Это был, конечно, не первый раз, когда я выдавал себя за другого. Честно говоря, я делал это так часто, что порой с трудом вспоминаю, кто я есть на самом деле.

Началось это ещё в детстве. У детей очень тонкие антенны эмпатии. Развитое умение сопереживать, по мнению всех этих гуру-мудрецов, — самая желанная черта (не считая, конечно, денег, на которые и нацелены все эти лайф-коучи со своими банальностями в стиле carpe diem). Для меня же способность так хорошо чувствовать других людей часто была проклятием. Да, это даёт преимущества. Но с годами приводит к самоотречению, а то и к полному отказу от себя.

Взять, к примеру, моего отца. По тому, как скрежетал ключ в замочной скважине, я мог определить, хочет ли он, чтобы его оставили в покое, или чтобы его встретили с банкой пива. И в зависимости от того, был ли он уже в стельку пьян или только разогрелся парой упаковок, я решал, кем мне быть сегодня: Сашей-невидимкой или Сашей-заботливым-сыном, который с живым интересом выслушает, сколько страйков этот старый алкаш опять чудом не выбил. Кстати, до сих пор не понимаю, почему владельцы боулинга тогда не выставили папашу за дверь, а позволяли ему играть снова и снова. Я имею в виду, пьяному ведь не сунешь в руки арбалет на стрельбище со словами: «Эй, целься примерно в ту сторону». А швырять двадцатикилограммовое пушечное ядро через полный зал — это было в порядке вещей?

Да, простите, я отвлёкся. Ещё одно: у моей сестры этих антенн эмпатии нет. И поэтому ей часто доставалось. А может, всё было наоборот, и многочисленные пощёчины от мамы с папой просто погнули ей эти антенны. Так или иначе, Никки так и не научилась вести себя так, чтобы нравиться людям или чтобы её хотя бы оставляли в покое. В отличие от меня, который с младых ногтей усвоил, чего от меня хотят в той или иной ситуации и каким нужно притвориться, чтобы получить от других то, что мне важно. В детстве я главным образом хотел, чтобы меня любили — родители, одноклассники, учителя. Позже, до того, как личная трагедия выбила меня из колеи, я хотел, чтобы меня считали приличным парнем, даже если он пытался впарить вам развалюху вроде берлинского аэропорта с помощью дурацких рекламных слоганов типа «Из Шёнефельда в прекрасный мир». Ну а после того, как жизнь обманула меня настолько жестоко, что я перестал испытывать какие-либо угрызения совести, обманывая сам, я хотел казаться то лощёным портье, которому без опаски доверяют ключи от «Астон Мартина», то на удивление простым риелтором, принимающим задаток за объект, о котором он не имеет ни малейшего понятия.

Кстати, побочным эффектом моей нынешней карьеры мелкого мошенника стало то, что с годами я научился неплохо разбираться в людях.

Вот, например, Ульф (сидящий наискосок слева от меня). Я сразу был уверен, что ему срочно нужны деньги. Это я понял в том числе по его часам. «Rolex Daytona» с окошком даты. Без него они стоили бы около двадцати восьми тысяч евро. А с указателем дня недели их каталожная цена падала примерно до двух евро восьмидесяти центов; и то, если в придачу шла жвачка из автомата, из которого Ульф их, должно быть, и вытащил. Запомните: настоящая «Дайтона» никогда, слышите, никогда не покажет вам, какой сегодня день.

Ладно, допустим, мистер «А вы смелые» мог носить подделку просто ради шутки, а в сейфе у него тайно хранилась целая коллекция швейцарских оригиналов. Но ощущение, что он слишком долго отдыхал где-то в Белеке и обчистил там все подпольные лавочки с дизайнерскими имитациями, сквозило во всём его облике. На его кроссовках «Louboutin», например (красную подошву которых он демонстрировал мне, небрежно закинув ногу на колено в моём направлении), стоял размер 42,5. Дилетант. На настоящих кроссах за тысячу двести евро, как, например, у Валентины, размер всегда указывается с половинками (½). Мелочи, согласен. Но они ясно давали понять, в какую категорию «хочу-казаться-крутым» следует запихнуть Ульфа. Тот факт, что отклонения были едва заметны для неопытного глаза, выдавал в нём человека, который очень старается. Который придаёт большое значение тому, чтобы обмануть других. А люди, по моему опыту, делают это, только когда они… ну, такие же, как я. Как говорила моя бабуля Ленор: мошенник и мошенничество — это как пердун и пук. Свой собственный можно как-то стерпеть, а вот чужой — совершенно невозможно.

Стерпеть фрау Клоппке, которая несколько раз хлопнула в ладоши, тоже было невозможно. Поскольку я на некоторое время отвлёкся на анализ присутствующих, то не мог сказать, была ли это её первая попытка открыть собрание или она уже несколько раз пыталась привлечь к себе внимание. Так или иначе, она громко произнесла:

— Прежде всего, я хочу поблагодарить госпожу и господина Шлаббек. Как видите, наши дорогие председатели родительского комитета приложили все усилия, чтобы мы и в эти выходные не слишком скучали по нашей школе «Сократ».

Фрау Клоппке указала на бледную парочку, которая, жаждая признания, подняла свою табличку в воздух, причём мужчина держал правый край карточки «Шлаббек [Генри]», а женщина — левый.

— Шлаббеки вчера всё сюда перевезли. Им пришлось сделать три ходки, чтобы доставить всю мебель, а также работы наших детей с уроков рисования господина Лофта, которыми вы можете полюбоваться на стенах. Кроме того, — фрау Клоппке указала на дверь, из которой только что вышла, — они позаботились и о нашем пропитании. Позже вы сможете угоститься за фуршетным столом в соседней комнате.

Я закатил глаза. М-да, эти, похоже, будут покруче Штральау.

Аристократическая бледность Шлаббеков во время речи Клоппке сменилась здоровым румянцем. Но это была не реакция смущения. Моё чутьё подсказывало, что Шлаббеки не стеснялись, а, наоборот, буквально расцветали, оказавшись наконец в центре внимания.

Затем фрау Клоппке объяснила, почему мы с Вильмой вынуждены балансировать на коленях крошечным столиком.

— В фургон «Шлаббек-кейтеринг», к сожалению, поместилась только маленькая мебель из нашей детсадовской группы, но, думаю, мы все сможем это пережить, не так ли?

Эм, нет?!

— Прошу бурных аплодисментов.

Все присутствующие захлопали так неистово, как я смог бы, только если бы фрау Клоппке немедленно объявила вечер оконченным. Лицо фрау Шлаббек теперь напоминало цветом тяжёлый солнечный ожог. Её муж выглядел не так здорово.

— Слишком много чести, — сказал он, явно огорчённый тем, что аплодисменты не переросли в овацию стоя.

— Переходим к пункту первому повестки дня, — продолжила классная руководительница, надевая очки для чтения. — Есть кто-то, кто не получил повестку по почте или имейлу?

«Есть, я!» — чуть не крикнул я, но тут же вспомнил, что мне это должно быть глубоко безразлично, так как я всё равно не смогу принять в обсуждении осмысленного участия. Пусть Вильма слева от меня устраивает своё шоу. В конце концов, именно благодаря ей я здесь и оказался. Если ей «весело» водить людей за нос, изображая мамашу-агента под прикрытием, — пожалуйста. Я же буду скромно держаться в стороне. Другого мне всё равно не оставалось. Я никого здесь не знал, понятия не имел, где нахожусь. Чёрт, я даже не был уверен, в гимназии или в начальной школе учится мой совершенно незнакомый мне сын Гектор. В Берлине в пятом классе возможны были оба варианта. Моя Лара перешла в старшую школу только в седьмом.

— Хорошо, значит, все с повесткой знакомы, — заключила фрау Клоппке. — Есть у кого-нибудь возражения?

— У меня есть, и ещё какие!

Это был Арне Бремер [Катарина]. Он коротко пронзил меня взглядом. (Но почему? И почему именно меня? Неужели Кристин ему что-то сделала?) У меня было смутное предчувствие, что ответы я получу быстрее, чем мне бы того хотелось, и он действительно сказал:

— А мы не могли бы рассмотреть «дело Гектора Шмольке» вне очереди?

Меня бросило в жар. Я вспотел. Явная реакция страха.

Мы с Вильмой, не сговариваясь, замотали головами. Нет, ни в коем случае. Лучше всего отложить это «дело», что бы под ним ни подразумевалось, на завтра, когда меня здесь уже не будет.

К моему счастью, фрау Клоппке придерживалась той же точки зрения.

— Будьте уверены, господин Бремер, мы уделим этому вопросу достаточно времени, но позже.

Арне, старый скандалист, так легко не сдавался.

— Прошу прощения, но я не считаю, что этот скандал можно так запросто откладывать на потом.

Ого. Значит, скандал.

— Уверяю вас, мы не собираемся ничего преуменьшать, — успокоила его фрау Клоппке. — Я только что дала понять родителям Гектора, насколько важно сегодняшнее мероприятие, не так ли, фрау Шмольке?

Вильма-Кристин послушно кивнула.

— И, господин Бремер, вы можете расценить как добрый знак тот факт, что семья сегодня впервые присутствует на родительском собрании, что я очень ценю. Хотя у фрау Шмольке, — классная руководительница бросила на меня строгий взгляд поверх очков, — всегда была уважительная причина. Будучи пилотом крупной авиакомпании, не так уж часто бываешь в стране.

Я услышал, как Вильма устало вздохнула, повернулся к ней и с изумлением обнаружил, что они с фрау Клоппке обмениваются взглядами, на какие, по-моему, способны только женщины. Взглядами, в которых проносятся целые диалоги без единого произнесённого слова. Безмолвный разговор между Вильмой и учительницей выглядел примерно так:

(Кристин) «Спасибо, что защищаете меня».

(Клоппке) «Я ведь знаю, как тяжело быть одновременно матерью и работающей женщиной. Да ещё и за границей».

(Кристин) «Особенно когда отец…» (карающий взгляд в мою сторону) «…и пальцем не пошевелит».

(Клоппке) «Даже на родительские собрания не ходит. Да, вам нелегко. Но теперь вы здесь. Спасибо вам за это!»

(Кристин) «Это я вас благодарю».

Невероятно. Пока меня отчитывали вместо чужого отца, Вильма купалась в лучах незаслуженной симпатии.

— И здесь же хочу выразить огромную благодарность представителям нашего родительского комитета, Элиасу и Джамалу Вицлебен. — Мне пришлось немного наклониться влево, чтобы увидеть соседей Вильмы.

Ага. Значит, это они вместе с Ульфом спорили на то, появимся мы или нет.

Если я не ошибался, под фамилией этих двух мужчин стояло [Тобиас]. Оба с трёхдневной щетиной и в укороченных брюках; один — загорелый блондин, другой — с иссиня-чёрной шевелюрой, но с алебастровой кожей. Со своего места я мог рассмотреть их лишь мельком, рискуя заработать вывих шеи. Но и этого хватило, чтобы понять: они излучали такую крутость, литр которой я бы немедленно купил, будь она в жидком виде. Я в их мятых льняных рубашках, дизайнерских спортивных штанах и белых кроссовках выглядел бы просто как хлыщ. А вот Вицлебены даже в моём пропотевшем костюме смотрелись бы отлично. Оба ростом с баскетболистов, с волевыми подбородками — беглый наблюдатель мог бы принять их за братьев, если бы не одинаковые обручальные кольца на их пальцах.

— Наши представители комитета очень помогли мне с организацией и сбором денег на эти выходные. И как это прекрасно, так же и печально, что в итоге не все родители нашего 5 «Б» класса оказались готовы уделить нам время. — Взгляд фрау Клоппке снова прошёлся по мне поверх очков. Я попытался метнуть ей в ответ вызывающее: «А что такое? Я ведь здесь, не так ли?»

Она продолжала говорить, но до меня вдруг дошло одно из её слов.

— Выходные?

Они что, собираются здесь ночевать, причём не одну ночь?

Да я понятия не имел, как мне продержаться ближайшие полчаса в роли отца чужого сына, который, судя по всему, стал главным спорным вопросом на повестке дня.

Кстати, оглядываясь назад, я понимаю, что мне, пожалуй, стоило проголосовать за то, чтобы рассмотреть «дело Гектора Шмольке» в первую очередь, как и требовал Арне. Потому что первый пункт повестки оказался куда более неприятным. Фрау Клоппке объявила его следующими словами:

— Итак, раз с этим мы разобрались (с чем бы то ни было), для разминки начнём, как и планировалось, с пункта первого. Некоторые из вас уже хорошо знакомы, другие — не очень, а у нас в кругу есть и совершенно новые лица, как, например, семья Шмольке. — Доброжелательный взгляд на Вильму, ледяной — на меня. — Поэтому сейчас мы проведём круг знакомств. Прошу каждого представиться: имя, профессия, возраст, хобби и всё остальное, что поможет нам лучше узнать друг друга.

 

Отправить