— Дерьмо!

Пятое слово, услышанное мной от Вильмы. И первое, которое в данном контексте имело смысл. Причем для нас обоих. Быть пойманным полицией с поличным на месте преступления — не самое завидное завершение вечера. В суматохе я даже не был уверен, кто из нас дольше просидит в СИЗО: несостоявшийся автоугонщик (то есть я) или пособница в утилизации (то есть она). Мне в голову пришла шальная мысль: а что, если Вильма в приступе внезапного стыда за свой прожорливый внедорожник, мучимая угрызениями совести за климат, решила сама раскрошить собственный джип? Это, по крайней мере, объяснило бы её вопрос:

— Что вы здесь делаете?

И её совершенно ошарашенный взгляд.

Правда, с этой теорией не вязалось то, как она тут же швырнула свою дубинку в сторону леса, окаймлявшего правую сторону улицы (левую занимали обязательные для этого района таунхаусы). А затем бросилась за бейсбольной битой, очевидно, с намерением скрыться меж деревьев вместе со своим рюкзаком, словно с походным снаряжением.

Ну что ж.

По крайней мере, она расчистила путь к отступлению и для меня. Увы, мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней. Какая у меня была альтернатива? Уехать?

Не вариант. Даже если эта развалюха еще заведется, путь мне преградили и спереди, и сзади.

Выйти из машины и броситься прямо в толпу демонстрантов? С распростертыми объятиями и улыбкой: «Эй, ребята, погодите-ка, прежде чем проломить мне башку своим транспарантом, всё не так, как кажется! Я на вашей стороне! Этот монстр, пожирающий озон, из которого я только что вылез, вовсе не мой…»

Или сидеть и ждать, пока полиция не вытащит меня из внедорожника и, быстро пробив владельца, не защелкнет на моих запястьях наручники?

Нет, оставалось лишь одно.

Я глубоко вздохнул и распахнул, к счастью, лишь слегка погнутую водительскую дверь. Расстояние до полицейских я оценил метров в тридцать, не больше.

Запах раскаленного асфальта сменился ароматом соснового бора, сухого, как при лесном пожаре, когда я рванул через дорогу, перескочил через велосипедную дорожку и углубился в лес. Хотя «лес» — это, пожалуй, слишком громко сказано. Если я не ошибался, скопление деревьев, сквозь которое я несся, было всего лишь узкой полоской смешанного леса, зажатой между дорогой с односторонним движением и Тойфельзеешоссе, которое — даю три попытки угадать… верно! — вело к озеру Тойфельзее.

— Полиция, стоять!

Едва первые ветки хлестнули меня по лицу, как я услышал искаженный мегафоном голос и обернулся. В погоню бросились как минимум двое: молодая жердь и пузатый лысый. Пускай шествие демонстрантов, которые, вероятно, просто хотели срезать путь к выставочному комплексу, и не было согласовано — в глазах задыхающихся позади меня полицейских это было незначительным правонарушением. Вильма-с-дубинкой и её сообщник (за которого они, должно быть, меня и приняли) представляли собой куда более лакомую цель в деле восстановления законности и порядка.

Они еще даже не знали, какая добыча в моем лице попадется им в сети. При этом — хочу подчеркнуть — у меня не всегда были проблемы с законом. Вообще-то, бо́льшую часть своей взрослой жизни я старался идти по жизни честно. Раньше я был честным до боли. Однажды у меня прорвало трубу, и моя весьма расположенная ко мне страховой агент, подмигнув, спросила: «Я так понимаю, чека на ковер, испорченный при потопе, у вас нет лишь потому, что это была баснословно дорогая фамильная реликвия?» На что я ответил: «Нет, он был совсем дешевый. Я и так собирался его выбросить».

Но времена, когда я пытался быть добропорядочным гражданином, миновали. С тех пор, как судьба швырнула меня со скоростной полосы жизни прямиком на встречку, причем без каких-либо противозаконных действий с моей стороны. Какая-то дурацкая пряность повергла меня в столь глубокую депрессию, что она стоила мне, среди прочего, работы рекламного копирайтера, брака, состояния и, в конечном счете, последнего проблеска самоуважения. Если это краткое изложение моего социального падения ввиду отсутствия подробностей оставляет вас в некотором недоумении, не забивайте себе голову.

Достаточно понять, что однажды я проснулся в своей съемной квартире без гроша в кармане, с огромными долгами и уведомлением о выселении в почтовом ящике, и осознал, что ничему путному в жизни так и не научился.

Будучи рекламщиком, я умел болтать, писать тексты и впаривать людям то, что им было не нужно. По сути, я прошел идеальную подготовку для мелкого мошенника. И именно в этом качестве я и пытался с тех пор пробиваться по жизни, следуя девизу: «Если жизнь подкинула тебе лимоны, не делай из них лимонад, а найди того, кому можно втереть, будто это последние в мире экземпляры, собранные на священных холмах Непала под присмотром священных коров, а их мякоть способна за ночь сделать вас стройнее или продлить жизнь на десять лет — при условии, что за эти сморщенные штуковины заплатят в сто раз больше их реальной цены».

Однако, пользуясь короткой передышкой, во время которой я, прислонившись к дубу, тяжело дышал на его ствол, хочу кое-что прояснить: я никогда не обманывал тех, кто этого не заслуживал. Ну, скажите честно: что плохого в том, чтобы продать картину председателю правления фармацевтического концерна, который под Рождество бросил свою беременную жену ради молоденькой любовницы? Картину Миро, между прочим, которую мой приятель Штолли нарисовал, присматривая за сыном на детской площадке.

Вот видите!

Я споткнулся о корень, с трудом поднялся и зацепился пиджаком за что-то колючее. Крутанувшись вокруг своей оси, я скинул с себя и без того слишком теплую вещь, левый рукав которой безнадежно запутался, и в этот момент все и случилось. Я потерял ориентацию. Уже через несколько шагов я понял, что бежал не в ту сторону. По крайней мере, не к Тойфельсбергу, куда я нацелился в надежде смешаться с толпой отдыхающих. Вместо этого я, очевидно, свернул под прямым углом и теперь бежал параллельно улице с односторонним движением, обратно по пути, проделанному полицией. И очутился на песчаной парковке. На открытом пространстве, видимый со всех сторон. В первую очередь — доброй дюжине лиц, с нескрываемым любопытством уставившихся на меня из окон туристического автобуса.

«Holiday-Charter» — гласила желтая надпись на черном боку машины. Судя по всему, туристическая группа как раз собиралась трогаться, но что-то заставило водителя снова нажать на тормоз и с шипением открыть дверь. В проеме показалась кудрявая голова в футболке с эмблемой футбольного клуба «Унион».

— Давай живее, — крикнула мне женщина-водитель.

Я огляделся. Преследователей еще не было видно, но я слышал треск веток под их ботинками. Вряд ли эта коренная берлинка и футбольная фанатка была моей тайной пособницей. Тогда почему она звала меня к себе?

— Шевелись, шевелись, или у тебя ордер на жилье есть?

— Что-что? — переспросил я, подходя ближе.

— А то нам тут скоро понадобится, если я здесь корни пущу.

Она развернулась, чтобы снова сесть за руль, который, как это принято в подобных махинах, был расположен почти горизонтально и имел диаметр обруча для самого Халка.

Если у меня и оставались сомнения, стоит ли заходить в автобус, она развеяла их дикой трелью клаксона.

Ну чудесно. Нет ничего лучше незаметного поведения во время побега.

Я снова взвесил свои варианты и снова понял, что другого выбора у меня нет, если я не хочу максимум через двадцать секунд оказаться лицом к лицу с отрядом подозрительных полицейских, гадающих, кто это, черт возьми, посылает в предвечерний берлинский эфир сигналы морзянки с помощью корабельного ревуна.

И я вошел.

Сказать, что с этого начался кошмар, было бы, оглядываясь назад, преуменьшением года. Это как если бы кто-то сказал, что пандемия коронавируса доставила миру «некоторые неудобства».

 

Отправить