Послесловие: десять лет спустя

Эту книгу я написал зимой 1964/1965 года. Она вышла в 1966 году, в издательстве «Рюттен унд Ленинг», в Мюнхене, и этого издательства сегодня больше не существует. Действительно ли я это написал? Разве книга не сама себя написала? Это было начало, прорыв, попытка освободиться. Таким начинаниям, особенно когда они совершаются в поздние годы, всегда свойственно что-то насильственное и взрывное. Они словно диктант. Работа под принуждением, бессознательная динамика, стремление наконец-то сбросить тяжелый груз с плеч. Этот груз называется прошлое, юность, травма детства: очень личная и в то же время политическая история. Поначалу не хочешь писать. Хочешь спастись от невыносимых систем оказания давления. Странность литературы заключается в том, что такими спасениями себя всегда спасаешь еще и других. В этом смысле «Разрушенный дом» стал абсолютным успехом. Критики и читатели хорошо приняли его. В то время эта книга, за исключением нескольких голосов членов Национал-демократической партии Германии и Социалистической единой партии Германии, получила только похвалу.

У этой книги есть своя история появления на свет, которую, оглядываясь назад, следует упомянуть. Книга, собственно, не была запланирована. Она написалась почти неожиданно, начиная с последних глав и заканчивая первыми. В середине шестидесятых я переехал из Баден-Бадена во Франкфурт-на-Майне. Я приехал сюда после долгого, под конец еще и обременительного срока молчания, внутренних неопределенностей, профессиональных зависимостей, чтобы начать жизнь свободного писателя. Для меня это было время ожиданий, любопытства, надежд. Франкфурт в то время предлагал много материала для критически ангажированных современников. Среди людей, с которыми я здесь познакомился, был и ныне уже почивший, но незабвенный гессенский генеральный прокурор, готовивший Освенцимский процесс. Фриц Бауэр стал моим другом. Он пригласил меня на процесс. В течение четырех недель я сидел в зале суда в качестве безмолвного свидетеля и затем написал репортаж о процессе для журнала «Дер Монат», который, несколько расширенный и переработанный, сейчас составляет последнюю главу «Разрушенного дома».

Только после этого, осенью 1964 года, медленно всплыли на поверхность мои собственные воспоминания. Когда писатель сидит на процессе, может ли он вообще идентифицировать себя с кем-либо другим, кроме как с обвиняемым? Психологический процесс может показаться абсурдным перед лицом кошмаров Освенцимского процесса – тем не менее он не сидел без дела. Зверства, рассматриваемые здесь, не смогли удержать меня от вопроса: а ты? Как бы ты поступил, если бы ты в то время случайно очутился в бюрократии этого лагеря смерти в качестве мелкого солдатишки? Существуют ли прирожденные убийцы? Разве не все они продукты общества? С чем бы ты молча мирился? Насколько виновным ты бы стал? Конечно, всегда есть порог для убийств. Но где конкретно пролегала бы твоя граница? Таким образом, оглядываясь назад, можно сказать, что это был процесс еще и моей самопроверки.

«Разрушенному дому» в критическом восприятии всякий раз приписывали нравоучительную радикальность поставленных им вопросов. Марсель Райх-Раницкий так назвал его в газете «Цайт»: «Правдивая книга о Германии». Если это действительно так, то только, как мне сейчас представляется, по причине этого самого неуважительного, даже самобичующего акта идентификации с миром обвиняемых. Я не исключал себя, я себя не выгораживал, я не поддавался негодованию, я принудительно поставил перед собой вопрос о моем собственном прошлом. Подростку из берлинской семьи среднего класса и вправду не на что было жаловаться при национал-социализме. Наоборот, в рамках своих скромных возможностей он всегда уклонялся и смог доказать, что проявлял несомненные, хотя и беспомощные акты политического сопротивления. Но неужели этого было достаточно? Ведь были же, помимо стыда и покаяния, всеобщие ошибочные установки, создавшие предпосылки для диктатуры Гитлера в Германии?

Я начал вспоминать. Я шел по следу, я вклинился в прошлое, я вернулся назад, в юность и детство. Это было, так сказать, мое первое путешествие: путешествие в свое собственное прошлое. Я обнаружил те мысли, которые потом развил в первой главе: «Городок как Эйхкамп». Я снова вспомнил родительский дом, мою юность при Гитлере, совершенно нестандартную, необычную юность. Именно потому, что тут не надо было замазывать свою собственную вину, поскольку я и моя семья никогда не поддерживали Гитлера, открывалось идеальное, свободное от комплексов поле для самоанализа. Я обнаружил до этого не осознанный мной самим феномен аполитичного немецкого среднего класса, в своей социальной неуверенности, нестабильности и недостатке иррационализма ставшего ужасным преддверием внутреннего захвата власти национал-социализмом в Германии.

Таким образом, шаг за шагом, возникли четыре средние главы, изображающие мое развитие до конца войны в 1945 году. Последующая глава, которая должна была описать мой военный жизненный опыт в качестве старшего ефрейтора между 1941 и 1945 годами и по смыслу находилась бы между главами «Арест» и «1945 год, ноль часов», так мне и не удалась. Время службы в армии и война, в определенном смысле, находились вне моих личных переживаний. Я так и не сумел их по-настоящему переварить, во всяком случае, до сегодняшнего дня. Перед внимательным читателем здесь будет зиять пробел, за который я признаю свою ответственность.

Но вместо этого все больше доминировал мотив семьи. К тому времени родительский дом, почти невольно, превратился в метафору для Германии. Название, выбранное мною осознанно и порой наталкивающееся на вопросительное противоречие, – меткое определение моей темы: я говорю не о пришедшем в негодность, разрушенном, разделенном доме – он разрушен из-за внутреннего гниения точно так же, как «поражение» Германии произошло не в 1945-м, а в 1933 году изнутри. Таким образом, глава «Реквием для Урсулы» – ключ ко всей теме. Она описывает биологическое саморастворение семьи, которое больше невозможно понять рационально, ее внутренний процесс распада, ее неосознанную предрасположенность к смерти. Мое представление о самом себе как о последнем, единственном, что, как я полагаю, заметно и в моих последующих книгах, идет именно оттуда. Оно меня так никогда и не покинуло, оно все еще составляет характерную особенность моей личности. Разумеется, тут подходят и более приятные, более продуктивные слова: последние свободны. Сейчас я живу этой самой свободой.

Как известно, у книг своя собственная судьба. Пока общественность только-только начинает проявлять к ним интерес, автор в большинстве случаев, поскольку свободен от их проблематики, снова и снова оказывается отдаленным от нее. Так происходит еще со времен «Вертера» Гете. Автор пишет про самоубийство не для того, чтобы покончить с собой, а чтобы жить дальше. Автор пишет про конец не для того, чтобы умереть, а чтобы найти новое начало. Так было и в этом случае. Закончив манускрипт, я почувствовал себя свободным. В последующие годы я занялся написанием злободневных текстов об окружающем мире: конкретное критическое рассмотрение Германии в поздние годы правления Аденауэра, ГДР, разделение Германии, позднее занялся «Чужаком на родине», как называлась одна из моих книг. Путешествия по миру с багажом этого прошлого. Можно ли там расширить свой горизонт или же, вероятнее, как бывает от случая к случаю, первоначально поставленные задачи изживают сами себя – об этом я бы тут судить не хотел. Я никогда не считал эти «формы путешествия» противоречащими друг другу. Они обе были для меня необходимыми и побудительными ступенями развития. Когда автор отправляется в мир, он может прийти лишь к себе самому. Можно выставить себя напоказ миру лишь в том случае, если перед этим навел порядок в себе самом. Мне кажется, книга не изменила в моей биографии эту идею самоочищения, уборки в доме. Ее заключительное предложение в самом конце: «Этот Гитлер, думаю я, он останется с нами – на всю жизнь» – все еще действенно и доказуемо в моих нынешних творческих трудах. Таким образом, я считаю, что остался верен «Разрушенному дому».

Разумеется, спустя десять лет яснее видишь все достоинства и недостатки такого пробного броска. Он совершенно неотвратимо обладает всеми чертами литературного движения «Буря и натиск». Он черпает свою силу убеждения из самобытности, даже наивности вопроса, с которым сталкиваешься лишь однажды в жизни: в самом начале. Субъективность диктует условия. Доминирует юношеское упрямство, создающее на заднем плане мою собственную форму ироничного стиля. С точки зрения психоаналитики можно было бы говорить об агрессивном противоборстве фазы упрямства. Но все же следует отметить: такие психологические формулировки мало что дают для раскрытия событий повествования. Тем не менее сегодня я чувствую на собственных страницах накал противостояния, который, например, в образе родителей граничит с несправедливостью, даже с недостатком любви. Кое о чем я бы сейчас рассказал более дифференцированно, с психологическими нюансами. Процесс повествования часто определяется эмоциональной драматичностью, не вполне свободной от тайного пристрастия к эксгибиционизму. Стоящий за этим нарциссизм, то есть склонность к самолюбованию, все еще бездумный, чрезмерно наивный. Сегодня я бы попытался вписать его в процесс повествования с осознанной иронией. Даже спустя десять лет язык обладает интенсивностью, неизменно кажущейся мне свежей. Но, по нынешним масштабам, она порой видится мне слишком прямой, слишком тяжеловесной, слишком упрощенной – на манер гравюры по дереву. Сейчас я бы кое-что изобразил более сложно. При этом в работе было бы больше справедливости, но, конечно, еще и немного страсти и живости. Сегодня при повторном прочтении книги мне кажется очевидным на некоторых страницах то, что боль – мощный, но недостаточный ориентир для писателя.

Однако этот болезненный прорыв поднимает так много социальных и общественных фактов, что новое издание книги, тем временем давно распроданной на рынке, спустя десять лет после ее первого появления кажется мне осмысленным, даже политически оправданным. Поколение тех, кто был зрителем, партнером, противником, в любом случае современником Адольфа Гитлера, начинает редеть. Срок поддается прогнозу, поскольку едва ли останутся свидетели тех двенадцати лет. Чему учила и чему можно было научиться у той эпохи, сегодня обобщается во многих исторических работах и школьных учебниках. Но из исторических книг не понять, что именно между пришедшими в движение убийственными глыбами истории происходило в плане личных неудач, человеческого поведения и общественного климата. Для человеческого фона эпохи необходимы личные воспоминания и литературное изображение. Оставшееся неизменным за десять лет развитие, как я сам признаю: эта книга содержит аутентичные сведения о рейхе, который хоть и канул в Лету, но никогда не будет забыт. Она содержит опыт поколения, который может помочь новым, приходящим на смену поколениям, если те хотят узнать, что там действительно было с Гитлером и немцами. Таким образом, неизменна правдивость фразы, написанной Вольфгангом Кеппином, когда «Разрушенный дом» вышел впервые: «В этом случае воспоминания Крюгера о гневе и печали могли бы, должны бы стать немецкой настольной книгой, в том хорошем, передаваемом из поколения в поколение смысле, что кто-то написал и сохранил историю о том, что может случиться с народом».

Я просмотрел текст для нового издания. За исключением некоторых актуальных тогда упоминаний, за прошедшее время устаревших, я ничего не изменил.