером глаз» это сработало. И кое-чему я научился после истории с сыном: нужно цепляться за любую соломинку, иначе потом будешь вечно корить себя, что не попробовал.

— Я хочу сажать плохих парней, Алина. Всё просто. И ради этого я, как и Стоя, не брезгую методами, которых нет в полицейском уставе.

— Например, пытками.

— Да, и этим тоже, — признал он без обиняков. — А что в этом неправильного? Вот вам простой вопрос. Возьмём две футбольные команды. Одна вооружена до зубов, не обязана соблюдать правил и может избить, подстрелить или даже убить любого приблизившегося игрока. Другая находится под постоянным надзором судьи, выходит на поле только в спортивной форме и получает красную карточку за любой фол. Как думаете, кто победит?

— Хорошие парни не могут выиграть, если играют честно?

— Верно.

— Чушь собачья для пивнушки. Но спасибо за честность. Теперь мне ещё легче вас ненавидеть.

«И врать вам», — добавила она про себя.

В конце концов, благодаря общественному туалету у неё, возможно, появилась зацепка — где Зукер будет искать следующую жертву, когда окажется на свободе. А радиоведущий даже назвал конкретную дату.

«Сегодня шестнадцатое февраля, и, эй, боюсь, мне пора сбавить обороты...»

Шестнадцатое февраля.

Значит, осталось всего пять дней — а завтра Зукера уже выпустят. Но рассказывать об этом полиции было рано. Ей требовалось время на размышления. Осмотр в тюремной больнице закончился всего час назад, и если то, что она узнала в самом конце сеанса, — правда, то большой вопрос, имеет ли она право делиться этим с кем-либо. Пожалуй, ей даже повезло, что Стоя прислал помощника. Приди он сам — врать было бы куда сложнее.

— Ну хорошо. — Она услышала, как Шолле ритмично хлопает руками в толстых перчатках. — Но всё равно спасибо, что хотя бы попытались.

Судя по хрусту, полицейский носком ковырял гравий, которым были посыпаны дорожки кладбища.

— Кстати, его выкопали, — сказал он, застав её врасплох.

— Что, простите?

— Гроб Цорбаха. Какие-то ублюдки вскрыли его прошлой ночью и забрали части тела.

— Вы издеваетесь?

— Конечно. Это моё любимое занятие — стоять на кладбище при минус ста градусах и разыгрывать слепых.

Где-то за пределами кладбища, казалось, кипела жизнь — громкое гудение клаксонов, — но здесь, перед могилой Цорбаха, Алина чувствовала себя словно на другой планете.

— Не верю.

— Вы же не видите, но земля здесь ещё совсем свежая, а вырванные цветы не заменили.

— Но зачем? Это безумие.

Шолле согласно хмыкнул:

— И не говорите. Это, должно быть, адский труд. Чёртова земля промёрзла насквозь.

Алина услышала шаги двух человек поодаль. Она знала, что они стоят в укромной части кладбища, скрытой от взглядов живой изгородью и деревьями. Шаги удалялись, но она всё равно понизила голос:

— Почему? Кто станет делать такое?

— А кто удаляет женщинам веки перед тем, как изнасиловать? — Шолле снова со злостью пнул гравий. — Это больной мир, Алина. Я только иногда спрашиваю себя: кто мы в нём — врачи или пациенты?

Она чувствовала, как холод пробирается сквозь подошвы грубых ботинок, и перенесла вес на пятки, оставляя морозу меньше площади для атаки. Внезапно Шолле схватил её за руку и вытащил ладонь из кармана.

— Что это?

Холод тут же набросился на голые пальцы — как хищник, поджидавший тёплую добычу.

— Ответная услуга. Вы хоть и не смогли помочь, но уговор есть уговор.

— Стоя хотел дать мне запись, — запротестовала Алина. — А не визитку.

Цорбах проявил удивительное присутствие духа, включив запись на мобильном во время разговора с Франком Ламанном. Его последний разговор с «Коллекционером глаз» — последний разговор вообще — был зафиксирован слово в слово. От приветствия до выстрела в голову. Как всей общественности и прессе, Алине до сих пор не разрешали его послушать.

— Почему вам так приспичило получить эту запись? — спросил Шолле.

— Вам не понять.

— Почему бы не попробовать объяснить? Я не такой тупой, каким иногда притворяюсь.

Алина вздохнула и покачала головой — словно разговор всё равно ни к чему не привёл бы. Затем собралась с духом и постаралась, чтобы голос не звучал слишком раздражённо:

— Тело Юлиана так и не нашли?

— До сих пор нет.

— Его не было в трюме корабля, где вы были с Цорбахом?

— Нет. Но там никогда не было и других жертв. «Коллекционер глаз» всегда увозил их в другое место.

— Да, верно. Но на сколько минут вы опоздали?

— Ультиматум истёк семь минут назад.

— Как думаете, сколько времени нужно человеку, чтобы выбежать из трюма на палубу, спуститься по трапу к машине на пирсе?

— Откуда мне знать? Две, может, три минуты.

— А с мёртвым мальчиком на руках?

— Понимаю, к чему вы клоните, Алина. — Шолле изобразил звук зажигающейся лампочки, как в мультфильмах. — Мы всё просчитали. Франк Ламанн, должно быть, забрал Юлиана из тайника ещё до истечения срока.

— Или он никогда не покидал корабль.

— Мы всё обыскали. Поверьте. Франка не было на борту, и он не убивал Юлиана на корабле.

— Почему вы так уверены?

— Помимо прочего — из-за записи.

— Я так и думала. Именно поэтому хочу её получить.

Алина натянула капюшон парки глубже на лоб. Несмотря на толстую овчину и чёрный парик, она мёрзла так, словно окунула голову в ледяную воду.

— Почему вам недостаточно слова Стоя? — спросил Шолле. — Какая разница, услышите вы это сами или нет?

— Почему родственники хотят бросить последний взгляд на покойного? — парировала она. — Я смогу поверить в то, что вы говорите, только если сама это переживу.

«И я смогу попрощаться с Цорбахом, только если в последний раз услышу его голос. Но тебя, урода, это не касается».

— Юлиан не был убит на корабле, точка. Не понимаю, что тут невероятного.

— Это означало бы, что мы можем изменить судьбу.

Алина почувствовала, что комиссар хочет отпустить ехидный комментарий, и заговорила быстрее:

— В одном из последних видений — тогда, незадолго до того, как Цорбах освободил близнецов, — я видела конец Юлиана. Видела корабль. Видела трюм — возможно, тот самый, в который вошёл Цорбах. И видела, как Юлиан задыхался.

— Очевидно, вы ошиблись.

Она безрадостно рассмеялась:

— Что бы я отдала за то, чтобы это было так.

«Тогда Цорбаху удалось бы разорвать цепь зла. Тогда не существовало бы предопределения, и мы могли бы менять ход вещей. А если так — я ни при каких обстоятельствах не должна рассказывать тебе о последнем видении, Шолле».

— Пожалуйста, отдайте мне запись, — снова потребовала она.

— Это не плёнка, а флешка. И вы её не получите. Понимаете, да?

— Нет, не понимаю. У меня был уговор со Стоя.

— Ах да, был? — Шолле иронично рассмеялся. — Мой босс, может, и наивен, но меня вам не провести, дорогуша. Вы правда думаете, я не заметил, что вы что-то скрываете?

«Чёрт».

Алина почувствовала, как лицо заливает краска ещё сильнее.

«Прослушка. Какой же дурой надо быть?»

Она забыла про скрытые микрофоны, записывавшие каждое слово в процедурной. Во время сеанса с Зукером тишина длилась слишком долго. Если она действительно ничего не почувствовала — почему сразу не прервала сеанс?

— Вы сказали мне не всё, поэтому и аудиофайл не получите. Всё просто.

Гравий снова захрустел под тяжестью Шолле — на этот раз потому, что комиссар решил уйти.

— Постойте, куда вы? — крикнула она вслед.

— В тепло.

— А мне что с этим делать? — Она помахала в воздухе визиткой, которую Шолле сунул ей в руку.

— Уверен, разберётесь, Алина.

Она открыла рот, но ничего не сказала. Вместо этого прислушивалась к хрусту шагов, медленно удалявшихся от неё, — как и голос полицейского:

— Уже совсем скоро, я в этом уверен.

 

Отправить