Отсюда, сверху, мир выглядит причудливо. Если с моего места в облаках вообще можно что-то разглядеть там, внизу.

Конечно, все кажется меньше и незначительнее. И это хорошо, как сказал бы один бывший мэр Берлина. Особенно то, что с такого расстояния нас не разглядеть. Нас, людей.

Всю жизнь мы считаем себя важными, незаменимыми и уникальными, хотя за всю историю человечества на планете побывало уже более ста миллиардов особей нашего вида.

Если Бог существует, то в прошлой жизни он был ассистентом в медицинской клинике (в просторечии — регистратором), и его любимая фраза: «Следующий, пожалуйста!».

Знаю, я теряюсь в бесполезных размышлениях. На самом деле я хочу прояснить лишь одно, для всех, кто узнал о моем случае из каких-либо источников: суицид — это не то, к чему стоит стремиться. В самоубийстве нет ничего романтического или тем более героического. Это ужасно, страшно, часто мучительно и до последней секунды сопряжено со страхом. Вот только страх смерти, по крайней мере, в моем случае, немного меньше, чем страх продолжать жить.

Печальный, но подходящий символ — люди, прыгающие из горящего небоскреба, как, например, несчастные мужчины и женщины одиннадцатого сентября. Неужели кто-то всерьез думает, что они не боялись смерти? Вряд ли кто-то может представить, что для людей, выбравших добровольный уход из жизни, альтернатива — дальнейшее существование — ощущается как пламя, вырывающееся из горящей шахты лифта.

Или как…

Вот дерьмо!

Я почувствовал, как горячий кофе прожигает мои льняные брюки. И все потому, что динамик над моей головой внезапно включился на громкость олимпийского стадиона. Я так сильно вздрогнул, что опрокинул горячий напиток из бумажного стаканчика прямиком себе на колени.

Проклятье.

Все предыдущие важные объявления в салоне звучали шепотом и с жуткими помехами, вроде:

— Оставшее… ем… полета… составляет хр-м-ф-к минут.

Или:

— Пожалуй…а, обратите… ание…а важную… нформацию, что в…эропорту…ледующие…роблемы… ш-ш-ш-ш-кхр.

Но теперь, когда капитан решил обратиться к пассажирам лично, он так заорал в уши немногочисленным путешественникам рейса Берлин — Цюрих, что все начали шарить по карманам в поисках салфеток, тампонов, жвачки или чего-нибудь еще, чем можно было бы заткнуть уши. Я и сам подумывал оторвать кусок от письма, которое начал писать, и сжевать бумагу, чтобы сделать себе самодельные беруши.

Впрочем, пустые страницы понадобились мне, чтобы высушить брюки.

Все-таки не бывает худа без добра. Половина моего стаканчика вылилась на сиденье 7B рядом со мной, а я сидел в ряду один. В моем стиле было бы забронировать место рядом со швейцарской миллионершей, которая носит исключительно белоснежные платья из редчайшего бархата.

— …двадцать четыре градуса, так что очень комфортно, — завершил свое объявление капитан, а вместе с ним, я надеялся, и стенания попутчиков, у которых уже почти пошла кровь из ушей. — Желаю вам приятного пребывания в Швейцарии или удачного дальнейшего пути. Спасибо, что выбрали нас для вашего сегодняшнего полета.

В динамике что-то щелкнуло, но объявление еще не закончилось. Голос капитана внезапно изменил тембр. Из громогласно-серьезного он превратился в визгливо-смущенный:

— Всего хорошего и до свидания. Или, как заставляет меня говорить моя уважаемая коллега, потому что я проиграл спор: «До новых взлетов, финита ля комедия, адьос, эмбриос, чао-какао…»

Я снова вздрогнул. На этот раз потому, что кто-то внезапно сел рядом. Это была та самая коллега, которую только что упомянул капитан.

Она улыбнулась мне:

— Доброго дня. Я Кристин.

 

Отправить