Глава 7

Сербский народ в югославском государстве, 1918–1992 годы

Важным отличием истории сербского народа до 1918 года и после этого периода является историческая «усталость от подъема». До создания югославского государства, в котором сербский народ впервые реализовал идею своего национального объединения, национальное движение медленно шло к конечной цели. Этим характеризуется борьба за государственное объединение любого народа на европейском пространстве, когда достигается конечная «точка насыщения» (Saturating point). В случае с сербами этот первый этап был длительным периодом наступательных действий для достижения конечной цели объединения. После 1918 года пришло время обороны ради сохранения достигнутого. В период подъема в менталитете социума наблюдается готовность к жертвенности, а в период спада дух обращается к ощущению бесперспективности сопротивления и заранее демонстрирует готовность к компромиссу. У некоторых других народов момент насыщения просто привел к смене парадигмы, то есть малая вероятность достижения целей преодолевалась путем применения других методов.

Основная причина того, что сербы опустили свои бинокли после 1918 года, заключалась не в том, что насыщение должно было однажды наступить, а в высокой цене, заплаченной за объединение в 1918 году. В научной литературе встречаются противоречивые данные о потерях за две мировые войны. Что касается Первой мировой войны, в некоторых источниках указано, что Королевство Сербия потеряло 28% населения — 1 247 000 человек, из которых 56% мужчины. Из 1 900 000 погибших на всей югославской территории на сербов из Сербии пришлось 65,63%. Такие различия в оценках также связаны с иными территориальными рамками, в отношении которых они проводились. В официальной статистике, подготовленной для Версальского мирного договора 1919 года, было подсчитано, что в старых границах (без Косова, Метохии и Македонии) Сербия потеряла 43% населения. Черногория потеряла 25%, Босния и Герцеговина — 19%.

Сербы заплатили за свое национальное освобождение самую высокую цену. Здесь необходимо учитывать и тот факт, что разные «культурные пояса», введенные в науку Йованом Цвиичем в 1902 году, после 1918 года стали унифицироваться, и победа норм цивилизации, основанных на европейском опыте, повсюду, кроме мусульманских регионов, привела к тому, что демография гармонизировалась с европейским путем развития. Иными словами, регионы демографического спада получали импульсы европейской цивилизации, в то время как мусульманская часть переживала головокружительный подъем, характерный для азиатского ареала.

Два сменивших друг друга югославских государства и сербский народ в них с 1918 по 1992 год пережили первый крах в процессе распада унитарного единства в 1941 году, а второй — в агонии федеративного объединения. Уже одно это различие указывает на то, что главная причина краха кроется не во внутренних разногласиях, какими бы болезненными и разрушительными они ни были, а в ударах извне. Иными словами, после 1918 года сербский народ своих старых союзников потерял, а новых не приобрел.

В обеих Югославиях, унитарной и федеративной, общими были неустойчивость системы и агония ее институтов. Основной и глубочайшей причиной этого стали потери населения в обеих войнах. Величина людских потерь, основа любой истории, после 1945 года не была точно установлена. В Первую мировую войну она составила 1 900 000 человек. Официальные данные югославского государства после 1945 года демонстрируют, что число жертв во Второй мировой войне не превышало число жертв в Первую мировую войну, поэтому оно составило около 1 700 000 человек.

Югославия — единственная страна в мире, которая не произвела подсчет своих жертв после Второй мировой войны в 1945 году. Речь идет не только о политическом интересе властей в том, чтобы не устанавливать точного числа погибших и не разделять убийц и убитых, потому что простым вычитанием было бы легко определить число жертв политического террора, учиненного той же властью после 1944 и 1945 годов, но и о принципиальной неспособности сербской науки решить этот вопрос. Считается, что во время террора, устроенного в Независимом государстве Хорватия, сербский народ потерял около 750 000 человек. Но расхождения в оценках очень значительные — они колеблются от 1 до 35% жителей Независимого государства Хорватия. Сложность состоит в том, что число жителей в том хорватском государстве точно неизвестно. В день его провозглашения, 10 апреля 1941 года, главная идеологическая газета католической церкви «Хрватска смотра» сообщила, что в стране проживает 3 788 000 католиков и мусульман и 1 845 000 православных сербов. Нацистский координатор военных и гражданских властей на оккупированной территории Герман Нойбахер в воспоминаниях (1956) писал, что, по его оценке, в государстве усташей было убито 750 000 сербов. Официальная статистика была составлена по данным переписи 1931 года, поэтому точно определить прирост населения за десять последующих лет было невозможно. По данным правительства, всего насчитывалось 6 500 000 жителей, из которых 4 817 000 хорватов-католиков, 1 845 000 сербов и 776 000 хорватов-мусульман. По оценкам правительства Италии, общая численность населения составляла 6 600 000 человек, из которых 2 000 000 были сербами. По данным немецкого публициста Адольфа Дреслера, в 1942 году из 6 800 000 жителей 2 300 000 были сербами. Член правительства усташей Хаджияхич писал в 1943 году, что хорватов-мусульман было не 776 000, как официально утверждалось, а 915 000. Это число он получил, добавив к переписи населения 1931 года данные исламской религиозной общины. По подсчетам Главного штаба усташей, согласно переписи 1931 года, в Гатачском уезде проживало 15 742человека (православных 61,92%, мусульман 32,72%), а к 1941 году это число возросло до 19 500 жителей. Если принять это за меру прироста населения после переписи 1931 года, то сербов было бы почти на 300 000 человек больше, чем утверждает официальная хорватская статистика. Поглавник Павелич сообщил немецкому дипломату Веезенмайеру, что в его стране сербы изначально составляли 30% всего населения, но их осталось 12–15%. Немецкий публицист Адольф Дреслер, основываясь на данных официальных хорватских властей, объявил в 1942 году, что 250 000 сербов были изгнаны в Сербию и от общего числа населения в 6 800 000 человек их осталось 30%, то есть около 2 300 000 человек.

Из-за этой какофонии сведений о точном числе жителей в хорватском государстве, доле сербов и тех, кто был убит, невозможно точно сказать, какие демографические потери понес сербский народ во время Второй мировой войны. Основой истории являются живые люди, и только воспроизводящиеся народы имеют стабильное будущее. Отсюда следует вывод, что потеря человеческой силы сербского народа является основным мотивом всей его истории. Этот народ боролся не за то, чтобы добиться чего-то большего, чем он достиг к 1918 году, а только за то, чтобы путем любых компромиссов и уступок сохранить имеющееся.

Что касается численности сербов в период после объединения в 1918 году, то все переписи населения показывают, что до 1981 года численность сербов как ведущего народа в стране росла. Численность его стала снижаться после 1981 года, сначала за пределами Сербии и на территории Косова и Метохии. В Королевстве СХС, в соответствии с переписью 1921 года, проживало 11 984 911 человек, из которых 46,67% составляли православные, 39,29% католики и 11,22% мусульмане. Соотношение практически не изменилось и в переписи 1931 года (всего 13 934 083 человека, из них 6 577 398 сербов). Эти цифры не совсем точны, потому что в число сербов также включалось православное население Македонии, а в число хорватов — католики, которые все еще придерживались идентичности шокцев и буньевцев. Первая перепись населения после Второй мировой войны в 1948 году показала, что прежние темпы роста сократились. Хотя общий прирост населения Югославии за три года, с 1945 по 1948 год, был чрезвычайно высоким, он свидетельствовал, что его темп по сравнению с предыдущим, мирным периодом стал ниже. Именно из-за быстрого прироста населения в течение трех послевоенных лет трудно подсчитать общие потери во время Второй мировой войны. Результаты переписей за период с 1961 по 1981 год показывают, что число сербов выросло на 2 000 000 за десять лет. Из 20 504 516 жителей Югославии в 1971 году сербов насчитывалось 8 644 227 человек (правда, из числа сербов исключили черногорцев). К этому следует добавить, что население за пределами Сербии все чаще демонстрировало тенденцию переселяться в свою родную республику. За два десятилетия, с 1961 по 1981 год, из Боснии и Герцеговины в Сербию переехало 266 000 человек, то есть в среднем по 13 500 человек в год. После 1991 года этот прирост увеличился, и, по оценкам, в 1992 году в Сербию иммигрировал 1 000 000 человек, а с 1992 по 1995 год — еще 750 000. Под военным и дипломатическим давлением Соединенных Штатов Америки, интересы которых являлись общей крышей для сосредоточения интересов западноевропейских стран, сербское население было практически полностью вычищено из Хорватии, Косова и Метохии. Этническая чистка сербов в Хорватии выявила, что показатель 18,9% (1931) в переписи 2001 года снизился до 4,42%, а в следующие несколько лет упал до минимума — 0,91%. В Косове и Метохии доля сербов с 23,5% (1961) сократилась до 10% (1991), и с тех пор они практически исчезли на этой территории.

Помимо всех изменений в существующих социальных структурах общества и идеологии, согласно которой общество организуется в различных формах государства, неизменным оставалось только одно явление — религиозная нетерпимость, на основе которой беспрепятственно протекал процесс становления религии как водораздела нации. В 1941 году парламентскую демократию королевства заменила фашистская тоталитарная система. За ней в 1945 году пришла диктатура пролетариата, а ее в 1992 году сменила американская форма демократии, основанная на монорелигиозных социальных объединениях. Помимо всех слишком явных различий в идеологиях, стоявших за изменениями типа государства, постоянным и неизменным оставалось лишь одно: государство все больше сводилось к объединению на основе одной религии.

Главным движущим фактором этого разрушительного развития была религиозная нетерпимость католической церкви. Она никогда не принимала югославское государство как свое. Перед объединением, 1 декабря 1918 года, католические епископы Хорватии опубликовали всеобщее послание ко всем верующим, предлагая приветствовать падение монархии Габсбургов как символ освобождения от многовекового рабства. Но это все равно было воспеванием государства, которое в середине октября 1918 года последний император из династии Габсбургов, Карл, провозгласил под названием Королевство Иллирия как одно из государств Центральной Европы, входящих в общую католическую конфедерацию. Вместо поддержки унитарной Югославии под властью сербской православной династии последовало требование предоставить полную свободу хорватскому католическому Сеньорату, как тогда называлась сеть организаций «Католического действия». Сербский писатель Йован Скерлич, ставший свидетелем разрушительного сербского погрома в Загребе в 1902 году, когда уличная толпа уничтожала все сербское, что видела перед собой, писал, что будущая Югославия и общее государство сербов и хорватов сможет существовать только в условиях всеобщего, равновеликого и всестороннего ослабления духа религиозной нетерпимости — или не будет существовать вообще. За восемь десятилетий существования югославского государства произошло именно то, что вызывало страх у Йована Скерлича в 1902 году. Все великие державы, стремившиеся разрушить югославское государство и оказать влияние на его организацию, использовали религиозную нетерпимость в качестве основного оружия.

Все это время католическая церковь стремилась зафиксировать границу своего понимания Европы по реке Дрине. В Первую мировую войну властям Австро-Венгрии не удалось провести этническую чистку сербов в долине реки Дрины. Великий геноцид 1941–1945 годов также не справился с этой задачей, а этнические чистки в Хорватии, Косове и Метохии, как и в некоторых частях Боснии и Герцеговины, создали границы, не воспринимаемые как постоянные и убедительные. Процесс зачистки территории от сербов к западу от Дрины остался вопросом будущих десятилетий. После 1878 года хорватская католическая церковь была на Балканах главным союзником всех западных держав, стремившихся разрушить сначала задуманное, а затем и созданное югославское государство.

В данном вопросе югославский коммунизм попытался совершить исторический поворот, но под бременем этой цели потерпел неудачу и сошел с исторической сцены. Остается вопрос, был ли югославский коммунизм действительно атеистическим движением, как он себя первоначально идентифицировал. Некий член французского парламента в начале ХХ века называл себя католическим атеистом («Я атеист, но католик»). Югославский атеистический опыт 1945–1992 годов показал, что человек может полностью освободиться только от чужой религии. В аналитической записке, составленной в 1961 году экспертами югославской коммунистической партии (с 1952 года — Союз коммунистов Югославии, СКЮ) по поручению Центрального комитета, констатировалось, что из состава партии в среднем каждый год из-за религиозности исключалось 2400 членов, в основном в католических частях страны.

Религиозность может иметь различные проявления. Убежденность, что бог существует, лишь одно из таких проявлений. Кроме того, есть обрядовая религиозность, которая выражается в публичной маркировке принадлежности к церкви, когда индивидуум приходит в храм для молитвы и обрядов. Религия — это также и то, что означает само это слово: звено, связывающее группы населения в единое сообщество. Атеизм затрагивает главным образом первую характеристику, то есть внутреннюю убежденность в существовании бога, затем ритуальное благочестие в общественных местах, при этом чувство принадлежности к одной группе не уничтожается атеистическим духом. Религия является фактором формирования этнической принадлежности, на Балканах это единственная традиция, которая старше населяющего их народа. Для церквей наиболее разрушительный атеизм приходил из западных обществ, где атеистическая волна поколебала и разрушила старые формы морали, сексуального воздержания, брака.

В течение всего этого периода, с 1918 по 1992 год, католическая церковь была связана с одной из двух великих мировых держав, стремившихся к господству на земном шаре. С 1922 года для нее характерен «филофашизм», а после 1945 года его постепенно сменяет «филоамериканизм». В обоих случаях католическая церковь выступала в качестве внутреннего разрушителя стабильности и государственного устройства в обществах, противостоявших этим мировым силам.

Как и в Третьей Французской республике, в югославских государствах с 1918 по 1992 год католической церкви удалось построить собственное внутреннее гражданское общество, сеть внутренних организаций, которые всегда держали верующих католиков изолированными от организованного демократического государства и управляли ими. В упомянутой выше аналитической записке («Политические и идеологические проблемы, связанные с религией») Президиума СКЮ (1961) говорится, что католическая община занимает первое место среди других религиозных общин по количеству типографий, издаваемых газет и книг. «Католические школы характеризуются очень высокой степенью изоляции учеников от внешнего мира и контакта с общественными событиями в стране. Чаще всего им запрещено выходить на улицу, а если и разрешено, то делают это группами, чтобы полностью контролировать перемещения и поведение учащихся. Посещения разрешены только самым близким родственникам, а беседы с ними происходят в присутствии педагога. Письма учеников проходят строгую цензуру. Читать прессу и слушать радио запрещено, как и читать современную литературу. Однако дается возможность достать иностранную антикоммунистическую литературу и прессу… В результате всего этого в таких школах молодежь растет в духе фанатизма, национальной нетерпимости и узости взглядов».

Католическая церковь имела наибольшее число священников по отношению к числу верующих из всех христианских церквей; это, впрочем, не сравнится с количеством мусульманских священнослужителей в исламской общине. К 1941 году у мусульман в югославском государстве было 2200 имамов и более 2000 мечетей. В 1960 году — 2003 имама и 1780 мечетей. С 1970 по 1990 год в государстве ежегодно строилось по 20 мечетей, а в Турции по четыре в день. Перед 1941 годом православная церковь насчитывала 3148 священников, 27 архиереев, более 500 крупных церковных деятелей и 3500 церквей. В 1960 году в той же общине было 1850 священников, 293 монаха и 552 монахини, а также 2500 церквей, 537 часовен и 150 монастырей. В 1939 году в католической церкви насчитывалось 3109 священников, 1310 монахов и 7113 монахинь, а также 4467 церквей, 3109 часовен и 379 монастырей. Только она пыталась сохранить прежние достижения и постепенно приумножить их во всех местах, где ранее они были забыты.

Эти цифры, сами по себе мертвые и скучные, являются тем не менее рентгеновским снимком состояния, в котором социальные элиты, в основном интеллигенция, пытались создать некое многоконфессиональное сообщество, гармоничное в социальном и политическом отношении. И в случае югославского демократического унитаризма и атеистического федерализма они проиграли эту историческую битву. Религиозная нетерпимость осталась главным фактором, пережившим все эпохи и идеологические различия.

На основании всего изложенного все же можно сделать вывод, что последствия не являются виной рядовых верующих. Они стали первородным грехом ватиканского центра католической церкви, которая создавала политические союзы с великими мировыми державами и пыталась вместе с ними участвовать в управлении земным шаром. Без ударов сначала со стороны нацистской Германии, а затем со стороны глобалистских Соединенных Штатов Америки югославское объединение смогло бы преодолеть внутренние разногласия и в 1941 году, а тем более в 1992-м, сохранить общее государство. Разрушение менталитета единства югославских граждан не является выражением их конфликтного национального характера, а пришло извне в облике навязанного насилия.

Современный кризис религиозности лучше всего преодолела католическая религиозная община. До атеизации после 1945 года для нее существовала опасность обращения в православную веру, а с 1917 года — во вновь созданную Хорватскую старокатолическую церковь, которая возникла в Далмации и начала распространяться, особенно в Воеводине. В ответ на эти вызовы церковь прошла строгий внутренний отбор и модернизировалась по образцам европейских католических общин: священник из духовного лидера превращался в социального лидера верующих. В то же время сократилось количество священников и они стали проходить более качественное и непрерывное обучение. Священник стал писателем, руководителем светских спортивных, культурных и туристических объединений.

В условиях позднего процесса хорватизации Далмации, Славонии, Боснии и Воеводины католики в этих регионах упорно сохраняли осознание своей близости к сербскому православию и отождествляли себя с ним. В Далмации до сих пор помнят, что они оставили православие, бежав с турецкой территории в XVI–XVII веках. Еще в 1865 году Анте Кузманич писал: «Одна сторона в нас с древних времен проявляет любовь к своей национальности и делом (на деле) ее демонстрирует. Это далматинцы греко-восточной веры. Они иекавцы. Я их за это не укоряю, но укоряю наших икавцев, которые позволяют себе злоупотреблять этим языком».

В газетах часто писали о переходе в православие, в основном по политическим мотивам сопротивления итальянизации населения. В конце 1880 года в Задаре в газете «Српска листа» отмечалось, что молодежь в одной деревне на острове Брач скандирует: «Сербская национальность — наша национальность». На некоторых судах, помимо обязательного государственного австро-венгерского флага, «развевается и наше национальное священное сербское знамя». В мае 1890 года католический епископ приостановил использование глаголицы в церковной службе в Сплите, и газеты писали, что некоторые и здесь, как в случае с 11 верующими в Риеке, перейдут в православие. Крестьяне в деревнях Рицмань и Лог в Истрии в 1903 году перешли в православие, так как «все их усилия получить славянский язык в церкви не увенчались успехом». В 1904 году католики Подгоры и села Сукошан под Задаром пригрозили епископу, что они «самым мирным путем перейдут из католической в святую народную православную веру и тем самым также проявят высочайшее благочестие, по справедливости, и к тем святым, которые на небесах охраняют славян».

Так продолжалось и после победы фашизма в Италии, которая была с легкостью достигнута во многом благодаря полной поддержке католической церкви. В 1932 году в Сплите вышла брошюра «Бдительность: Папа Пий XI против славян». После заключения Латеранских соглашений между фашизмом и церковью в 1929 году открыто поддерживались гонения на славянское население, поэтому около 100 000 славян переселилось в Югославию. Епископ в Риеке был назначен в результате проведения политики итальянизации, а в 13 монастырей прибыли итальянские монахи, которые говорили верующим: «Parli italiano, non capisco lingue straniere». По этой причине священники в Далмации не будут восхвалять папу в церкви. «Если такое настроение сохранится еще несколько лет, хорватский и словенский народы в Италии отвернутся от папства и созреют для церковного раскола».

Православный дух возродился в основном в городской среде далматинских городов и особенно на островах. В 1925 году на острове Вис сотня крестьянских семей перешла в православие. Согласно исследованию «Сербы в Хорватии. Расселение, численность и территориальное размещение», опубликованному белградским географическим факультетом (1993), это вызвало сопротивление со стороны Ватикана и католической церкви в Югославии, но члены вновь созданной православной общины писали: «Народ стоит как скала и не поддается ни малейшим движением своим». С помощью благотворительных пожертвований в Югославии и, вероятно, верующих из Соединенных Штатов Америки в 1933 году в городе Вис была построена прекрасная церковь в честь святых Кирилла и Мефодия.

Новые православные церкви, как и старокатолические, преследовались итальянскими властями и после оккупации в 1941 году и были упразднены после капитуляции Италии в 1943 году. После 1945 года люди на Висе вновь вернулись в православие и не позволяли разрушить православную церковь в городе, как того требовали хорватские власти. Патриарх Герман отказался дать согласие, потому что «сербский патриарх может дать разрешение только на возведение христианских церквей, но не на их снос». Тем не менее церковь была снесена в 1963 году, а на ее земле построена автостоянка с согласия архиепископа Шибеника выплатить финансовую компенсацию и разрешить реконструкцию православной церкви в Книне. В письме к Святейшему синоду верующие требовали не сносить храм, потому что они перешли в православие, чтобы доказать, что Вис не принадлежит Италии.

Религиозную нетерпимость как эндемическую болезнь югославского общества в его демократические, как и в атеистические, времена не мог смягчить никакой более сильный фактор государственного единства. С 1833 по 1918 год сербский народ создавал на территории центральной, «узкой» Сербии общественные отношения, из которых вышел основной мотив развития на весь последующий век. Общество свободных мелкоземельных крестьян стало локомотивом общественного развития всех балканских народов. Этот локомотив истории просуществовал не более века.

Когда в 1918 году югославяне объединились, они не имели единой модели общества будущего. Свободный крестьянин с небольшим участком земли, производивший то, что нужно его семье для содержания и воспроизводства, стал главным общественным врагом такого государства. Ни у одной из югославянских общин, тем более у хорватов и словенцев, не существовало единой модели индустриального общества, которую можно было бы принять, как ранее была принята модель собственности самодостаточного мелкоземельного крестьянина из Сербии. До 1918 года не только югославянские земли, но и все прочие в составе Австро-Венгерской империи не входили в капиталистический круг «стран ядра», которые являлись ведущими в создании новой экономики и новых общественных отношений.

Ни у одной югославянской этнической группы не существовало развитого индустриального общества с развитым рабочим классом и буржуазией. У всех имелись определенные первоначальные достижения в этом, но в буржуазии доминировал ее компрадорский тип, связанный с международной торговлей и посредничеством. Не существовало ни промышленной буржуазии, ни настоящего индустриального типа города. Он возник только при социализме после 1945 года, но и тогда оставался рабом своего предка, который во всем зависел от немецкой промышленной глубинки. Все городские и промышленные центры сербского народа располагались в основном в Сербии и Воеводине. По данным переписи населения Боснии и Герцеговины 1948 года, городское население составляло всего 10% общества, а к сербам из них относилось всего 2%. Во всей Югославии в 1931 году только 11% населения было занято в промышленности и ремеслах.

Между двумя мировыми войнами во всем югославском государстве именно ареал сербского народа стал местом размещения предприятий крупной немецкой и частично западноевропейской промышленности. Экономический кризис 1930 года навязал внешнюю торговлю на бартерной основе с экспортом сельскохозяйственной продукции и импортом промышленной продукции. Это было время, когда дешевые немецкие велосипеды покоряли сербские проселочные дороги. Это были экономические отношения от нищеты, между государствами, не имеющими международно признанной валюты, с низкой способностью к накоплению. После 1945 года, с большим перерывом с 1948 по 1953 год, обмен вернется — в отношениях с советской экономикой. Экспорт сельскохозяйственной продукции и меди покрывал расходы на импорт нефти, газа и оружия. Только в последние десятилетия перед крушением социалистического строя Сербия начала создавать новую модель общества для развивающихся индустриальных сообществ.

Несмотря на все ограничения, присущие системе выкупа сельскохозяйственной продукции, Сербия начала укреплять базу пищевой промышленности. Сербия занимает ведущие позиции в машиностроении (инструменты, железнодорожное оборудование, автотранспорт, сельскохозяйственная техника, цветные металлы, медь, свинец, цинк, алюминий, железо). Популярная теория ведущего диссидента Милована Джиласа о коммунистической бюрократии как новом классе (1957), помимо того что получила массовое одобрение вначале, в итоге показала себя большой ошибкой мышления. Если бы государственная бюрократия стала новым ведущим классом, югославское сообщество обрело бы мощную социальную силу, которая не говорила на языке религиозной нетерпимости и, несомненно, стала бы единственным инструментом исцеления традиционной болезни. Вместо этого новая социальная элита, созданная в условиях урбанизации и превращения Югославии в полуиндустриальное общество, развивалась в границах старого национального самосознания, в котором рамки определялись религией. «Новый класс» — это тот же старый, он создается на экспортных, реэкспортных предприятиях, в администрации, связанной с торговлей. Пожалуй, лучшее определение исторического профиля правящих элит сербов и хорватов между двумя войнами дал член итальянского правительства Джузеппе Боттаи, когда в мае 1940 года приехал из Белграда в Загреб: «Там (в Белграде) сплошные адвокаты-масоны, здесь (в Загребе) вонь сельского прихода. Две подозрительности и две изворотливости, которые наблюдают друг за другом и меряются между собой». То, что называют гражданским обществом сербов в ХХ веке, демократическими партиями и либеральным общественным мнением, было духовным продуктом тех социальных слоев общества, которые выполняли роль торгового посредника в отношениях с развитым европейским миром.

Значение этого социального менталитета не следует недооценивать. Подобно тому, как прохожие после сильных ливней ценят не мужество вымокших, а рассудительность тех, кто укрылся под крышей и пытался проскользнуть сухим между каплями дождя, так и этот гражданский менталитет, возникший в период между двумя войнами, никогда еще не ценился столь высоко, как после краха югославского социализма в 1992 году. Это происходит снова.

Помимо всех ценностей, которые это гнездо мирных эволюций давало в утешение, необходимо также сказать, что в то время, пока длился мир, никто не ценил его высоко. С чего в истории начался кризис сербского политического менталитета, никто с уверенностью установить не может. До смены династии в 1903 году все мечтали, чтобы сербский народ отошел от традиционной модели мелкоземельного крестьянства, и стремились создавать модели западных индустриальных обществ.

В 1920 году писатель Драгиша Васич сформулировал вывод, что после победы в Великой мировой войне сербский народ не восстановился таким, каким был до нее. Перестала существовать ведущая сербская Радикальная партия Николы Пашича. С 1882 года она оставалась самым значимым массовым движением на всем балканском пространстве. Вместо традиционных дружин гайдуков (партизан) в горах эта партия ввела методы политического противостояния на городских улицах. Помимо задиристости балканских скотоводческих и аграрных общин, эта партия принесла с собой дух отвоеванного, а не навязанного единства нации. «По ее силе, — писал Драгиша Васич, — по тому, что она тогда значила, нетрудно понять убежденность людей из других партий: их режимы были и прошли, а правление крупнейшей партии не завершится, по крайней мере при их жизни».

Когда после оккупации Сербии в 1915 году эта партия потерпела поражение вместе с государством, которое она возглавляла и привела к историческому подъему, с исторической сцены навсегда исчез политический авторитет, которому верил весь народ. После 1918 года эта партия восстановила свои организации и вновь привлекла избирателей, расширила отделения в Македонии, Воеводине, Боснии, среди сербов бывших Военных границ и в Черногории. Однако было очевидно, что она не ведет за собой весь народ, что она далека от того, чтобы спроектировать социальную трансформацию в городское сообщество промышленности и высокой культуры. Иными словами, после распада тех политических и социальных институтов, которые до войны 1914 года прорастали в ходе органического и естественного развития, воцарился дух посреднической торговли, где ведущую роль играли адвокаты и масонские ложи. Их повторный крах в новой войне 1941 года был естественным и необратимым, так что не осталось никакой более или менее прочной части фундамента для новых исторических возрождений и подъемов. В 1920 году Драгиша Васич, следивший как юрист за тяжбой между крестьянами и прежними австро-венгерскими конфидентами периода оккупации, ясно видел, насколько непроходима и неизменна пропасть между двумя частями народа.

Наиболее значительной чертой этого периода истории, с 1918 года до краха 1992-го, является развитие «национализма Судного дня» (Doomsday Nationalism). Отождествление религии и нации не завершилось с первым распадом югославского государства в 1941 году, хотя еще до 1918 года существовало осознание того, что этнические разногласия по религиозному водоразделу необходимо устранить. Здесь отобразились последствия неравномерности исторических процессов трансформации национального движения из элитарного в массовый тип. Для последнего необходимы были инструменты, без которых он не может быть идентифицирован как состояние массового сознания населения. Это в первую очередь переход к демократической конституции, свободному избирательному праву и свободе образования политических партий. У сербов это было достигнуто после династических и конституционных изменений в 1903 и 1905 годах, а у хорватов, словенцев, христианских жителей Боснии и Герцеговины — только после 1918 года. «Отсталые нации» (les nations retardées) — явление европейское.

Процесс хорватизации католиков получил большой импульс после создания в 1918 году совместного с сербами государства. Помимо торжества демократии, провозглашения всеобщего избирательного права и возможности создания политических партий, впервые в истории ставших массовыми, следует принимать во внимание и программную деятельность католической церкви по перевоспитанию верующих в духе хорватского национального самосознания. Период с 1918 по 1929 год — это время, которое историки католического политического движения называют «периодом радикализма Махнича», по имени епископа острова Крк. Он был первым, кто пересадил идеи Римской курии на хорватскую историческую почву. Совет, поступивший из Ватикана еще до 1918 года, чтобы католики создавали политические партии по образцу австрийской католической партии «Народное объединение» или «Фольксферайн» (Volksverein), привел к тому, что Махнич основал Хорватский народный союз, а сразу после этого — Хорватскую народную партию, по образцу Популистской партии в Италии. Процветали молодежные, школьные и детские организации («Студенческий союз», «Молодые герои»). Как эти организации работали над хорватизацией католиков, отражено в свидетельствах Бонифация Перовича (1976), в его истории католического движения и личных воспоминаниях о нем. Сначала он принимал участие в студенческих объединениях Дубровника. Он пишет, что в то время в школах Дубровника «было всего три-четыре ученика, которые открыто называли себя хорватами. Все остальные определяли себя как югославян». Уже через четыре года после образования «Студенческого союза» «романтического югославизма» больше не было. Перович отмечает, что в католическую организацию не принимали учащихся, которые демонстрировали югославянскую идентичность, но собрания, праздники и церковные шествия проводили так, что большинство учащихся стали хорватской националистической молодежью. Среди простого народа, особенно среди крестьян, хорватизация шла еще быстрее.

Вместо развития сознания объединенной триединой нации сербов, хорватов и словенцев происходил обратный процесс еще более глубокого погружения этого единого тела в религиозные догмы, и результатом в конечном итоге стал его раскол. Историк Александр Якир (1999) на примере Далмации дал ответ на вопрос, почему попытка синтеза объединенной югославской нации не удалась: а) идея унитаризма пришла сверху; снизу «не существовало ни одной соответствующей социальной группы», борющейся за югославянскую идентичность; б) конфессиональное разделение, уже начавшееся создание литературных языков, разъединяющих государственных и правовых систем, а также память об особых государственных традициях «являлись препятствиями, которым югославский народ не мог противостоять». По мнению Якира, этот принцип — неразрывность осознания собственной религиозной принадлежности со стремлением к обособленному государству — одержал верх только после 1930 года. Однако окончательное отождествление религиозного и государственного сознания произойдет позже. Движение сербов-католиков, весьма многочисленное в межвоенное время, угаснет только в 1945 году. Превращение Югославии в федеративное государство в 1945 году не остановило процесс распада сознания политического и административного единства.

В рамках этого процесса дезинтеграции культура в католических районах формировала менталитет цивилизационных различий. Из всего европейского континента только на Балканах существовало убеждение, что то пространство, где проживают католики, не является Балканами. Теории о хорватах как о части западной цивилизации получили политическое развитие с момента появления Партии права после 1860 года. Анте Старчевич утверждал в 1868 году, что хорваты принадлежат к нордической, скандинавской расе, а сербы — к низшей расе «хорватских рабов». В циркуляре епископа Сплита католическому народу (1924) по случаю празднования тысячелетия коронации Томислава говорится, что хорваты принадлежат к европейскому Западу с точки зрения социума, культуры и государственного права. Талантливый историк Милан Шуфлай продемонстрировал в 1931 году общий хорватский политический менталитет того времени в своем «Обращении к Западу» (Occidentem appello). Он призывал Запад защищать свои аванпосты, расположенные на границе перед территорией Леванта. Когда в 1941 году образовалось независимое государство, одним из ключевых положений было указание в конституции на принадлежность хорватов к западной цивилизации. Это было сделано и в 1991 году, когда была заложена правовая основа для нового провозглашения независимости (Декларация о провозглашении суверенной и независимой Республики Хорватия от 25 июня 1991 года).

Реальность отличалась от тщетных желаний балканских народов, чтобы они, незваные, были включены в круг высокой цивилизации и таким образом навсегда отделились от своих православных братьев. Эту реальность определяет осмысление западных, а не балканских культур. Все европейские страны считали, что граница между Востоком и Западом проходит по проливу Кварнер. До некоторой степени отрезвляюще по этому вопросу подействовали стратегические оценки Генерального штаба армии США от октября 2000 года (отчет Главного бухгалтерского управления), что «для целей настоящего отчета Балканы определяются как территория Албании, Боснии, Хорватии, Союзной Республики Югославия (Сербия и Черногория)». Хотя в январе 2000 года, как говорится в этом анализе, 70 000 западных солдат были дислоцированы во всех пяти упомянутых государствах, «самое важное заключается в том, что подавляющее большинство местных политических лидеров и представителей этнических групп отказались от перемирия и не согласились с необходимостью построения многоэтнических, демократических обществ и институтов… Все районы Балкан продолжают сталкиваться с нерешенными политическими, социальными и иными проблемами, которые будут способствовать нестабильности в регионе в ближайшие годы. Эти проблемы состоят в различиях в понимании того, какая территория и какие этнические группы составляют одно государство».

Желание не допустить провала, подобного попытке Наполеона в 1815 году построить общее сознание принадлежности к государству, которое он назвал Иллирийскими провинциями, — как считал его последний губернатор Фуше, речь шла о взаимоисключающих группах, — оставалось главным движущим фактором. Общим в обоих этих случаях, французском в 1815 году и американском в 2000 году, является то, что сильнейшие иностранные государства и религии определяли, что относить к конкретной нации. Основой стратегической оценки 1815 года и 2000-го о том, где проходят границы Балкан, было убеждение американской общественности, сформулированное Эдмундом Стилманом в популярной книге о Балканах (1967), что их менталитет заключается в «постоянном отбрасывании осознания механического улучшения положения вещей. Они являются противоядием от обычного оптимизма. Они очень убедительно демонстрируют, что успех не всегда ведет к новым успехам, а иногда и к провалам».

Отправить