«Ослеплена». Эта мысль — первая, бессмысленная — возникала у Алины всякий раз, когда всё начиналось: шаровая молния била изнутри по глазам. Вспышка мгновенно подменяла вездесущую тьму, в которой она жила, ярким, нестерпимым светом.

Обычно этот болезненный процесс запускал цепочку ассоциаций. Всё начиналось с воспоминания о гараже: ей три года, она ищет на полках пустые банки, чтобы вместе с соседской подружкой-ровесницей намешать грязевой каши для песочного замка. Они недавно переехали в пригород маленького калифорнийского городка; отец только получил должность инженера-строителя на проекте дамбы, и до расчистки гаража ни у кого ещё не дошли руки. Никто не знал о карбиде кальция, оставшемся в банках от прежнего владельца. Никто не знал, что он вспыхнет оглушительным взрывом, стоит маленькой Алине плеснуть туда воды.

«Ослеплена».

Алина подавила инстинкт, кричавший немедленно убрать руки с плеч Зукера, — пока свет снова не стал таким же испепеляющим, как тот, что выжег ей роговицу в раннем детстве.

Прерывать сеанс было слишком рано. Она ещё не видела образов, не слышала голосов, хотя обычно акустические видения приходили первыми — если это вообще случалось.

Раньше она думала, что подобное происходит лишь с определёнными людьми — с теми, кто настолько переполнен негативной, ядовитой энергией, что она передаётся при физическом контакте. Позже, во время кошмарных скитаний с Цорбахом, она поняла: проникнуть во внутренний мир чужой души удаётся лишь тогда, когда она касается человека, испытывая боль.

Именно поэтому она только что намеренно ушибла пальцы на ноге.

Сейчас, однако, она не видела, не слышала и не чувствовала ничего, кроме тупой пульсации в ступне и едкого света вокруг. Она испытала почти облегчение — ведь всё это можно было объяснить самоповреждением.

«Я чувствительна, но не сумасшедшая».

Как бы ей хотелось в это верить. Как бы хотелось собрать вещи, подать знак конвоирам и, пожав плечами, сообщить Стоя, что она ничего не «увидела».

Но этому желанию не суждено было сбыться.

Туман перед её мысленным взором внезапно рассеялся, и в тот же миг она услышала...

«Музыка?»

Она узнала навязчивую мелодию с первых тактов.

«Let me take you on a trip»

«Around the world and back»

(«Позволь взять тебя в путешествие вокруг света и обратно»)

Это была одна из её любимых песен, однако сейчас ни название, ни имя группы не приходили на ум — что неудивительно, учитывая всё, что произошло дальше. Сначала появились дыры. Невидимые руки разорвали световую завесу, обнажая скрытые за ней тени. Алина больше не чувствовала, как её ладони скользят от ключиц Зукера вниз к позвоночнику. Она была слишком поглощена образами, которые внезапно открылись ей. Как и тогда, в случае с «Коллекционером глаз», она словно соскальзывала в мир своего пациента. Мир, контуры которого обретали форму постепенно, словно фотография в ванночке с проявителем.

«Стена. Белая. На ощупь грубая — дешёвый ламинат, как у моего старого шкафа в подвале».

«И музыка. Настоящая, честная музыка, как сказал бы Джон, — пусть даже льётся из динамиков, которые, должно быть, ещё дешевле этой белой стены из ДСП, к которой я прислоняюсь».

«And you won't have to move»

«You just sit still»

(«Тебе не нужно двигаться, просто сиди смирно»)

На мгновение она увидела взметнувшиеся красные искры — как в камине, когда прогоревшее полено рассыпается в прах. Затем обстановка проступила отчётливее. Позже, когда она станет спокойно размышлять об этом, её логический, рациональный разум откажется верить, что она действительно проникла в душу Зукера и «видела» мир его глазами.

Психиатр, к которому она обратилась после известия о смерти Цорбаха, говорил о видениях и галлюцинациях. Она предпочитала называть это грёзами наяву или воспоминаниями. Последнее подходило лучше всего.

«Воспоминания».

Как и во снах, она никогда не могла различить того, что не было сохранено в её памяти. Ослепнув в три года, она сохранила очень мало зрительных воспоминаний, не поблёкших и не исчезнувших со временем. Она никогда не видела мобильного телефона, телешоу или Эйфелевой башни, — но прекрасно знала, как выглядит унитаз, на краю которого сейчас балансировала.

«Я стою на унитазе и прислоняюсь к белой ламинированной стене. Нет, не прислоняюсь. Тянусь к свету. Подтягиваюсь наверх».

Ей остро захотелось моргнуть.

«Обе руки лежат на верхнем крае перегородки, ноги упираются в ободок унитаза, и я вижу...»

Музыка стала громче, и одновременно ноги исчезли из поля зрения...

«...нет, не мои, а.…»

Вместо них появились волосы. Рыжевато-светлые, вьющиеся от природы.

«Как всегда — волосы моей мамы. Чёрт».

После двадцати трёх лет почти полной слепоты в памяти Алины остались лица лишь двух людей: отца и матери. В подростковом возрасте у неё ещё было смутное представление о том, как выглядит брат. Но со временем его образ расплылся, а затем и вовсе растворился — как рисунок тушью, оставленный под дождём. Поэтому все люди в её снах и видениях носили лица родителей. Поэтому сейчас она смотрела на голову своей матери, перегибаясь через перегородку и заглядывая сверху в соседнюю кабинку.

«Общественный туалет. Зукер подглядывает в женском туалете».

Словно в подтверждение, рука женщины внизу потянулась к диспенсеру с туалетной бумагой.

«Now let your mind do the walking»

«And let my body do the talking»

(«Позволь своему разуму прогуляться, а моему телу — говорить»)

Пение оборвалось резко, не дав начаться припеву. Алина почти разозлилась бы, если бы женщина внезапно не подняла взгляд... «На меня? Нет, на Зукера».

...примерно в тот же момент, когда радиоведущий начал говорить:

— Сегодня шестнадцатое февраля, и, эй, боюсь, мне придётся сбавить обороты и пить поменьше кофе, потому что...

Больше она ничего не разобрала — слова ведущего перекрыл голос застигнутой врасплох женщины. Очевидно, та была бывшей пациенткой Зукера, потому что взмолилась:

— Нет, пожалуйста, только не снова...

А потом встала.

«Нет. Неверно. Она не встаёт. Её рывком вздёргивают вверх. Проволочная петля не оставляет выбора — петля, которая мгновение назад лежала в моей руке и которую я набросил на голову жертвы. Затягивается. Поэтому женщина хрипит и дёргает ногами, но старается не наваливаться всем весом на удавку — знает: иначе я сломаю ей шею. Она в моей власти, я вижу это по её глазам. По мягким, добродушным, расширенным от ужаса глазам моей матери, в которых читается не только паника, но и непонятная мне форма осознания. До тех пор пока я не слышу голос Зукера, вырывающийся из моего рта, — и теперь я знаю, кого он навестит следующей, когда его выпустят».

Его следующая жертва — бывшая пациентка, уже однажды побывавшая в его власти. Зукер произносит:

— Ну что, помнишь меня? Время пришло. Я вернулся, чтобы закончить начатое.

С этой секунды видение длилось ещё около двадцати секунд, прежде чем стать окончательно невыносимым.

 

Отправить