Валить отсюда. Как можно дальше.

Редко когда я видел свою цель так ясно, как сегодня. И редко когда я так часто сворачивал с пути не туда.

Взять хотя бы мой грандиозный финал во внедорожнике с помощью кожаного ремня. Слишком мудрено. Почему я не выбрал способ попроще, чем этот брутальный экзитус?

В наказание, разумеется. За то, что в жизни у меня было всё, но потерял я гораздо больше, я не хотел облегчать себе конец. Отправляясь в мир иной, я решил отвесить себе прощального пинка под зад. Но если уж у меня не было собственной машины, почему для последнего путешествия я не взял авто напрокат, а связался с этим безмозглым горе-чеченцем? Лишь потому, что я был должен ему какую-то мелочь? На пороге вечности эти долги уж точно могли бы меня не волновать.

И какого черта я погнался за той сумасшедшей, что после изнурительной атаки дубинкой на машину мужа решила вздремнуть с кляпом во рту?

Что помешало мне начистоту, при первой же возможности, объявить всему родительскому комитету, что я не Лутц Шмольке и уж тем более не отец ребенка с собачьей кличкой, которому грозит исключение из школы?

Пока я вытаскивал гортензию из раковины, вылетал из ванной комнаты номера 18 и в сгущающихся сумерках шагал по острову, мне не пришлось долго размышлять над ответами. Ответ был один — тот самый, что подходил почти ко всем вопросам о неверных решениях в моей жизни: «Потому что ты слабак, Саша. Трусливый, бесхребетный, избегающий любых конфликтов человек, который вечно пытается всем угодить».

Этому, как я уже упоминал, меня с детства научили родители. Они так часто ссорились, что мои эмпатические антенны улавливали предвестников бури задолго до того, как мама с папой сами понимали, что дело снова движется к скандалу с битьем посуды. И да, разумеется, осознание того, что я, маленький Саша, своей способностью мог предотвращать домашние вспышки насилия, раздувало мое самомнение до невероятных размеров. Я возомнил себя всемогущим громоотводом. Вскоре я перестал задаваться вопросом, чего же на самом деле хочу от жизни я. Я думал лишь о том, помогут ли мои желания, слова и поступки утихомирить родителей. Моя самооценка росла по мере того, как я отдалялся от самого себя.

И вот теперь я расхлебываю кашу.

Люди, которым я нравлюсь, обычно хвалят мои дипломатические способности и умение примирять даже заклятых врагов. В кругу друзей я слыву приятным и обходительным человеком.

На самом же деле я — лицемер. Я улыбаюсь, когда хочется выть. Хвалю там, где уместна критика, и молчу, когда знаю, что мое мнение все равно ничего не изменит, а лишь заставит другого человека почувствовать себя неловко. Ладно, я не Ганди. Если кто-то нарывается, я могу и огрызнуться — вспомнить хотя бы мою манипуляцию с плейлистом Арне. Но даже в своих махинациях я стараюсь носить маску Робин Гуда (в переносном смысле, конечно, я не бегаю по лесу в дурацкой шляпе охотника).

Я вообще очень часто ношу маски. Не одну, а целый набор, меняя их в зависимости от того, куда иду и с кем говорю. В метро, общаясь с татуированными фанатами-ультрас футбольного клуба «Герта», я перехожу на берлинский уличный жаргон; встретив профессора права, вворачиваю латинские изречения вроде «ne bis in idem» (Никогда не бывает одного и того же дважды) или «conditio sine qua non» (условие, без которого нет). Я хочу нравиться, а потому зеркалю поведение собеседников и облекаю свои мысли в такую форму, чтобы никого не задеть и везде встретить одобрение. По сути, во мне умер идеальный политик, охотящийся за голосами избирателей. Как это часто бывает, всеобщий любимец со временем становится всеобщим разочарованием. И пусть большинство окружающих еще не начало меня ненавидеть, я сам давно уже этим занимался.

Как бы мне хотелось хоть раз переключиться в черно-белый режим: просто выпалить свое мнение, без рефлексии, без этой вечной оглядки на чувства людей, на которых мне, в сущности, наплевать.

И я не имею в виду беспричинные оскорбления или полный отказ от такта. Необязательно вываливать все, что вертится в голове (этим и так занимаются тролли в интернете). Но одно дело сказать человеку, пригласившему тебя на свой пятидесятилетний юбилей: «Я всегда считал тебя занудой, и если мне придется провести вечер с твоими еще более скучными друзьями, я до твоего возраста точно не доживу», — и совсем другое — сформулировать вежливый, но твердый отказ. Например: «Прости, у меня в этот день нет времени».

Я до сих пор восхищаюсь тем, как моя сестра ушла от своего первого мужа. Однажды он ни с того ни с сего заявил ей: «Ты слишком глупа, чтобы справиться с жизнью в одиночку. Вот умру я, Никки, тогда ты посмотришь!» Услышав такое, я бы на ее месте участливо спросил мужа, что же так его разозлило. Никки же небрежно бросила своему теперь уже бывшему мужу:

— Знаешь, я уже присмотрелась. Тебе осталось только умереть!

Ах, Никки. Пусть в моей жизни и немногое заслуживает сожаления, но по тебе я буду скучать.

***

Путь к моей последней цели лежал мимо заднего двора многофункционального корпуса, где я нос к носу столкнулся с фрау Клоппке, герром Черницки и четой Шлаббек. На сей раз встреча оказалась куда более неловкой для этого квартета, чем для меня.

Четверка выбрала уединенную заднюю террасу для своей тайной сходки, и я завернул за угол в самый неподходящий для них момент. Господа меня еще не заметили; все они сидели полукругом, спиной ко мне, на крошечных стульчиках, которые притащили из общей комнаты. Над их головами разливал серно-желтый свет уличный фонарь, к великой радости слетевшихся на него насекомых.

Подойдя ближе, я увидел, как они молча передают по кругу пластиковый контейнер с котлетами, словно это трубка мира.

«Стопроцентная говядина», — без труда прочел я на упаковке из дискаунтера, оказавшись всего в двух шагах от них.

Надо же.

Значит, Шлаббеки втайне снабжали мясоедов родительского комитета не веганской пищей. Это, возможно, объясняло и колбасный запах изо рта Арне.

— Доброго вечера! — громко произнес я, напугав всех до смерти. Шлаббеки едва не свалились со стульев, герр Черницки вскочил, а фрау Клоппке, неуклюже пытаясь спрятать упаковку за спину, закашлялась, подавившись.

— Не волнуйтесь, я вас не выдам, — сказал я.

— Чего-о? — прочавкали Шлаббеки. Я и не подозревал, что с набитым ртом можно выглядеть еще более виноватым, чем с пустым.

— Э-э, это чисто растительное, просто так выглядит, — попыталась уверить меня фрау Шлаббек.

— Ну конечно. — Я улыбнулся ей и хотел было идти дальше, но тут мне кое-что пришло в голову. — Ах, раз уж вы все здесь собрались, могу вам сказать.

— М-м-м?

— Это насчет оценок, о которых мы спорили. Я не хотел затягивать голосование, в основном из-за полного мочевого пузыря, но на самом деле вы все одновременно и правы, и неправы. Нынешняя система оценок так же бессмысленна, как и ее отмена.

Все четверо уставились на меня глазами, огромными, словно их нарисовал сам Уолт Дисней.

— Вы правы, фрау Шлаббек. Экзаменационная оценка говорит лишь о том, способен ли человек выдать результат в конкретный момент. Это хорошо для нейрохирургов или чемпионок мира по плаванию, но плохо для архитекторов или маляров, которым нужно демонстрировать стабильные результаты на протяжении многих лет.

Сочувственное кивание людей, которые в эту минуту больше всего на свете желали, чтобы я испарился.

— И вы, герр Черницки, тоже правы. Мы живем в обществе достижений, и вряд ли мы это скоро изменим. К тому же, сравнивать себя с другими — в природе человека, хотя самые важные вещи в жизни и не поддаются никакому сравнению. Кто из нас лучше спит, кто получает больше удовольствия от секса, кто в жизни любил сильнее? Для этого нет ни термометров, ни счетчиков Гейгера, ни других измерительных приборов.

Глаза моих слушателей не стали больше, зато в них заметно прибавилось растерянности, особенно когда я продолжил:

— Я хочу вкратце рассказать вам о своей дочери Ларе.

— У вас есть еще одна дочь? — Это была первая связная фраза. Она прозвучала из уст Черницки.

— От первого брака, — отмахнулся я. Странно, но даже в этой ситуации я не мог изменить себе и хотел избежать любого недопонимания. — Лара ужасно боялась экзамена по плаванию. Она со страхом ждала дня испытаний, хотя сами занятия ей нравились, и не было никаких сомнений, что она сможет прыгнуть с бортика, проплыть двадцать пять метров на животе и достать со дна пластиковое кольцо.

Я почесал комариный укус на шее, который снова зудел, словно напоминая, что у меня есть дела поважнее, чем читать здесь лекции.

— Однажды наша дочь пришла домой, гордо неся значок. Я удивился, ведь Лара даже не сказала нам, родителям, что сегодня экзамен. Знаете, что она ответила?

Все покачали головами.

— «Я и сама не знала, папа. Никто из нас, детей, не знал».

Я грустно улыбнулся, потому что это воспоминание вызывало и улыбку, и слезы.

— Тренер по плаванию придумала гениальную вещь: в тот день она заставила всех детей выполнить упражнения для получения значка, не сказав им, что это экзамен. А те, кто справился действительно хорошо, получили от нее значки постфактум.

Лампа над нашими головами слегка замерцала. Еще один знак? Я поспешил с выводами:

— Совершенно без экзаменационного стресса была оценена не разовая демонстрация навыка в один конкретный день, а постоянный результат.

— Мудро, — согласилась со мной фрау Клоппке. Остальные тоже закивали, когда я добавил: — Может, нам стоит поискать способы оценивать все школьные достижения подобным образом. Если дети будут каждый день готовы к тому, что их могут проверить, сами того не заметив, возможно, они со временем избавятся от страха перед экзаменами. Так можно было бы и сохранить оценки, и в то же время улучшить систему.

«Зачем ты опять это сделал?» — спросил я себя, оставив квартет в одиночестве и двинувшись дальше, к воде. На плане я видел отмеченный мосток и теперь направлялся прямо к нему. Я мог бы попытаться оправдать свой эмоциональный порыв, представив его как последнее проявление воли. Наконец-то я сделал то, чего всегда избегал: высказал свою позицию.

Но, по сути, я ведь снова лишь поддакивал всем, поглаживая их по шерстке после тайного поедания котлет. Согласился с каждым мнением, а затем представил свое собственное как некий синтез, чтобы никто не почувствовал себя уязвленным.

Ну да ладно.

Впереди действительно виднелся мосток, и меня уже не должно было волновать, что даже на последних метрах своего пути я не сумел избавиться от старых привычек.

«Проход запрещен» — гласила табличка, висевшая на цепи у входа на мостки. Цепь была натянута так же низко, как высок был детский унитаз, так что я без труда перешагнул через нее.

Доски под ногами гнилостно скрипели, пока я шел к самому краю. Пахло тиной и сухим деревом.

Теплый ветер ласково коснулся моей кожи. Я смотрел на подсвеченную луной воду, по которой в тени камышей кружила утиная стайка.

— Что ж, вперед, на свой последний экзамен, — подбодрил я себя и вытащил из кармана брюк рулончик Вильминой малярной ленты.

Я положил гортензию на доски и начал связывать себе ноги, когда за спиной послышались шаги.

Шаги ног, обутых в шлепанцы.

 

Отправить