Черт, черт, черт.

Сумка исчезла вместе с пиджаком, который я (как я смутно припоминал) сбросил с себя во время бегства через лес. А вместе с ними — бумажник и, — если уж не везет, то по полной, — мой мобильный.

— Пожалуйста, подождите, — сказал я Хильде. — Одну минутку. Я сейчас вернусь.

С этими словами я рванул обратно к Вильме. Я настиг ее в тот самый момент, когда она уже собиралась скрыться на лесной тропе.

— Вот как? — Она улыбнулась и остановилась.

Я, отвыкший даже от коротких забегов, скорее хрипел, чем говорил:

— У вас случайно нет в рюкзаке немного наличных?

— Зачем?

— На обратный билет.

— Нет.

— У вас нет денег?

— Есть. Но нет, я вам их не дам, — отрезала она и собралась идти дальше.

— Но почему? — спросил я, удерживая ее за руку.

— Хм, с чего бы начать? Вы — преступник. Я этих денег в жизни больше не увижу.

— Мне нужно совсем немного, — солгал я. Старый проверенный метод «нога в двери». Сначала нужно было заставить Вильму достать кошелек. Как только деньги окажутся у нее в руках (а моя нога — в дверях), психологический барьер будет преодолен. Ей станет крайне неловко убирать портмоне обратно, оставив меня ни с чем. Но если я прямо сейчас выложу ей грабительские тарифы Хильды, то дам отличный повод отказать мне без малейших угрызений совести.

— Всего лишь на небольшое вознаграждение водителю! — взмолился я.

— Даже если бы речь шла об одном евро, — сказала Вильма. — Мне сейчас дорог каждый цент. Как только мой муж узнает, что я сделала с его любимой машиной, он натравит на меня самых дорогих адвокатов по разводам, чтобы отбить у меня даже самую мизерную надежду на алименты.

— Но ведь он вам изменял! — возразил я с интонацией, которая как бы говорила: «Сам виноват».

— Ах, вы думаете, судья по семейным делам проникнется ко мне сочувствием, когда на слушаниях об алиментах узнает, как бывшая жена поступает с имуществом мужа?

Да уж, будет непросто. Зато развод, по крайней мере, пройдет быстро. Более веского доказательства полного распада брачных отношений и придумать было нельзя.

— Да, он мне изменял, — Вильма-Кристина остановилась у каштана. — Вероятно, изменяет и сейчас. Может, даже снимает эту бедняжку на видео во время адюльтера. Страшно подумать, на какие ухищрения им приходится идти ради пары сандалий от Gucci.

Я кивнул, словно понимал, о чем речь.

— Проблема в том, что он и нас с вами снял.

— Ну, в наши дни нет ничего необычного в том, что супруги снимают себя, чтобы немного оживить интимную жизнь, — сказал я, ошибочно полагая, что она боится компрометирующего видео с собственным мужем.

Вильма покачала головой и ткнула указательным пальцем мне в грудь:

— Нет. Он снял меня и вас.

— Меня? — на мгновение я всерьез задумался, как ему удалось проникнуть в мою спальню и застать меня там с Кристиной. — Ваш муж?..

— На видеорегистратор. Это…

А, понятно. Теперь картина прояснялась. Речь шла не о пикантном видео.

— Я знаю, что это такое.

Обычно видеорегистраторы вешают под зеркалом заднего вида, чтобы снимать дорогу на случай аварии.

— Но камера же направлена на дорогу, — заметил я.

— Не та, что в машине моего мужа. Эта штука пишет в обе стороны. Для защиты от угона.

Проклятье.

— Меня сняли. И вас тоже, с того самого момента, как вы сели в машину, — сказала Вильма.

— Обо мне не беспокойтесь, — ответил я, а сам забеспокоился. Да еще как.

Я ведь все спланировал до мелочей. День рождения Лары. Мое последнее дело. Последний раз, когда я угоняю машину и исчезаю навсегда, чтобы наконец-то вернуться к дочери. Если бы все пошло по моему тщательно продуманному плану, мне было бы плевать на видеозапись. Но теперь все летело к чертям, и мое будущее, по всей видимости, будет сильно отличаться от того, что я себе представлял. У меня уже была судимость, и я находился на условном сроке. Если меня поймают сегодня, я загремлю надолго. И тогда вместо безмятежной пенсии меня ждали прогулки по тюремному двору под конвоем.

Снова просигналила Хильде. С моего места автобус не было видно, но, по крайней мере, слышно.

— Я человек порядочный, — сделал я еще одну попытку. — И всегда возвращаю свои долги.

— А я — образец спокойствия и самообладания, — рассмеялась она.

Ладно, обаянием и серьезностью здесь не поможешь. Придется апеллировать к фактам.

— Подумайте логически, — призвал я ее. — Мы в ловушке. И вы тоже.

— Это почему же?

— Полицейские видели, к какому автобусу мы бежали. Пара звонков — и они выяснят, кто его арендовал. Даю нам полчаса, не больше, а потом здесь появится первый катер водной полиции.

Она склонила голову и посмотрела на меня с жалостью.

— Что? — спросил я.

— Если вам придет письмо о том, что кенийский принц завещал вам двести тридцать два миллиона долларов, вы поверите?

— А?

— Спрошу иначе: вы наивны?

— К чему вы клоните?

Она вздохнула.

— Не знаю, насколько внимательно вы следите за берлинскими новостями, но, возможно, до вас дошла информация о хронической нехватке кадров в полиции. Вы всерьез думаете, что они объявят нас в розыск? Мы же не заложников в банке взяли и не припарковали машину в запрещенном месте перед домом сенатора внутренних дел.

Хм. В чем-то она была права. Из хорошо информированных источников я знал, что в берлинскую службу 110 экстренный вызов поступает каждые двадцать четыре секунды. Каждый второй требует выезда наряда. Так что обстановка в полиции была примерно такой же расслабленной, как в приемном покое под Новый год. Мои «хорошо информированные источники», по правде говоря, состояли из одного-единственного человека по имени Грозный-Марио, назвавшегося в честь столицы Чечни. Что, впрочем, несколько противоречило тому факту, что он был чистокровным немцем, родившимся в Херне-Айккеле.

Но в восьмидесятых он, к несчастью, пересмотрел фильмов с советскими злодеями и теперь считал, что татуировка в виде змеи на шее, раскатистое «р» (от которого он становился похож на пародию на испанского официанта) и свирепый взгляд сойдут за образ чеченского мафиози. Разумеется, никто не принимал всерьез его роль отъявленного киллера, но он стал своего рода берлинской достопримечательностью. Настоящих чеченцев он так забавлял, что они оставили его в живых просто ради развлечения — кем-то вроде мафиозного шута.

К чему я это рассказываю? Именно этот Грозный-Марио и дал мне заказ на угон внедорожника, снабдив подходящим электронным ключом. И пусть он был лишь имитацией члена оргпреступности, это не мешало ему разбираться в криминальной обстановке столицы, которую Вильма-Кристина только что описала совершенно верно. У полиции хватало дел поважнее. Никто не станет тратить время на порчу имущества между супругами и попытку угона. Одно дело — импульсивно погнаться за двумя подозреваемыми, и совсем другое — начать полноценное расследование. Одной только бумажной волокиты там было больше, чем при проталкивании разрешения на строительство склада биомусора в зоне отдыха.

— Уже чудо, что они вообще за нами побежали. Наверное, только потому, что мы такие старые.

— Старые? — переспросил я. — Мне тридцать шесть!

— О том и речь. Старые. Вспомните свои школьные годы. Скажем, когда вам было пятнадцать.

Девятый класс. Я мечтал избавиться от своего «бронепоезда» (брекетов) и наконец-то поцеловать Сольвейг Мюринг, самую красивую девочку в школе. Ту самую Сольвейг, которая, когда я наконец снял это чудовищное приспособление, бросила мне: «А, Саша. Так тебе все-таки удалось доесть свой велосипед».

Но Вильма клонила не к этому.

— Что вы тогда думали о тридцатишестилетних учителях?

Снова гудок Хильде. На этот раз длиннее и нетерпеливее.

— Ладно. Да. Понимаю.

— «Старики», — думали вы. — «Ходячие руины».

— «Клиническая смерть в стадии средней прожарки. Когда они идут по газону, дождевые черви аж причмокивают от предвкушения», — добавил я. — Но полицейским, которые за нами гнались, было явно не по пятнадцать.

— Но они были достаточно молоды, чтобы считать нас стариками. По крайней мере, более легкой добычей, чем климатические активисты. Хотя я на два года вас моложе, — она подмигнула мне. Дерзко, как сказала бы моя бабуля. — Так что успокойтесь, дышите ровно, как советовала Хильде, и не делайте глупостей. Никто нас здесь не будет искать, никто не найдет. Если, конечно, вы сейчас не смоетесь.

— Не понимаю, — сказал я. Потому что и вправду не понимал.

Она сделала круговое движение правой рукой, словно говоря: «И все это однажды станет твоим, сын мой».

— Оглянитесь. Мы здесь последние. Все остальные родители, наверняка, уже ждут нас, нервничают. Как вы думаете, что случится, если я одна появлюсь в корпусе 9-Б? Потому что вы исчезли? На острове, откуда следующий паром только в восемь утра? Как, по-вашему, все отреагируют, когда я не смогу ответить на вопрос, куда подевался мой муж?

Я задумался, но быстро понял, что вопросы были риторическими.

— Вот именно. Начнут искать вас. Фрау Клоппке вызовет водную полицию или спасателей, если вас не найдут. И да, тогда действительно кто-то приедет. Потенциальный утопленник в озере Ванзее с двумя дюжинами обеспокоенных свидетелей — такое ни один полицейский не сможет проигнорировать или спихнуть на следующую смену.

Откуда-то донеслось хриплое карканье баклана. Увы, не хлопанье лопастей приближающегося спасательного вертолета. Я не слышал даже шелеста листвы. Ветра не было. Никакого освежающего бриза. Только влажная, удушающая жара. Я тоскливо посмотрел сквозь просвет в деревьях на берег.

— Просто скажите, что я что-то забыл и мне пришлось вернуться, — произнес я. Безвольно. Бессильно. Любое усилие было бы пустой тратой энергии. Потому что в просвете между деревьями, на глади Ванзее, я увидел нечто, уничтожившее во мне всякую надежду.

Хильде. Она стояла перед своим автобусом. Который проплывал мимо нас по воде. Потому что он снова был на пароме.

— Эй ты, деятель! — проорала водительница, которую на таком расстоянии я узнавал лишь по кудряшкам. И по зычному голосу. — Твое «сейчас» — это когда? Завтра? Или в следующем году? — Она помахала мне. — У меня нет времени до пенсии ждать! Увидимся завтра, Торбен! Аста ла виста, мистер! Сан-Франциско, твоя Хильде!

Вильма, единственная из нас двоих, помахала ей в ответ, а затем пошла дальше.

— Пойдем со мной, — сказала она, не оборачиваясь. Впервые на «ты». — Будет весело.

Я кивнул.

— Несомненно.

Весело.

Ведь родительские собрания, как известно, — это неиссякаемый источник радости.

 

Отправить