Человек предполагает, а Бог располагает — эта пословица пришла мне на ум, пока я приближался к илистому дну озера Ванзе.

Следом в моем, по всей видимости, угасающем сознании пронесся припев песни Depeche Mode. В ней Дэвид Гаан поет о том, что не хочет распускать кощунственных слухов, но твердо уверен: когда он умрет, Бог просто умрет со смеху.

В моем положении спорить с этим не хотелось. Да и говорить я, разумеется, уже не мог. Ибо какой бы трагичной ни была моя ситуация, в ней была своя мрачная ирония. В конце концов, мой уход из жизни был, пожалуй, уникален. Не думаю, что когда-либо самоубийцу, за мгновение до собственной попытки суицида, отправляли на тот свет кулаком разъяренного рогоносца из-за нелепой путаницы. Впрочем, кто ведет такую статистику?

Холод. Прохлада воды сперва показалась освежающей и, видимо, вызвала тот поток мыслей, который я сейчас переживал. Но чем темнее становилось вокруг, тем менее приятным было это ощущение. Когда давление на уши усилилось, а жажда кислорода стала невыносимой, я инстинктивно загреб руками, но тут же вспомнил, что всплывать я и не собирался.

Мое стремление к гармонии не заходило так далеко, чтобы из-за него я изо всех сил пытался вернуться на поверхность — лишь для того, чтобы объяснить Арне Бремеру, что он столкнул в озеро одновременно и того, и не того. Того — потому что, сам того не ведая, помог мне сделать последний шаг. Не того — потому что от своего соперника он таким образом не избавился.

Время шло, чувства угасали. Я не ощущал ни эйфории, которую приписывают утопающим перед смертью, ни паники. Мысли замедлились, вспыхивая, словно блики на гаснущем экране моего сознания.

«Лара», — подумал я и раздосадовался, что гортензия осталась лежать на мостках.

Я чувствовал пульсацию над правой бровью, куда пришелся удар кулака Арне с обручальным кольцом.

Затем я подумал о Гекторе. О его коллаже в общей комнате, о туманном облаке, под которым сидела рыжеволосая девочка с сердцем на спине.

«Такой хороший ученик».

Я видел кровавую слезу, срывающуюся с верхушки дерева.

Потом перед глазами возник широко раскрытый глаз. Кровавый, словно слеза с картины капнула прямо на фотографию, которую показал мне Арне. На его телефоне. Фотографию его дочери Катарины.

Которая открывала рот и ела чайную ложку корицы.

Что-то в этой картине смущало меня, и это была не корица. И не коллаж.

Глаз?

Я моргнул, захотел кашлянуть, вздохнуть, сглотнуть — и попытался, но сглотнул лишь холодную тьму. Все вокруг внезапно стало таким черным, словно кто-то во вселенной щелкнул выключателем.

«Скоро увидимся, Лара», — услышал я собственную мысль. Моргнул. Открыл под водой глаза в последний раз.

ГЛАЗ!

И в этот миг я понял, что меня тревожило. Что во всей этой истории с Гектором никак не складывалось в единую картину!

Ответ был так ясен, так осязаем, как чернота, в которую я погружался. В которой я растворялся.

И из этого водоворота, я вдруг осознал, мне уже не вырваться.

 

Отправить