Сербы в эпоху агонии унитарной Югославии

Международное положение вновь созданного югославского государства было ключевым фактором в его развитии и конечном распаде. Без ударов извне это государство постепенно преодолело бы внутренние конфликты, вызванные расцветом религиозной нетерпимости. Это также относится и ко второй Югославии и ее окончательному распаду в 1992 году. Как и в большинстве восточноевропейских стран, внешняя безопасность Югославии была обеспечена интересом великих держав не дать Германии подняться до положения главного европейского гегемона (политика сдерживания), а не международными союзами. С другой стороны, не все великие европейские державы и не всегда считали, что им больше всего угрожает германская мощь, поэтому старались сохранять свободу маневра в отношении нее.

Современная наука принимает теорию, что основные противники Германии — Франция и Великобритания — не были экономически заинтересованы в защите территории Югославии после прихода к власти большевиков в России в 1917 году. Единственным реальным союзником Югославии могла быть Франция. Да и то больше по традиции, в силу которой французское общественное и духовное развитие воспринималось сербской культурой в качестве модели своего будущего. И после 1918 года сербское общество оставалось главным оплотом франкофонства в Европе. В литературе только у сербов сюрреализм стал доминирующим направлением искусства. Согласно исследованию Филиппа Маргера, опубликованному в ведущем историческом журнале Revue historique в 2004 году, французская экономика могла занимать главенствующую роль в бассейне Дуная только в 1919–1923 годах. Уже тогда интерес французских банков был в основном сосредоточен на румынской нефти, чешских угольных шахтах и металлургических заводах. С 1933 года Франция быстро проигрывает эту игру Германии и ее экономическому проникновению. Важной причиной этого был французский «империализм бедняков», неспособность парижских банков конкурировать с теми, кто сильнее них. Создается ранее малоизвестная форма инвестирования посредством союзов банков и крупных промышленных комплексов. И в таких обстоятельствах попытки контролировать металлургический комплекс «Шкода» в Чехословакии терпят неудачу. С 1933 года французское правительство проявляло больший интерес к экономическому контролю над Придунавьем, чем французские банки и промышленность. Такое влияние государства на экономическую политику (кольбертизм) было недолгим, поэтому в конце 1930-х годов даже французские политики не поддерживали этот интерес. Чешские компании конкурируют с французскими инвестициями в производстве обуви, грузовиков и т. д. Особенно это проявляется в вопросах вооружения и технологической реформы армии Малой Антанты. Союз между Францией и Югославией в 1927 году не оправдал многолетних надежд.

Главным врагом Сербии, а формально — врагом Югославии была Италия. Великобритания пыталась восстановить гегемонию Лондона на мировом финансовом рынке, поэтому пробовала инвестировать не только в экономику политических союзников. Британское общественное мнение ориентировалось на лозунги, с которыми еще до 1914 года носилось окружение Сетон-Уотсона. До 1945 года он не отказывался от своей позиции, изложенной в меморандуме, который он направил в Министерство иностранных дел 1 октября 1914 года, о том, что создание Югославии является необходимостью, а то, что страну возглавили сербы, — поражение Британии. В этом кругу, в отношении которого так и не было четко установлено, он ли контролирует масонов или они его, существовало убеждение, что югославское государство должны возглавлять и определять его политику югославские католики. Эта любовь и здесь была обманчивой, но в основном она была направлена на хорватов.

Для сербского народа итальянская внешняя политика была в той же мере опасна, что и австро-венгерская до 1914 года. Интерес Италии состоял в том, чтобы сохранить статус великой державы и таким образом контролировать Балканы. С другой стороны, она была главной опорой политики Ватикана, целью которой являлся государственный суверенитет Хорватии. После прихода к власти в 1922 году Муссолини сказал в одной из своих ранних речей: «Нас 40 миллионов втиснуто на этот наш возвышенный и обожаемый полуостров, где много гор, поэтому земля не может прокормить всех. Италию окружают страны с меньшим числом населения, чем у нас, и территорией, вдвое превышающей нашу… Таким образом, следует понимать, что вопрос итальянской экспансии в мире является вопросом жизни или смерти для итальянской расы. Я говорю — экспансия: экспансия в любом виде — моральная, политическая, экономическая, демографическая».

В стремлении создать югославское государство одной нации, включающей три народа с разными названиями, сербская политика и сербская культура потерпели поражение еще до того, как начали что-либо предпринимать. Конец войны в 1918 году сопровождался крахом иллюзий, с которыми в нее восторженно вступили в 1914 году. Кроме небольшой помощи от словенцев, которая оказывалась скорее из стратегического страха перед соседством с Италией, сербский интерес к строительству югославянского государства изначально оставался неразделенным. В самом начале было видно, что католическая церковь ориентирует верующих на государственную независимость и отказ от югославянского объединения.

Лучше всех среди современников выражали разочарование вновь созданным государством и обществом сразу после 1918 года молодые поэты, которые до 1918 года жертвовали ради свободы своей жизнью. Это было особенно характерно для интеллектуалов, которые с детства считали себя принадлежащими к сербскому народу, но придерживались католической веры, как, например, литераторы Иво Андрич, Тин Уевич и другие. Первый из них встретил крах австро-венгерского государства в 1918 году в Загребе, в море всеобщей депрессии, а второй — в Белграде, в среде, которая считала, что представляемое в мечтах освобождение всегда лучше реализованного. Помимо них, было чрезвычайно много представителей творческой, в основном литературной, интеллигенции из провинций, которые пережили процесс хорватизации только после 1918 года: Босния и Герцеговина, Далмация, все хорватские области и Воеводина. Ошибочным является представление, что когда-то они были хорватами, а затем перешли, или не перешли, к сербам. Нацию не меняют, как форму спортивных клубов. Они ни в чем не изменились, кроме того, что не поддались процессу выстраивания этнического самосознания. Молодой Иво Андрич в небольшом сочинении, которое в 1918 году ввело его в круг великих писателей (Ex Ponto), пишет: «Когда оглядываюсь назад, кажется мне, что остается мне только умереть. Как быстро угасли восторги! Поблекло счастье; распались планы! Все прошло, будто поездка на скорости ночью в лунном свете. Все было увидено лишь наполовину и все быстро забыто… У меня было тяжелое чувство: я здесь чужой и не имею ничего общего с этими людьми. Какое-то детское ощущение жуткого страха и потерянности, какое я однажды ощутил ночью в коридоре какого-то подземелья». Он написал эти строки в Загребе, откуда быстро уехал.

Когда в 1918 году было создано демократическое югославское государство, в котором всеобщее (мужское) избирательное право стало неотъемлемой частью, как воздух и вода, больше половины этого государства впервые задышало свободно. Великий дар небес, всеобщее избирательное право вывело на сцену не строительство единого политического сознания, а право строить свою особую нацию уже не посредством утопических сочинений в малотиражной литературе, а на всеобщих выборах. Всеобщее избирательное право запустило ускоренный процесс хорватизации целых областей, получивших право свободно голосовать, по сравнению всего с 2% населения, обладавшими избирательным правом в Хорватии до 1910 года. Католическое население Далматинской Загоры, Центральной и Восточной Славонии, Боснии и Герцеговины было кроатизировано и приобрело хорватское этническое самосознание лишь в период всеобщего избирательного права в 1918–1941 годах. Только влиятельное и громкое меньшинство со средним и высшим образованием избежало этого давления со стороны своей конфессии, целью которого было отчуждение от югославского государства. Процесс превращения религии и принадлежности к определенной церкви в водораздел нации был после 1918 года сильнее и глубже в общем югославском государстве, чем любой другой социальный процесс.

В современной сербской культуре преобладают стенания по поводу сознательно допущенной ошибки 1918 года, когда сербы потеряли свою этническую государственность во имя воображаемой, но так и не реализованной югославской. Остается вечным вопрос: была ли Югославия 1918–1941 годов, как и вторая, 1945–1992 годов, сербским (хорватским, словенским) государством или демократической реализацией сербской национальной традиции, существовавшей до 1914 года? Немецкий историк Вольф Бешнитт в книге о типологии сербского и хорватского национализма пришел к выводу, что Югославия 1918–1941 годов была Великой Сербией. Если убрать политическую дидактику и обвинения, которые связал с этим немецкий историк, напрашивается вывод, что сербские политические деятели, создавшие Югославию в 1918 году, никогда не считали, что в результате этого они что-то теряют. То же самое относится к хорватам и словенцам, за исключением доминирующего клерикального большинства, возглавляемого их церковью. Все были убеждены, что в результате объединения 1918 года они восполняют утраченное счастье и прогресс, которых им не дала предыдущая бурная история. Они считали, что сербская гусеница превратилась в красивую бабочку, и лишь она одна отражала их прежнее существование. Сербы были не единственным народом в мире, который утопил свою демократическую государственность в более широком союзе под другим именем. Англичане не жалели, что в 1707 году они расширили свое королевство до Великобритании. Шотландцы, валлийцы и часть ирландцев-протестантов только недавно завершили процесс признания английского языка своим национальным языком. Британское самосознание этнической идентичности, пришедшее на смену английскому, не считается чужим и не воспринимается исторической ошибкой. Лишь спустя 250 лет начался процесс сепаратизма и попыток избежать его путем федерализации государства. Только ирландцы-католики оставались фанатичными противниками такого расширения государства. В Европе существует правило, что католические сепаратисты (Великобритания, Бельгия, Германия) не упрекали государство за сужение масштабов религиозной экспансии и господства и всегда, как будто по какой-то заученной формуле, приводили недостоверные сведения, что в администрации меньше чиновников-католиков, в армии — офицеров-католиков, в парламенте — депутатов-католиков и в правительстве — министров-католиков. О том, что католики считали эти страны чужими и не хотели, чтобы их сыновья помогали их подъему, умалчивается. Когда генерал Гошняк приблизительно в 1970 году посещал университеты в социалистической Югославии, чтобы убедить студентов хорватской, мусульманской и словенской национальности перейти в военные академии, он сказал, что только один округ в Сербии дает больше кандидатов в офицерские школы, чем все другие республики, вместе взятые. В Сербии существует традиция считать офицерское звание почетным достижением в жизни. В 1815 году голландцы-кальвинисты объединили свое демократическое государство с многоконфессиональным и многонациональным Королевством Нидерланды. Население, говорившее на голландском языке, разделилось на голландцев-протестантов и фламандцев-католиков. Были также валлоны-католики, говорившие на французском языке. В 1830 году фламандские и валлонские католики отказались от образования совместного государства с братьями-кальвинистами и создали собственную бельгийскую нацию и независимое государство. Точно так же Австрия была изгнана из Германии в 1919 и 1945 годах.

История сербского народа в югославском государстве 1918–1941 годов разделяется на несколько периодов, которые по внутренней политической структуре отличаются друг от друга, как будто они не принадлежат прошлому одного и того же общества:

— с 1918 по 1921 год был период ожидания новой конституции, которая должна была укрепить демократические основы парламентской монархии;

— с 1921-го по начало 1929 года шел процесс католического сопротивления формированию общего государства, что привело к трагическому конфликту в югославском парламенте и гибели руководящих деятелей хорватского национального движения. Королевская диктатура пыталась стабилизировать основы, на которых зиждется государство;

— с 1929 по 1939 год — период взаимного сближения сербской и хорватской политики, достижения хорватской политической автономии. Ведущая хорватская национальная партия в то время представляла собой демократическую силу парламентской демократии, такую же эволюцию прошли партии, известные в католических европейских странах как христианско-демократические;

— с 1939 года до начала войны в 1941 году — время, когда католическая церковь (с 1936 года) перестала оказывать исключительную поддержку Хорватской крестьянской партии и ее программе превращения югославского унитарного единства в федеративное и потребовала полного отделения католиков от совместного государства. Церковная политика и идеология 1936–1941 годов стала исторической колыбелью хорватского фашизма, а вместе с ним и общей радикализации хорватского национального вопроса в югославском государстве вплоть до его распада в 1992 году.

В рамках борьбы за стабилизацию нового государства южных славян сербская политика также пыталась в этот период решать вопросы сербских интересов. Когда в январе 1919 года открылась мирная конференция в Версале, делегация Пашича, Трумбича и Корошеца лишь реализовала решение, которое в такой степени принадлежало сербской делегации, как будто югославского государства не существовало. Признание югославского государства все государства проводили по отдельности. Первой это сделала американская делегация через месяц после открытия мирной конференции, за ней через несколько месяцев — Великобритания и Франция, поскольку Германия уже сделала это ранее. Граница с Албанией была нестабильной из-за постоянных вторжений албанских отрядов. Идея американских специалистов от 19 января 1919 года внешние границы нового югославского государства «провести на карте так, чтобы они примерно соответствовали лингвистическим границам, за исключением двух районов — Тамишского Баната и территории от полуострова Истрия до реки Сочи», провалилась. Граница с Албанией осталась такой же, какая была определена мирным договором 1913 года, поскольку американцы отказались от предложения, чтобы вся Cеверная Албания стала подмандатной территорией Лиги Наций под контролем Сербии. Окончательное размежевание произошло в 1921 году в Париже, что подтвердила и встреча послов. Граница с Болгарией была окончательно зафиксирована Нёйиским договором, подписанным 27 ноября 1919 года. К линии, установленной мирным договором 1913 года, добавилась долина реки Струмицы. Делимитация границы с Албанией осложнилась восстаниями в Косове и затянулась до 1925 года.

Установлению границы с Румынией предшествовало игнорирование соглашения великих держав 1916 года, согласно которому была исполнена просьба Румынии, чтобы вся область Баната до рек Тиса и Дунай не принадлежала Сербии. В соглашении от апреля 1919 года проигнорирована просьба Сербии от 1915 года полностью передать Банат Сербии, а Тамишский Банат оставить румынской стороне. Граница была установлена спустя несколько лет путем обмена небольшими участками между обеими сторонами. Граница с Венгрией являлась, после границы с Италией, самой сложной проблемой, которую не получалось разрешить дольше всего. На мирной конференции работала комиссия по территориальному размежеванию под руководством французского дипломата Тардьё.

Основной принцип установления границ заключался в том, что югославянское население рассматривалось как одна этническая группа и по обе стороны границы оставались меньшинства с одинаковой численностью. Эти показатели были рассчитаны еще до переговоров, и граница была установлена путем военной оккупации. Граница была определена на основании Трианонского договора от 4 июня 1920 года, в соответствии с которым на венгерской стороне оставался 316 821 югославянин, а на югославской — 375 419 венгров. (В это число входила и часть населения с румынской стороны.) Статистика не совпадала, поскольку, согласно венгерской переписи 1910 года, в Бачке проживало 68 527 буневцев, а по югославской переписи 1919 года — уже целых 156 691. Согласно переписи 1916 года, в Суботице проживало 10 156 «венгров, считающих родным языком сербский». Ассимиляция католиков, начавшаяся с принятием Закона о национальностях (1868), завершилась в 1992 году, когда, согласно официальной переписи населения Венгрии, югославянское меньшинство насчитывало всего около 10 000 человек. За три года до этого член правительства Венгрии в беседе с делегацией академии наук Югославии признал, что их как минимум в десять раз больше, но они не смеют заявить о себе.

Делимитация границы с Австрией была проведена путем плебисцита в Каринтии 10 октября 1920 года. Давление католической церкви на словенских верующих, а также сверхсекретная финансовая помощь из Германии стали причинами того, что 53% населения осталось на австрийской стороне. Делимитация границы с Италией была политически и морально самой трудной. Линию Лондонского пакта, по которой район Риеки с некоторыми островами в заливе Кварнер был оставлен Сербии, стерли с лица земли итальянские штурмовые отряды под командованием поэта д’Аннунцио. В 1919 году он провозгласил здесь особое государство — Итальянское регентство Карнаро.

В городе Риека абсолютное большинство населения было итальянским, но стратегически он считался главным выходом Югославии к морю. Д’Аннунцио в этом маленьком непризнанном государстве создал первую историческую модель фашистского «корпоративного государства». Хорватское меньшинство успокаивало согласие церкви на то, чтобы именно здесь впервые воплощались идеи папской энциклики Rerum novarum (1891). Никола Пашич пытался избежать давления союзников, потребовав, чтобы эта цена стала платой за уступку Албанией Скадара. Граница переместилась на основании Рапалльского договора (San Margareta di Rapallo) от 8 ноября 1920 года, но окончательное присоединение к Италии, без какой-либо автономии Риеки, было проведено по Римскому договору 1924 года. К Италии отошел и город Задар с окрестностями.

С социальной точки зрения государство Югославия было стабилизированной аграрной страной. В течение нескольких лет после войны 1918 года показатели торговли и общего экономического роста были выше, чем в любой из соседних стран. Аграрная реформа укрепила структуру сербского социума как объединения крестьян — мелких собственников на территориях национализированных имений и свободных землях Воеводины, Косова и Македонии. Весной 1919 года возобновились крестьянские волнения и самовольные конфискации частей крупных поместий. Особые положения отменили феодальные отношения в Косове, Боснии и Герцеговине, а позже и «отношения колоната» в Далмации. В результате колонизации добровольцам предоставляли во владение от трех до пяти гектаров земли каждому. Были конфискованы владения членов династии Габсбургов и частично церковные. В Баранье самые обширные имения принадлежали эрцгерцогу Фридриху (62 570 га) и епископу Печскому (14 750 га). Из-за опасности аграрных бунтов и разорения крупных поместий в августе 1919 года захват земель крестьянами был прекращен, с сентября 1920 года земли крестьянам стали предоставлять в аренду на четыре года. Аграрная реформа и колонизация были завершены к 1926 году.

Денежной реформой 1920 года сербский динар был введен в качестве платежного средства в Югославии после обмена бывших австро-венгерских крон по курсу 4 : 1. Часть политиков и еще большее число историков впоследствии оценивали этот процесс как разграбление бывших габсбургских провинций, но наука все же опровергла это утверждение. Американский историк Джон Лампе объяснил, что австро-венгерская крона снизилась в своей стоимости до ⅓ стоимости немецкой марки. В ответ хорватские финансисты отказались вкладывать свои деньги в объединенный центральный банк Югославии (Национальный банк сербов, хорватов и словенцев в 1920 году).

В политическом и социальном плане Югославия столкнулась с такими же или подобными вызовами, с которыми столкнулось большинство европейских государств и обществ после окончания войны в 1918 году. В политическом плане главная опасность исходила от возможности восстановления австро-венгерской империи и сепаратизма в Хорватии, Македонии и Косове. С социальной точки зрения существовал страх распространения русской революции на европейский континент в целом. Американский историк Арно Майер в своем большом исследовании о Версальском мирном договоре отмечал, что мир был заключен с намерением предотвратить революцию, как это сделал Венский конгресс (1815) с Французской революцией, и заодно предотвратил сербскую и болгарскую революции. В частности, 1920 год стал переломным из-за крупных забастовок в ряде европейских стран. Русские большевики считали Балканы приоритетной территорией в планах распространения пожаров социальной революции. Помимо экономических предпосылок таких восстаний, существовала еще и политика «экспорта революции» русских большевиков.

Ответом привилегированных классов стало уже привычное провозглашение временной или постоянной диктатуры. Большинство европейских стран пережили крах политической системы и установление диктатур. По типологии они разделяются на фашистские и королевские диктатуры. Только в Румынии и Греции были попытки дать православным народам фашистскую форму диктатуры. Но они не увенчались успехом в полной мере. Следует различать средиземноморский и германский типы фашистских режимов. К первому относились формы однопартийной демократии, как они себя называли, а вторые представляли собой государство, основанное на принципах расовой исключительности. Кроме них, во время войны, то есть после 1940 года, существовали также католические диктатуры в Хорватии, Франции и Словакии, диктатуры, организованные на основании буквального применения идеологических принципов католической церкви («католическая этика», как они сами это называли).

Король Петр I отрекся от престола в пользу второго сына Александра в 1919 году. Он единственный из сербских правителей, кто умер в своей постели, естественной смертью. Выборы в Учредительную скупщину 1920 года продемонстрировали удивительную силу только что созданной Коммунистической партии Югославии. Первоначально она была образована в 1919 году и окончательно сформировалась на учредительном съезде в Вуковаре в 1920 году. На выборах в Учредительную скупщину в 1920 году она победила в общинах Белград, Загреб, Ниш, Скопье и Осиек. В страстном революционном порыве новые руководители общины македонской столицы немедленно перекрасили здание администрации общины в красный цвет. В парламенте эта партия имела 59 депутатов. Хотя партия не считала, что она началась с создания югославской коммунистической группы в середине июня 1918 года в России, вместе с русским большевизмом они образовали единое интернациональное движение. Сразу после партии появляются и профсоюзные организации. В октябре 1919 года в Загребе была создана молодежная коммунистическая организация (Союз коммунистической молодежи Югославии). В университетах существовали студенческие марксистские клубы.

Югославские коммунисты черпали свою идеологию и политическую практику из молодежных движений, существовавших до 1914 года, которые назывались «Молодая Босния», «Молодая Хорватия» или «Юнгславен» — «Младославяне», как называл их губернатор Боснии и Герцеговины генерал Потиорек. Программа партии от 1920 года предусматривала начало югославской революции и создание Советской республики Югославия, формой правления должна была стать диктатура пролетариата. Первый исторически узнаваемый корень югославского коммунизма принес с собой и интерпретацию социальной революции как личного террора. В то же время он нес с собой дух югославского унитаризма. Хотя существует теория, что Национальная коммунистическая партия была создана в Словении в 1920 году, а не в 1937 году, как утверждается в большинстве научных исследований, в национальном вопросе югославский коммунизм заимствовал и адаптировал свои программные решения из более ранней традиции периода до 1914 года, а также идеологии основных культурных движений и партий. С самого начала югославские коммунисты не были едины по всем важным вопросам программ и целей.

Уже на выборах 1920 года выделилась группа «партийной оппозиции», в основном выходцев из бывшей Социал-демократической партии Сербии во главе с Живко Топаловичем и Драгишей Лапчевичем, которые отказались баллотироваться на муниципальных выборах до опубликования их позиции в партийном издании «Рабочая газета» («Радничке новине»). В сентябре 1920 года они опубликовали Манифест оппозиции Коммунистической партии Югославии. Основное требование этого манифеста касалось программного принципа необходимой однородности партий и порядка их присоединения к III Интернационалу в Москве, который был образован в марте 1919 года. Выборы югославских делегатов не проводились, а решения Интернационала принимались без возражений и замечаний. Оппозиция требовала созыва чрезвычайного съезда партии, как того требовал и Интернационал из Москвы, чтобы проверить, в какой мере принимаются ее цели. Упоминалось, что «советский режим» определяет, что такое революция и как ее проводить, что он даже предусматривает упразднение независимых коммунистических партий и создание единой мировой партии. Они не соглашались с тем, что «русские большевики всегда могут руководить съездом» Интернационала, в партиях запрещена оппозиция, вводится железная дисциплина и внутренняя цензура. «Если была необходима военная централизация, она действительно была достигнута. Установлена полнейшая диктатура вождей». Над этим манифестом в Белграде работали 47 авторов, а впоследствии появилась еще 61 подпись из Сараева. Среди них только одно мусульманское имя. Принципиальное разногласие Сима Маркович, главный идеолог тогдашнего югославского коммунизма по национальному вопросу, позже объяснил тем, что целью коммунистов может быть установление советской власти, но пока эта далекая цель не достигнута, никто не может оставаться равнодушным к тому, будет ли принята конституция парламентской демократии или сохранится абсолютистская монархия.

Национальный вопрос в Югославии после 1928 года, в первые годы ее существования, был детской болезнью югославского коммунизма. И когда коммунизм вышел из колыбели, в которой появился на свет божий в 1919 году, национальный вопрос так и остался болезнью, от которой он не смог излечиться. Когда история в 1945 году передала в руки коммунистов решение этого вопроса в соответствии с их стандартами исторической справедливости, коммунисты оказались могильщиками того югославского государства, с которым с самого начала не знали, как правильно поступать. Однако страх перед социальными волнениями был менее опасен для нового югославского государства. Реальные трудности возникали со стороны сепаратистских движений двух католических народов и национальных меньшинств.

Когда создавалось объединенное югославское государство, стало очевидно, что основные сербские политические партии не способны построить его государственность с тем же энтузиазмом, с каким они за нее боролись перед мировой войной 1914 года. Вся сербская интеллигенция оказалась незрелой, чтобы понять и найти историческое лекарство от католического сепаратизма. Внезапно выяснилось, что на стороне сербов в борьбе за создание общего государства находятся политические партии, культура и видные деятели. Весь народ заразился утопией достижения этой цели. Очень быстро, еще до окончания войны в 1918 году, стало понятно, что с католической стороны за Югославию выступают только эмансипированные и высокообразованные люди и их малочисленные политические группы. С самого начала борьба за будущее Югославии выглядела как насилие одной национально ориентированной (в югославянском духе. — Прим. ред.) стороны против большинства на второй стороне, не желавшей этого государства.

Следствием этого стал перенос духа депрессии с католической части страны на общественную элиту сербской стороны. Вместо того чтобы общество реализовало себя через сеть общественных организаций, гражданское общество, как называется эта мозаика неполитических организаций, ожидало, что государство и администрация возглавят югославские народы и добьются их объединения в одном государстве.

Сожалея о том, что сербы в новом государстве не организовали национально-культурной акции «частной инициативы», как это тогда называлось, философ Перо Слиепчевич писал: «Понимая современное государство слишком односторонне, мы видели в нем не единое культурное сообщество с разнообразными чувствами, стремлениями и интересами, а чисто административную задачу, которая решается твердой организацией государственной власти… Очень большую роль в этом играет тот факт, что сербский народ вышел из войн 1912–1918 годов опустошенным и истощенным. В этих боях погиб цвет нации. Те, что выжили, были морально и физически истощены. Счастливые, что все же вернулись в свои дома, люди были заняты бытовыми заботами, поэтому долгие годы не проявляли интереса к общественным делам… Мощной опорой хорватов в их культурных усилиях всегда была католическая церковь. По разумению и призванию, у хорватов, как и везде, она стремилась взять в свои руки воспитание молодежи и оказывать как можно большее влияние на народную душу… В своем отношении к нам, сербам, и государству она всегда служила хорватам, а теперь служит независимости». Лучше всего разницу между ролью церкви в сербской и хорватской истории изложил один хорватский политик после распада югославского государства: «Сербы строят свою православную церковь, а католическая церковь строит нашу хорватскую нацию». Этот исторический процесс ощущался во всех сферах общественной жизни.

После провозглашения единого югославского государства в 1918 году ни одна политическая партия, как и вся сербская культура, не поставила цель, к которой должна стремиться нация. Не была сформулирована сербская национальная доктрина, как это произошло с первой доктриной на Темишварском соборе (1790) и второй — с «Начертанием» Гарашанина (1844). Ведущая сербская партия, Народная радикальная партия, в этом отношении обманула больше всего ожиданий. Она потеряла то всеобъемлющее руководство всем обществом, что было построено до 1918 года, хотя и добилась объединения Югославии.

Максимум, что было достигнуто сразу после провозглашения объединения Югославии, — это объединение Сербской православной церкви. До 1918 года она была разделена на несколько частей в королевствах Сербии и Черногории, в Боснии и Герцеговине, в австро-венгерском государстве вокруг патриархии в городе Сремски-Карловци, а также вокруг второго центра — Буковинско-Далматинской митрополии в Черновцах. С условием выплаты определенных финансовых компенсаций Вселенскому патриархату было получено согласие на объединение Сербской церкви в одну патриархию. Объединение Сербской церкви под руководством патриарха Димитрия Павловича произошло в сентябре 1920 года. В связи с этим резиденция патриархата была перенесена из Сремски-Карловци в Белград, временно в здание Белградской митрополии, с напряженным ожиданием, когда для нее определится постоянное место.

Эта церковь охватывала все бывшие православные области, включая Македонию в составе сербского государства с 1912 года, и к ней относилось 48% всего населения страны. Хорватские и словенские католики составляли 37% жителей. Правительству не удалось перевести резиденцию Верховного муфтия (реис-уль-улема) из Сараева в Белград. Создание так называемой Хорватской старокатолической церкви перед падением монархии Габсбургов в 1917 году существенно не изменило однородность и строгий централизм католической общины. Старокатолические церкви начали развиваться после Ватиканского собора (1870), но попытки их идеологов лорда Актона и Дёллингера, из Великобритании и Германии, убедить Штроссмайера оставаться последовательным в своей критике папской централизации на соборе провалились.

Какое-то время эта церковь развивалась на побережье Далмации, особенно на островах Вис, Корчула и Хвар, откуда был родом их первый епископ Калогьера. Больше всего ее приходов было в городе Сплит. Эта церковь прижилась и среди католиков Воеводины. Хорватский и итальянский фашизм в 1941–1942 годах запретили все эти церкви, в 59 приходах «крестоносцы» разрушили большую часть церквей, в Ясеноваце были убиты пять священников. Попытки коммунистических властей после 1945 года переименовать общину в Хорватскую национальную католическую церковь не увенчались успехом. Одно время эта церковь считала программу Хорватской крестьянской партии своей главной политической опорой, поскольку ее лидер Степан Радич намеревался создать независимое хорватское государство с православными и мусульманами на территориях вплоть до реки Дрины. Он полагал, что ватиканская ригидность католической церкви являлась главной причиной, по которой они отказались ее принять, и среди своих целей он какое-то время указывал необходимость того, чтобы католические священники избирались в общинах, а не назначались епископом сверху. Старокатолики называли других католиков «латинской церковью», союзниками фашизма.

До обнародования Видовданской конституции после демократических выборов 1920 года были запрещены все радикальные и сепаратистские организации. «Извещение» («Обзнана») от 29 декабря 1920 года больше всего ударило по Коммунистической партии, которая стала третьей по силе партией в королевстве. В нем предписывалось «до принятия Конституции запретить любую коммунистическую и другую подрывную пропаганду, приостановить деятельность их организаций, закрыть места их собраний, запретить их газеты и все прочие издания, нарушающие спокойствие и мир в Государстве, независимо от того, проповедовали ли они, оправдывали или восхваляли диктатуру, революцию или какое-либо насилие. Любые призывы к всеобщей забастовке должны быть немедленно прекращены, а все лица, которые делают их в устной или письменной форме, должны быть заключены в тюрьму на срок до месяца». Сразу после «Извещения», 3 апреля 1921 года, был принят Закон об охране общественной безопасности и порядка в государстве. Все, кто присоединился к восстанию, могли получить наказание в виде тюремного заключения на срок от года до 20 лет. Подобные законодательные запреты на социальные волнения были приняты почти во всех странах Восточной Европы, кроме Чехословакии. В Греции запрет был принят в 1929 году («идионимон») после беспорядков рабочих на табачных фабриках и в пунктах закупки табака.

Политические партии сербского народа, которые привели его к победе в 1918 году, уже не могли восстановить свою численную силу или убедительность своих программ, как это было до объединения. Главной причиной этого является историческая неудача ведущей cербской Народной радикальной партии в достижении главной цели, которую она программно вынашивала в течение предыдущих двух десятилетий, — создания единой сербскохорватской нации. Когда она ступила на эту беговую дорожку в 1918 году, то протрезвела и осознала, что ее союзниками были лишь подобные ей сербские партии, которые либо откололись от нее, либо копировали ее методы и цели. Эта партия расширила свое влияние в Боснии и Герцеговине, Македонии и сумела поглотить одноименную партию в Воеводине.

После смерти Николы Пашича (1926) в партии больше не было крупных личностей из народной среды, которые могли бы преобразить верхушку и обновить методы. На протяжении всего своего существования, вплоть до нового роспуска в 1941 году, ее впечатляли успехи Хорватской крестьянской партии братьев Радичей. Образованная в 1904 году из секции, посвященной сельским вопросам, Первого хорватского евхаристического конгресса в Загребе 1900 года, эта партия до объединения 1918 года была ниже по статусу. Сопротивление объединению югославского государства с 1917 по 1925 год наполнило ее паруса и превратило в ведущую политическую организацию Югославии. Степан Радич пытался поднять восстание хорватского народа в 1919 году при содействии итальянского правительства и его тайных организаций. После этого он вступил в союз с окружением генерала Саркотича в Австрии. Он стремился превратить Хорватию в самостоятельную крестьянскую республику.

Все сербские политические организации ошибочно считали аграрную программу этой партии тем жизненным соком, который сделал ее главной политической силой. Это была скорее аграрная риторика, чем последовательная программа. Партия стала основным инструментом превращения хорватского национального движения из прежнего элитарного типа в массовый. Этого нельзя было сделать до принятия демократической конституции, позволившей представить национальную идеологию главной обязанностью всех верующих католиков, вне зависимости от политической формулировки ее исторических целей.

Антун Радич, брат Степана и одно время идеолог партии, до 1914 года полагал, что католики в Боснии и Герцеговине не ощущают себя частью общей хорватской нации, несмотря на то что дух религиозной нетерпимости отделял их от православных и мусульманских братьев. Что-то подобное о Славонии до этого говорил и сам Степан Радич. В работе о боснийских мусульманах (1910) Антун Ханги писал, что католики не ощущали себя хорватами. Католическая церковь была главным бенефициаром успеха партии братьев Радичей, хотя и пыталась удержать свое влияние в народе, создав Народную крестьянскую партию или другую, еще более послушную, под названием Партия земледельцев.

Некоторые лидеры и фракции откололись от Народной радикальной партии. Стоян Протич безуспешно пытался поднять крылья Независимой радикальной партии. С 1926 года от этой партии осталась структура, которую никто не смог возродить до прежних масштабов. Существовал Главный комитет, не способный остановить отделение фракций («Молодые радикалы», Сербская радикальная партия и Независимая радикальная партия). Эта пестрота подтверждает наличие раскола между членами партии и ее интеллектуальным руководством. В сербском народе стульев всегда было меньше, чем людей, способных на них сидеть. В то время зарождалась партия, которая должна была примирить старый радикализм с крестьянством, будто этим с 1882 года не занималась партия югославской радикальной крестьянской демократии. После провозглашения диктатуры в 1929 году партия сменила название, как будто добавление слова «крестьянская» в название партии могло что-то значить. Степан Радич действительно вводил крестьян в свою партию, упорно ездил с места на место, выбирал успешных владельцев хозяйств для своего представления, останавливался среди простых людей. Его сила заключалась в том, что преобразование национализма в массовый тип давало партии крылья.

До провозглашения диктатуры в 1929 году важную роль также играла Демократическая партия, возникшая путем объединения сторонников пяти различных партий, которые не смогли пережить Великую мировую войну или представляли собой армии, где генералов больше, чем рядовых. Какое-то время она считалась второй партией среди сербского народа, хотя возникла из-за желания круга влиятельных интеллектуалов и политиков создать югославскую, а не сербскую партию. Немаловажно и то, что свой идеологический принцип она получила от группы, сформировавшейся вокруг газеты «Народ» в Боснии и Герцеговине, поскольку некоторые ее редакторы до 1914 года находились под влиянием итальянского националистического движения. Историк Владимир Чорович также входил в состав оргкомитета. Бранислав Глигориевич должен был распутать клубок, в котором важнейшую роль играл Светозар Прибичевич. Из Сербии прибывали люди, известные до 1914 года в сербском движении четников. Приданое, которое они принесли в партию, было быстро растрачено после учредительного съезда в Сараеве 15–16 февраля 1919 года. Были попытки ввести в руководство партии католиков и мусульман, но эти цветы завяли еще на заре объединения.

Возглавлял партию профессор Любо Давидович, в числе руководителей был и Светозар Прибичевич, бывший революционером до 1914 года, и Милорад Драшкович, погибший от рук коммунистического убийцы, который ожидал его во время прогулки по парку в Делницах. Прибичевичу было тесно в рамках революционной риторики, поэтому в 1924 году он покинул эту партию, но в том решении было столько неясностей, будто вольные каменщики старались скрыть данные. Демократическая партия так и не выстроила настоящую идеологию, и в этом причина ее небольшого исторического влияния. В первую очередь она пыталась стать ложкой, которая будет замешивать тесто единой югославской нации, в то время, когда казалось, что три племени в трехименной нации объединяются, а не расходятся. Партия осталась верна своему первоначальному убеждению, что сепаратистские устремления в государстве можно преодолеть путем демократизации, поэтому быстро отказалась от унитарной концепции. В 1929 году она выступила против диктатуры.

Земледельческая партия образовалась в 1920 году в результате слияния бывших крестьянских групп Центрального союза задруг (сельхозкооперативов) Сербии Михайло Аврамовича и Крестьянского союза Боснии и Герцеговины. Существовала более глубокая традиция объединения сербских крестьян в кооперативное движение, в результате чего действительно ощущалось улучшение положения мелких крестьян на рынке. Моделью стали аналогичные немецкие организации. К этой партии присоединились крестьянские группы из Сербии и Далмации. Их целью было создание крестьянского кооперативного государства. С 1923 года руководство партией перешло от Аврамовича к ловкому политику и дипломату довоенного времени Йовану Йовановичу-Пижону. С вхождением в партию Группы социального и культурного действия Драголюба Йовановича возникает левое крыло Земледельческой партии, которое сыграет более значительную роль в будущем развитии, чем сама партия. В частности, эта левая ориентация имела сторонников в Боснии и Герцеговине, но и там исключительно среди сербских крестьян Боснийской Краины. Небольшое значение имела и Демократическая республиканская партия, образованная в 1920 году под руководством Йована Жуйовича и Яши Продановича. Социалистическая партия была создана в 1921 году путем слияния социал-демократических партий из Сербии и с территории бывшей империи Габсбургов. До 1928 года ее возглавлял довоенный лидер Социал-демократической партии Хорватии Витомир Корач, который оставил прекрасный след в качестве министра правительства, отвечавшего за аграрную реформу и колонизацию. С 1928 года руководство партией перешло к Живко Топаловичу, одному из основателей Коммунистической партии и главному подписанту манифеста оппозиции в коммунистическом движении.

С расколом в Демократической партии от нее отделился Светозар Прибичевич и создал Независимую демократическую партию. Она стала преемницей сербских партий из Хорватии периода до 1914 года, но беспокойный лидер блуждал от радикального унитаризма к федерализму и попытке навести мосты с Хорватской крестьянской партией братьев Радичей. Какое-то время Светозар Прибичевич был доверенным лицом короля Александра, а после провозглашения им диктатуры в 1929 году переехал за границу.

К ней также были близки, хотя не являлись сербскими в прямом смысле этого слова, Югославская мусульманская организация и Словенская народная партия (СНП) католического священника Антона Корошеца. Главная заслуга этой партии заключалась в том, что она победила идеологию превращения Австро-Венгерской империи в федеративное государство и поддерживающую ее группу. Партия очень рано отказалась от идейных воззрений социалиста Янеза Крека. Она поддерживала единство югославского государства, хотя, по словам австрийского историка Арнольда Зуппана, ее лидер Корошец утверждал, что 90% словенского народа настроены дружески по отношению к Австрии. Он допускал возможность присоединения словенцев к Федерации Центральной Европы и считал в 1936 году, что восстановление династии Габсбургов «окажет значительное давление на Белград с точки зрения уступки словенским и хорватским требованиям автономии».

Югославская мусульманская организация возникла из небольшого ростка общества «Молодые мусульмане», существовавшего до 1914 года, — так называли группу интеллигенции и землевладельцев под руководством лидеров Спахо и Храсницы. «Молодые мусульмане» 1917 года не имели ничего общего с более поздними фундаменталистами. В 1917 году эта группа объявила о согласии с программой создания унитарного югославского государства под управлением династии Карагеоргиевичей. Она объединяла большинство мусульман Боснии и Герцеговины. Лидер партии Мехмед Спахо оказался искусным политиком. Он сопротивлялся давлению со стороны электората, который дал ему преобладающую поддержку на выборах 1920 года, чтобы партия ориентировалась на союз с хорватской крестьянской оппозицией, особенно после окончания королевской диктатуры и принятия октроированной конституции 1931 года («Слава Аллаху, мы за Спаху, а кто за Мачека, пусть подождет»).

Партия боролась за улучшение положения мусульман в Югославии. Впервые в истории она создала массовое мусульманское движение за сохранение югославского государства под сербским руководством. В своей программе они требовали сохранения традиции особого управления в Боснии и Герцеговине и считали, что в Видовданской конституции 1921 года признается их специфичность в административном делении страны. Они требовали введения шариатских судов и более справедливой компенсации мусульманам-землевладельцам в рамках аграрной реформы.

К этой партии боснийских мусульман была очень близка партия «Джемиет». Официально с момента своего основания она называлась Обществом защиты прав мусульман, и сначала ею руководил Ислам Хукук, а затем Ферат Драга. По словам Богумила Храбака, в партии преобладало влияние турецких землевладельцев, хотя они составляли меньшинство среди мусульманского населения Рашки, Косова, Метохии и Западной Македонии. Они сотрудничали с обеими ведущими сербскими партиями, радикалами и демократами, но последние потеряли их поддержку из-за более радикальных требований в проведении аграрной политики и колонизации.

Главной политической слабостью югославского государства между двумя мировыми войнами была не нестабильность политических партий, отчужденность их руководства от электората, а отсутствие различных социальных объединений вне политических партий и государственной администрации, что обычно называют гражданским обществом. Существуют различные толкования этого понятия. Здесь под ним подразумевается система независимых гражданских объединений, клубов, кооперативов вне крестьянского мира, которые всегда существуют в государстве и на которые не может распространяться никакой полицейский запрет на собрания. Следует избегать интерпретаций, что под таким наименованием могут объединяться также различные ассоциации и организации, сознательно создаваемые из отечественных или зарубежных участников. В сербском гражданском обществе также были широко распространены добровольные дружины, применявшие насилие, что означает, что оно не может обозначаться таким термином либо лишь частично совпадает с ним по значению.

Следствием подобного положения дел стали растерянность сербских политических партий, их бессилие перед сепаратистскими, католическими, мусульманскими движениями и движениями национальных меньшинств, поэтому все решения в строительстве югославского государства были оставлены на усмотрение государственной администрации и программ ненадежных политических партий. После объединения 1918 года в отдельных районах появились группы под названием «Народная гвардия», которые привлекались для подавления сопротивления в черногорских деревнях. Черногорский сепаратизм затих к 1925 году, когда была объявлена амнистия группе лиц, которые в 1919 году пытались поднять восстание с помощью итальянской армии. Хотя сепаратисты («зеленые») признавали, что черногорцы — сербы, даже лучше остальных, дух сепаратизма сохранялся. С 1923 года предпринимаются попытки создать партию федералистов (Черногорская партия). Она была образована в 1925 году, а ее главный идеолог и активист Секула Дрлевич и сам писал о черногорцах как о сербах, как отмечал Димитрие — Димо Вуйович (1981). Уже зародилась идея особой черногорской нации, и именно в первые десятилетия XX века она впервые в истории нашла поддержку у интеллигенции. Этому способствовало и то, что высокообразованные слои населения в основном пытались найти себе работу в государственной администрации. «Чиновничья интеллигенция» стала суррогатом среднего класса, давшим новое направление «вечному гувернадурству».

В период усиления влияния Хорватской крестьянской партии, после ее попыток при содействии итальянской армии вызвать беспорядки в Хорватии (1919), сербы создали в деревнях бывшей Военной границы «крестьянские советы» как дополнение к «народным вечам» городского среднего класса. Из всего этого следует, что создание институтов гражданского общества зависит от уровня развития общества и силы его средних слоев. Крестьянское общество это не устраивало, поэтому такие институты в сербских деревнях хотя и существовали, но были изменчивы. После 1918 года в сербской среде создавались различные объединения, целью которых была защита идеи создания югославского государства.

С такими организациями, которые считались плодами «частной инициативы» по защите государства, были связаны различные организации четников. Они были продолжением аналогичных организаций, существовавших в сербской истории с 1904 года, а в периоды Балканских войн и Первой мировой войны, в 1912–1918 годах, играли роль вспомогательных воинских частей, сформированных на добровольной основе. Еще в 1921 году в Объединении четников за свободу и честь Отечества образована первая такая группа. У нее была двойная задача: собрать членов старых отрядов четников, чтобы помочь стабилизировать политическую ситуацию в новом государстве. Они являлись в первую очередь собранием ветеранов, которое открывало двери новым членам, ранее не участвовавшим в движении.

В 1924 году были образованы еще две такие организации: Объединение сербских четников за короля и Отечество, Объединение сербских четников «Петар Мрконич». Эти ассоциации имели сходную, но не полностью идентичную внутреннюю структуру. Их возглавляли лидеры из столицы государства, а руководящие советы избирались на ежегодных собраниях в День святого Георгия. Объединение могло быть образовано в любом месте, если насчитывало не менее десяти членов. Помимо старых четников, с 1922 года в члены принимались и «новые четники». В заявлении на вступление каждый четник обязался подчиняться командованию и вести себя достойно. За свой счет четники приобретали обмундирование серо-зеленого цвета и головной убор из овчины. Они носили черные или трехцветные флаги и эмблему в виде черепа. Хотя среди хорватов и словенцев также существовали объединения четников, такие организации по-прежнему были преимущественно сербскими.

Помимо четников, существовал ряд других подобных организаций. СРНАО (Сербская национальная молодежь) насчитывала 270 организаций и 300 000 членов по всей стране, она начала создаваться после 1923 года. Существовала тенденция создавать местные комитеты из членов-мусульман, обычно под названием «Осман Джикич». Их задачей было развитие сербского национального самосознания среди мусульман. В истории движения четников в Боснии и Герцеговине Нусрет Шехич заявил, что они также совершали покушения на лидера мусульманской организации. В 1929 году организации четников имели единую Инструкцию по четникскому ведению боевых действий, утвержденную Генеральным штабом югославской армии. Она была дополнена в 1938 году. В апреле и мае 1941 года Генеральный штаб поручил Косте Печанацу создать отряды четников. Из изложенного следует вывод, что организации сербских четников мирного времени не создавали четникское движение в военный период после 1941 года. Это влияние было косвенным и отдаленным, поскольку было понимание, что существует проверенная модель партизанской войны. Четники-ветераны пополняли как националистические, так и коммунистические отряды.

Аналогичную роль сыграла ОРЮНА (Организация югославских националистов). Она восходит к организации «Югославская передовая националистическая молодежь», учрежденной в марте 1921 года в Сплите. Инициатива исходила от Демократической партии, поэтому ОРЮНА изначально считалась ее молодежной секцией. Целью партии было с помощью оружия противодействовать любым движениям сепаратистского характера, а также попыткам создать плацдарм для социальной революции. Сторонники организации также клялись давать отпор итальянским притязаниям на адриатическое побережье. Согласно новому уставу от мая 1922 года, эта формально молодежная структура получила название ОРЮНА. Ее руководство до 1928 года располагалось в Сплите, а с 1928 года переместилось в Белград. Бранислав Глигориевич установил, что в 1923 году ОРЮНА насчитывала 200 организаций и 100 000 членов по всей стране. Они также создали вооруженные боевые отряды, а наиболее организованные части находились в Словении. Целью движения было объединение югославской нации, создание Великой Югославии, которая включала бы Болгарию, а также всю территорию от Сегеда до Салоник. Существует мнение, что молодежная организация, из которой вышла ОРЮНА, была копией аналогичных структур итальянского фашизма того периода, а некоторые их действия против коммунистов и сепаратистов были практически идентичны действиям фашистских штурмовиков. И все же эти две стороны были кровными врагами, прежде всего в самом Сплите.

Организация «Народная оборона», учрежденная в 1926 году, являлась продолжением одноименного движения 1908 года. Под руководством Степе Степановича она считала своей главной задачей культурное воспитание сознания югославянского единства. Организацией руководил Центральный совет, который возглавляли воевода Степе (Степанович) в качестве пожизненного председателя и Иван Рибар, первый заместитель председателя. Ее задачей было посредством культурной деятельности «укреплять национальное самосознание нашего народа в духе полного национального и государственного единства». Основная деятельность организации развернулась после установления королевской диктатуры в 1929 году.

В развитии югославского государства и сербского народа в нем между двумя мировыми войнами значительную роль сыграло движение масонов. В новом государстве оно продолжило свою плодотворную работу, начатую до 1914 года. Здесь необходимо подчеркнуть трудность исследования этой истории и особенно очень заметного отделения белградских масонских организаций от кружка, сформировавшегося вокруг Р. У. Сетон-Уотсона в Великобритании. Белградские масоны опирались на французских масонов, и в этом, наверное, следует искать оправдание тому, что у них не было выраженного негативного отношения к королю Александру, которого, кстати, обвиняли в организации Салоникского процесса (1917) и ликвидации полковника Димитриевича — Аписа. Масоны в Королевстве Югославия пытались объединиться, но им не удалось избежать ловушек сепаратизма внутри них самих. Руководящее ядро находилось в руках белградских предпринимателей и юристов.

Идея объединения югославских лож, как указывает Зоран Ненезич, пришла из Загреба, возможно потому, что две хорватские ложи были разделены по вопросу отношения к югославскому единству. Соглашения об объединении были заключены в феврале 1919 года в Загребе. Наконец, 8 июня 1919 года была основана Великая ложа «Югославия», состоящая из двух лож из Загреба, одной из Осиека и трех из Белграда. Великим магистром был избран предприниматель и крупный промышленник Джордже Вайферт. В итоге в этот круг вошли 30 лож: по семь из Белграда и Хорватии, две из Далмации и по одной из Нови-Сада и Скопье.

От этой истории осталось мало письменных свидетельств, потому что во время принятия решения о самороспуске в 1940 году масоны позаботились о том, чтобы наиболее ценные бумаги остались вне досягаемости полиции. В вопросах влияния югославских масонов на политическую жизнь в государстве важнее не переоценивать их влияние, чем недооценивать его. Оно, без сомнения, было очень сильным, но они никогда ничего не могли решить самостоятельно. Их задачей было укрепление демократии и связей с влиятельными людьми, группами и профессиональными слоями, такими как профессура Белградского университета. В своей конституции они в первую очередь подчеркивали: «Масоны Югославии любят свое Отечество, они преданы и верны ему. Они считают своим высшим долгом защищать ее свободу, независимость и неприкосновенность ее целостности, действуя совместно в целях достижения внутреннего порядка и мира словом, письмом и делом». Масоны способствовали примирению партий и снижению интенсивности сепаратистских террористических актов, противниками которых являлись. В связи с этим выделялась загребская ложа «Либертас», которая считалась дикой. Она была связана с немецкой ложей «К трем глобусам» (Zu den drei Weltkugeln). С 1917 года в нее входили люди, которые позднее стали руководить хорватскими усташами: Славко Кватерник, его сын Эуген, доктор Будак и доктор Пук.

Участие и действия лидеров югославского коммунизма в масонском движении изучены недостаточно. Они были связаны с лондонской материнской ложей «Конкордия» (Concordia). Британские масоны выступали против короля Александра и пытались установить связи с югославскими республиканскими кругами. В 1984 году, после смерти маршала Тито, Зоран Ненезич объявил, что Иосип Броз, Владимир Бакарич, Эдвард Кардель, Владимир Велебит и Йосип Копинич были масонами, связанными с Великобританией. Людям из окружения Тито было известно, что впоследствии в ходе поездок по неприсоединившимся странам он посещал ритуальные собрания. Из этого можно лишь сделать вывод, что до разрыва связей с Советским Союзом в 1948 году вожди югославского коммунизма пытались оказывать влияние и вести разведывательную деятельность в пользу Советского Союза, а после 1948 года это делалось в противоположном направлении. Они не имели ничего общего с французско ориентированной ложей «Югославия», которая распалась самостоятельно после капитуляции Франции в 1940 году.

Период от промульгации югославской конституции 28 июня 1921 года (Видовданская конституция) до провозглашения королевской диктатуры 28 июня 1929 года — исторический этап, когда провалились попытки создать основы парламентского и демократического государства, обладающего всеми характеристиками, существовавшими в европейских демократиях того времени. Государство было провозглашено «конституционной, правовой и наследственной монархией». Из предыдущих сербских конституций в новую было перенесено положение о непризнании дворянских титулов, за исключением членов династии. Это способствовало отчуждению части хорватских землевладельцев, имевших такие феодальные титулы. Среди сербов они в основном были вымышленными.

Видовданская конституция обеспечила правовую основу для создания демократических партий и институтов. Недостатком этой конституции было то, что она не создала столь же хороших людей для своей реализации. Были объявлены «Обзнана» и Закон об общественной безопасности, в соответствии с которыми запрещались коммунистическая и сепаратистские партии, включая основную крестьянскую партию в Хорватии. После 1918 года она объявила себя республиканской и бойкотировала выборы в Учредительную скупщину в 1920 году. Разногласия начались в кафанах вокруг официального сокращенного названия государства «Королевство СХС». Одна сторона интерпретировала его как «Сербы хотят все», а другая — «Только хорваты мешают». Цель Радича состояла в том, чтобы бойкотированием выборов сделать невозможным принятие конституции большинством в две трети голосов, как это было предложено в Корфской декларации (1917). Однако позже он также принял эту конституцию, поддержанную простым большинством голосов, и приспособился к новому государству. Эта партия была противником югославской парламентской демократии больше, чем коммунизм, хотя сама боролась за нее в хорватских политических обстоятельствах. Значимым событием стала попытка ввести местное самоуправление путем принятия закона о создании в государстве 33 областей. Они получили названия по своим центральным городам. Должность главы администрации области называлась «великий жупан», он также выступал представителем правительства. Города Белград и Загреб обладали особым статусом в этой системе. Область возглавлял великий жупан, а территориальное управление было распределено по округам, уездам и общинам.

Власть в стране принадлежала королю, который делил этот пирог со всегда нестабильными и склонными к разногласиям политическими партиями. Это видно по всем выборам 1923, 1925 и 1927 годов. Здесь следует добавить тот факт, что это время кризиса для аграрных обществ по всей Европе, поскольку 1927 и 1928 годы вышли тяжелыми — разразилась засуха. Главной слабостью государства была нестабильность cербской Народной радикальной партии. На главном экзамене всей своей истории, в программном наследии 1895–1905 годов, она придерживалась мнения, что интеграция единого сербскохорватского народа возможна. Такая интеграция могла произойти только в соглашении 1905 года: необходимо было разделить влияние двух сторон, а политические силы внутри этой интеграции должны были сотрудничать и отдавать предпочтение той стороне, которая имеет этническое большинство в общинах.

Хорватская крестьянская партия под руководством проворного и талантливейшего балканского политика Степана Радича к 1925 году стала символом всех кризисов и государственных неудач. После попытки в 1919 году в сотрудничестве с итальянской армией вызвать сопротивление провозглашению югославского единства и запрету на деятельность после выхода «Обзнаны» он пробовал присоединиться к кружку, собравшемуся вокруг бывшего генерала Стефана Саркотича в Вене, и войти в организованный там Хорватский комитет. Колеблющийся и ненадежный в плане сотрудничества с сербскими партиями, он точно так же вел себя по отношению к своему австрийскому союзнику. В те ранние годы главным союзником было окружение Сетон-Уотсона в Лондоне. В него входил и редактор «Таймс» Уикхем Стид, женатый на хорватке. Радичу не удалось добиться от британцев, чтобы они оказали давление на короля Александра с целью предоставления хорватам автономии. В 1921 году он безуспешно искал поддержки у австрийского министра иностранных дел, чтобы провозгласить независимость Хорватии. По словам Сетон-Уотсона, в предвыборной речи в Загребе в 1923 году лишний бокальчик стал причиной того, что Радич назвал министров ослами и нагрубил королю.

Нелегко разобраться, за какие цели боролся лидер хорватского крестьянского движения. Радич был, без сомнения, искусным политиком, всегда действовал в пределах пацифистской морали, поэтому все периодически возникающие у него планы революции терпели неудачу. Получивший исключительное образование на французских источниках, плодовитый писатель и неутомимый оратор, на сербской стороне он не имел равных себе политиков. Как личность и интеллектуал он произвел впечатление на короля Александра после примирения. Для тех, кто не смог понять внезапной смены программных и конечных целей, он казался балканским непостоянным средним интеллигентом, воспитанным в догме о миссии хорватского народа охранять священную границу с Востоком. В лекции, которую Радич прочитал в Лондоне в декабре 1923 года, он сказал, что Загреб — европейский город, который «можно сравнить с величайшими центрами европейской цивилизации, потому что в течение последних семи веков он был головой и сердцем всей цивилизованной нации». Белград же, как и Бухарест, находился под контролем тайных военных организаций и высших аристократов. «Даже Афины все больше стремятся в Левант», находясь между «двумя политиками — западного гуманизма и восточной деспотии». Выходом было бы создание некоего союза между Австрией и Югославией, «чтобы королевство стало федерацией своих свободных народов». Если этого не произойдет, то следует найти средство, которое даст Хорватии право на самоопределение и экономический союз с Австрийской Республикой. Это стало бы первым шагом к содружеству дунайских и балканских народов.

В декабре 1923 года Радич был в Вене с британским паспортом. Он сообщил одному югославскому журналисту, что хочет договориться об автономной Хорватии с сербскими политиками, с собственным сабором (парламентом) и баном (правителем). Арнольд Зуппан обнаружил отчеты австрийской полиции, в которых отмечено, что в марте 1924 года Радич порвал связи с сепаратистским кружком Стефана Саркотича и начал контактировать с сербскими политиками. В 1925 году Саркотич опубликовал буклет о «предательстве Радича». Пытаясь связать Хорватию с советской политикой, Радич посетил Москву и включил свою партию в Крестьянский интернационал. В Москве он представил проект Балканской федерации, в которую вошли бы Сербия, получившая в свой состав Воеводину, Боснию и Македонию в соответствии с договором 1912 года, Болгария с расширенной территорией, Хорватия, которая отдала бы Западную Боснию за Срем и Славонию, а также Черногория с Герцеговиной и, возможно, бывшим Скадарским вилайетом. Планировалось, что новое балканское государство заключит военный союз и вступит в «тесный союз с Советской республикой». Будущие научные исследования изучат, какая драма стояла за отказом Радича от республиканских идеалов и приходом к хорватскому радикализму в кружке генерала Саркотича в Вене, советскому коммунизму и принятию сербского короля.

Хотя примирение Радича с сербской монархией, разрыв связей с русским коммунизмом и отказ от республиканских идеалов вызвали у хорватской оппозиции разочарование, он создал из своей партии решающий фактор поддержки государства. Крлежа издевался над ним, говоря, что крестьянин «Стипица» будет потеть на придворных балах во фраке, неуклюже танцуя с юными принцессами. Поскольку сербским радикалам в 1925 году не удалось создать стабильную коалицию, король решил дать Радичу мандат на восстановление правительства. Оно проработало недолго, а выборы 1927 года не дали волшебного решения для объединения. Сам Радич однажды предложил королю Александру объявить диктатуру, усмирить партийные страсти и временно ввести затишье, в котором будет найдено единое правило для решения хорватских требований.

Вместо парламентской демократии государство превратилось в парламентскую анархию, но оно все еще существовало и могло функционировать. Кризис разразился, когда депутат Радикальной партии Пуниша Рачич во время жарких парламентских дебатов с трибуны убил Павле Радича и Джуро Басаричека и серьезно ранил Степана Радича. Рачич — сербский унитарист, до 1914 года он был приговорен к смертной казни королем Николой, выступал свидетелем обвинения на Салоникском процессе (1917), а в кризис перед 1929 годом говорил о необходимости трансформировать Югославию в Великую Сербию. Были попытки (как пишет хорватский историк Звонимир Кулунджич) найти за этим убийством руку самого короля Александра, но наука не приняла эту версию. Рачич был одним из по меньшей мере миллиона балканских невротиков-националистов, всегда готовых умереть за свой народ.

Бессмысленное кровопролитие в скупщине 20 июня 1928 года нанесло больше урона югославскому государству, чем обезглавленной Хорватской крестьянской партии. Это событие вызвало видимые и невидимые изменения с обеих сторон — как в руководстве Хорватской крестьянской партии, так и в югославском государстве. Лежа на смертном одре, Степан Радич совершил исторический поворот, ставший важным звеном в деле краха югославского государства в 1941 году. 24 июля 1928 года официальные итальянские представители в Загребе доложили Муссолини о встрече Радича с вождем радикального крыла хорватских националистов Анте Павеличем. Тогда Радич сказал ему: «Мы будем искать способы добиться признания независимого государства, а что касается итальянцев, я сделаю все возможное, чтобы прийти к соглашению. Это я поручаю вам». Лидеры хорватской оппозиции, которые были непосредственно проинформированы об этих внутренних соглашениях, в Риме говорили, что Радич дал добро на то, чтобы будущая независимая Хорватия приняла покровительство Италии.

Хотя это решение Радича соответствовало его политическому принципу, что успехов добиваются только те политические движения, которые вовремя примиряются со своими противниками, это изменение имело более глубокие корни. В 1918 году Радич сотрудничал с поэтом д’Аннунцио в создании первого фашистского государства в Риеке. После 1927 года, когда в фашистском движении произошли изменения — по образцу энциклики Rerum Novarum (1891) были введены Хартия труда и целый ряд элементов социального страхования, — итальянский фашизм оказал положительное влияние на эволюцию всех католических движений в Центральной Европе. Покушение на руководство Хорватии в 1928 году стало лишь последним стимулом, чтобы наконец влиться в эту масштабную волну.

Хотя Хорватская крестьянская партия всегда была тайным союзником радикального крыла хорватского сепаратизма, новое руководство, пришедшее на смену Степану Радичу, сразу же продемонстрировало признаки несогласия с методами работы хорватского движения усташей Анте Павелича. Согласно донесениям итальянских дипломатов от 25 июля 1928 года, Павелич, по просьбе раненого Степана Радича, должен был работать над союзом с итальянскими фашистами. После встречи в Риме он описал Муссолини границы будущего независимого государства. На юге в него должны были войти вся Далмация до Которского залива, на востоке — Босния и Герцеговина, разделенная по рекам Неретве и Босне (Сараево должно было остаться на хорватской стороне), а на севере предполагалось включение католической части Воеводины. После жесткого Радича новый лидер партии Владко Мачек выглядел мягким, склонным к дипломатическим маневрам. Он вызывал подозрения из-за своего словенского происхождения и тем более из-за своего отца, югославского унитариста. Вместе с лидером сербов из Хорватии Прибичевичем он представил королю Александру план превращения Югославии в федерацию. В нее должны были войти Хорватия (со Славонией и Далмацией), Воеводина, Босния и Герцеговина, Сербия, Македония и Черногория. Отсутствие Старой Сербии, как тогда назывались Косово и Метохия, показывает, что в этом был замешан и Сетон-Уотсон из Лондона.

Подобно изменениям в ведущей хорватской партии, югославское государство столкнулось с внезапным и неожиданным вызовом институциональных изменений. Король отверг хорватскую, за которой стояла британская, идею федерации, где центральное правительство занималось бы общими финансами, внешней политикой и армией. В то время, когда даже итальянские дипломаты сообщали об отсутствии у хорватского народа массовой решимости свергнуть югославское государство, король пытался найти какую-либо убедительную альтернативу федерации, которая не стала бы началом распада государства. В духе времени представление о югославах как о едином народе еще не умерло.

На короле Александре также была ответственность за кризис системы. Он не допустил коалиции Радикальной и Демократической партий, поэтому Светозар Прибичевич выделился в отдельную Независимую партию. Из революционного югославского интегралиста он превратился в федералиста и присоединился к хорватским усилиям получить автономию для Хорватии. Считается, что определенную роль в этом сыграли и югославские масоны, которые имели большее влияние на эту партию, чем на Радикальную.

После смерти раненого Степана Радича король Александр объявил личную диктатуру. Он ввел ряд мер по усилению централистского и унитарного характера государства. Страна была разделена на бановины (Дравская, Савская, Приморская, Врбасская, Дринская, Дунайская, Моравская, Зетская и Вардарская, при этом Белград был выделен в отдельную территорию вместе с Панчевом и Земуном). В декларации от 4 июля 1930 года сделана попытка сформировать правовую основу для создания югославской нации. Только Дравская бановина соответствовала территории словенского народа. Хорватия была разделена на две бановины, Сербия — на несколько, Косово присоединено к Македонии, а мусульмане разделены на несколько бановин, хотя Сараево получило статус столицы бановины. Целью было, как полагает историк Любодраг Димич, объединить все три племени в единую югославскую нацию. Был провозглашен «День Штроссмайера» как инструмент формирования единого политического самосознания нации. «Сокол» был объявлен югославским объединением, все партии и организации были запрещены, а активных политиков отправили во временную ссылку куда-то в глубинку, с правом передвижения только в пределах определенной территории.

Несмотря на то что провозглашение королевской диктатуры (1929) привело к политическому регрессу для всего югославского общества, в определенных областях она добилась видимых успехов. Разделение на бановины было экспериментом с некой формой федерализма, который не признавал существования иных наций, кроме провозглашенной единой югославской нации. Главами бановин назначались баны, все они были людьми, пользующимися доверием короля, и обладали известным авторитетом в обществе. Помимо бана и его помощника, имелись администрации банов. Они делились на ведомства, а те, в свою очередь, на отделы и секции. Стандартные восемь ведомств (общее, административное, сельскохозяйственное, просвещения, техническое, по социальной политике и здравоохранению, финансовое, по торговле, ремеслам и промышленности) должны были охватить всю общественную деятельность. Помимо общегосударственных налогов, бановины также имели право взимать специальные налоги в размере, определяемом баном в зависимости от обстоятельств. Вместо парламента существовали советы, собрания которых напоминали смотр фольклорных обществ, поскольку респектабельные люди приходили на заседания, одетые в национальные костюмы своего края, как сваты на свадьбе.

Поскольку в столицах бановин не было достойных зданий, построенных в прежние времена, то там появлялись новые красивые строения, которые своей монументальностью и современностью должны были компенсировать утраченные свободы. Во всех сферах, кроме политических свобод, бановины добились определенного прогресса. Его можно объяснить духом времени и общим прогрессом во всем мире по затихании экономического кризиса после 1933 года. В 1918 году Югославия унаследовала 112 больниц, в 1936 году их было 198. Улучшилась ситуация и в образовании. В бановинах открывались сельскохозяйственные школы, создавались питомники и экспериментальные хозяйства. Деревня развивалась быстрее, чем это происходило раньше на территориях, находившихся под властью Австро-Венгрии. Югославия была царством великих эпидемий: 800 000 человек заболели малярией, 600 000 — туберкулезом, 400 000 — венерическими заболеваниями. С 1945 года лекарством от этого стали антибиотики, а не развитие государства. В 1929 году бан Врбасской бановины сообщал королю: «Человеку, который в первый раз приезжает туда [во Врбасскую бановину], очень бросаются в глаза ужасная нищета и всеобщая отсталость во всех областях государственной деятельности: в транспорте, экономике, а также в культурно-просветительской жизни, а народ миролюбив, патриотичен и довольствуется малым». В душе большинства людей «время короля Ацы» выглядело прекрасным.

Идея именовать бановины по названиям рек и моря была позаимствована во французской административной традиции и впервые опробована на Балканах в 1876 году, когда турецкий султан намеревался таким образом создать собственную османскую нацию. Все крупные партии оставались изолированными от режима диктатуры, и лишь некоторые осудили его. Независимой партии Светозара Прибичевича пришлось хуже всего. Он скрылся и запросил политического убежища, большую часть времени провел в Праге, где получал помощь от чехословацкого правительства. Опубликовал книгу против диктатуры короля на французском языке. Избегал союза с хорватской усташской эмиграцией, которая складывалась под руководством юриста Анте Павелича, находящегося в изгнании сначала в Венгрии, а затем в Италии. Он пытался найти какую-либо поддержку у югославских коммунистов, но срыв произошел из-за того, что у него было больше надежных друзей за пределами югославского государства, чем внутри него. Смуглый, в черном фраке и цилиндре, — на предвыборных трибунах спортивных стадионов его появление воспринималось как визит дьявола.

Основная вина за парламентскую анархию вместо желаемой парламентской демократии до диктатуры 1929 года лежала на сербских политических партиях, вплоть до 1985 года не избавившихся от иллюзий, что можно искусственно синтезировать объединенную нацию сербов и хорватов, когда всеобщее избирательное право, предоставленное Видовданской конституцией (1921), впервые в истории дало хорватам возможность собрать всех католиков в общей языковой зоне с сербами под эгидой государственного суверенитета единой нации. Религия, выступая водоразделом нации, выполняла естественную функцию сбора своей паствы в единое государство. Демократически настроенный сербский интеллигент был последним, кто признал, что его язык — не основа национальной идентичности, таковой является церковная ограда, разрушающая языковое единство.

Ни одна сербская политическая партия не была в состоянии сформировать общую, реалистичную и активную сербскую национальную программу. В этом круг «поколения младобоснийцев» до 1914 года (как та его часть, которая утонула в мировом коммунизме, так и национальная часть, проявившаяся в Демократической партии и Независимой демократической партии Светозара Прибичевича) взял на душу наибольшую часть исторического греха. Когда в то время, непосредственно после объединения в 1918 году, казалось, что происходит интеграция югославской нации, они хотели быть пеной на гребне волны. Когда после 1925 года этот морок начал рассеиваться и в 1929 году рассеялся полностью, они снова, как предтечи федерализации, оказались на гребне волны.

Хотя убийство братьев Радичей в 1929 году стало исторической трагедией в равной степени как для хорватского народа, так и для самой партии, а также для всего духа и политики объединения в сербской истории, тем не менее для руководства хорватского движения оно сделалось моментом поворота к новому реализму. С 1929 года эта партия будет становиться все более и более югославской, хотя всегда будет оставаться последовательной в борьбе за интеграцию хорватской нации на католической религиозной основе. Хорватская крестьянская партия была не только главной силой в воспитании католиков в хорватском национальном самосознании. Это была и первая массовая хорватская организация, воспитавшая историческое осознание того, что вся территория до реки Дрины представляет собой хорватские исторические и этнические границы. Хорватская партия прав проповедовала это с 1861 года, а католическая церковь только в 1900 году на Первом евхаристическом конгрессе перенесла эти границы от рек Врбас и Плива, как было несколько раз сформулировано в программных документах Народной партии Штроссмайера от 1861 года, на реку Дрину и границу с Черногорией. При присоединении к Крестьянскому интернационалу Степан Радич 19 июля 1924 года опубликовал в Москве статью о том, что сербские православные попы и учителя объявили полмиллиона сербов в Хорватии частью сербской нации. В то же время, как указывает Александр Якир, в Далмации у среднего класса входило в моду отказываться от хорватских и перенимать сербские обычаи и даже переходить в православие. Движение сербов-католиков пережило небольшое возрождение, которое было особенно характерно для далматинских городов и островного населения. Напротив, крестьяне-католики Далматинской Загоры отказывались от своего прежнего сопротивления процессу хорватизации и становились главной социальной силой хорватского национального самосознания.

Основную идейно-политическую силу процесса хорватизации крестьян и политики их обращения из католиков в хорватов составляла католическая церковь, даже в большей степени, чем крестьянская партия братьев Радичей. Своей главной задачей она считала собственную модернизацию. На практике это означало, что она пыталась воспитать своих священников в новом духе, избавиться от большого числа необразованных священников, но, пропорционально сокращению их числа в народе, усилить их влияние на этот народ. В переводе на язык исторической науки это означало, что церковь быстро начала превращать свое движение «Католическое действие» в массовое явление и охватывать им все население. До провозглашения диктатуры «Католическое действие» было раздробленным и на самом деле не соответствовало установленным стандартам, согласно которым священники должны быть в нем ведущей силой. Хотя во главе движения стоял римский папа, все задачи по организации и управлению выполнял Центральный комитет во главе с генеральным секретарем. До 1929 года на территории Югославии эта светская часть «Католического действия» очень выделялась, во вред обычным священникам и епископам. Существовало крыло под названием «Домагой» с францисканскими монахами в качестве основных политических кадров. По австрийской традиции, возникшей еще до 1914 года, светское руководство называлось сеньоратом. Второе крыло было разделено на несколько течений и организаций.

Все чаще ведущим идеологом «Католического действия» становился Йоганн Мерц, теперь повсеместно упоминаемый с хорватизированным именем Иван, за которым не видно происхождения и детства. Он получил образование в Париже и отличился своей работой с католической молодежью, особенно визитами в Рим, где с 1922 года существовало организованное католическое государство. В противовес ориентированному на Югославию «Соколу», в рамках которого развивалась вся молодежная и спортивная деятельность Югославии, католическая церковь развивала свою организацию «Орел». После провозглашения диктатуры Иван Мерц превратил и эту организацию в широкое движение крестоносцев и крестоносиц, как назывались его мужское и женское отделения. Любодраг Димич и Никола Жутич в своей истории католического клерикализма той эпохи (1992) цитируют Послание католического епископата от 5 мая 1921 года: «Христианские родители! Посему вы не удивитесь нам, епископам, вашим пастырям, что мы подняли свой протест и голос, когда услышали, что всерьез было задумано воспитывать ваших детей не в духе Иисуса, а в духе “Сокола”… Если вы хотите, чтобы ваши юноши и ваши девушки отвернулись от Бога, от Иисуса, от Богородицы, от церкви, от христианской жизни, от правды, от блаженной вечности, то отпустите своих юношей стать соколами, а своих девушек — соколицами». И до этого постоянно подчеркивалось, что задача многочисленных католических организаций — «воспитывать и пробуждать здоровое хорватское сознание».

После папской энциклики Divini Illius Magistri, вышедшей в конце 1929 года, католический епископат Югославии опубликовал в ноябре 1932 года меморандум, а также в следующем году послание против «Сокола». Это было время, когда Ватикан провел реформу всего «Католического действия» во время празднования сорокалетия послания Rerum novarum. В итальянском фашистском государстве церковь шла на уступки светским властям во всех сферах общественной жизни, но все же сохраняла контроль над некоторыми культурными и общественными организациями, например особыми католическими объединениями. Большинство министров в правительстве Петара Живковича были против выдачи разрешения на работу обществу «Крижари», но из-за желания избежать открытого конфликта со всемогущей церковью это общество все же было создано.

Как и некоторые другие католические общественные организации, движения «Крижари» («Крестоносцы») и «Крижарице» («Крестоносицы») были военизированными. В истории города Петриньи (1993) Ивица Голец показал деятельность «Братства крестоносцев» («Крижарско братство») в городе с 1932 года и его роль в подготовке к созданию независимого государства. Лидером был местный священник. У них имелись знаки отличия и костюмы, которые выглядели так: «Темно-синего цвета национальный жакет из сукна, рубаха из национального полотна, низкая круглая шапка из черного сукна с донышком из красного сукна со знаком крестоносцев, пояс из плетеной тесьмы, со знаком общества и лентой». В 1941 году заместитель председателя движения крижаров написал правила движения усташей, в которое вошло все братство.

Невозможно точно подсчитать, сколько различных обществ входило в состав «Католического действия», и особенно трудно указать число их членов. В 1939 году в Загребской архиепископии насчитывалась 21 организация, из которых только крестоносцев-мужчин было 16 350, а женщин — 7821. Мирские организации под руководством церкви охватывали все профессии и все социальные классы. Можно сделать вывод, что в их рамках было объединено все взрослое население, кроме городской интеллигенции. Эти общества находились под общим куполом «Католического действия», у которого была своя идеология осуждения безбожного капитализма, с очень явной антиеврейской основой, а также коммунизма. Враждебное отношение к евреям основывалось на религиозной нетерпимости, поэтому, в отличие от расистской идеологии, эта идеология называется антииудаизмом, а не антисемитизмом. Любодраг Димич и Никола Жутич пишут, что католической церкви «удалось навязать себя католическому населению королевства в качестве наиболее важного фактора и в тот момент, когда политическая жизнь начала оживать, сохранить лидирующую позицию в любом сопротивлении режиму, идеологии югославизма, государству». До 1936 года не удавалось совершить политический поворот в сторону радикального хорватского национализма.

«Католическое действие» было главной основой для формирования хорватского национального самосознания среди верующих католиков там, где этот процесс исторически запоздал, — в Далмации, Боснии и Герцеговине, Славонии и отчасти в Воеводине. Хрвое Маткович в своей апологетической истории Независимого государства Хорватия (1994) подчеркнул роль, которую это движение (особенно «Домагой» и «Крижари») сыграло в его создании. После провозглашения диктатуры в 1929 году часть бывших руководителей Хорватской партии права, в первую очередь доктор Анте Павелич, эмигрировала и создала сначала в Венгрии, а затем в Италии движение за уничтожение югославского государства. Еще до диктатуры 1929 года Павелич создал организацию «Хорватский домобран». Члены организации считали это своей версией революции, и потому их называли усташским движением. В его «Принципах» от 1933 года говорилось, что река Дрина является границей будущего хорватского государства, «как граница двух миров, западного и восточного». Свою первую вооруженную акцию они провели 7 сентября 1932 года, напав на участок жандармерии возле Госпича. Британская палата общин осудила действия югославского правительства по отношению к хорватскому сопротивлению, которое все больше принимало террористический характер. Уикхем Стид опубликовал открытое письмо королю Александру в загребском «Обзоре».

В ответ на организацию Всеславянского слета «Соколов» в Белграде католическая церковь провела свой Евхаристический конгресс в Загребе 14–17 августа 1930 года. Во всех официальных документах этого конгресса было очень четко указано, что церковь остается предводителем католического населения. Архиепископ Загребский Бауэр подчеркнул в своей первой речи: «Иисус Христос не только наш Спаситель, Он также наш Царь, и мы должны кланяться Ему как Царю». Виктор Новак в своем произведении Magnum Crimen (две пропущенные главы опубликованы только в 2005 году) процитировал послание Анте Павелича к сторонникам, с которым ознакомились участники Загребского конгресса, о том, что «папский Рим освободит римско-католических хорватов от православных сербов». По тому же поводу 31 августа 1930 года епископ Махнич обновил свое предыдущее послание о необходимости, чтобы хорваты-католики с помощью «Христа Царя» привели православных сербов к церковной унии. Хорватская старокатолическая церковь выступала против сотрудничества официальной церкви с итальянским фашизмом. В 1936 году их газета «Старокатолик» дважды осудила написанную в загребских газетах фразу «папа — вождь хорватов». Далмация начала разделяться на сторонников и противников папы. Народ пел: «Пусть развевается папский стяг, да будет убит наш враг». В основном здесь формировалось разделение, вылившееся в 1941 году в кровопролитие. Старокатоличество было разновидностью протестантизма. Вместе со сторонниками перехода в православие они противостояли сторонникам папы, тем самым ускорив процесс, завершившийся после 1945 года полной хорватизацией Далмации. Усиление папского контроля над католической общиной является основой хорватизации.

В атмосфере, когда католическая церковь становилась главным институтом, направляющим хорватский народ, необходимо рассматривать все политические изменения в югославском государстве. После диктатуры 1929 года идея югославского унитарного сообщества в определенной степени сохранялась до 1935 года. С того момента все политические партии воспринимали реальность как флюгер необходимых изменений курса. Самые большие изменения произошли в Хорватской крестьянской партии. Незадолго до того, как стать архиепископом Загреба, Алоизие Степинац в 1936 году тайно объединил и основательно реформировал «Католическое действие». Организация стала называться «Чистое католическое действие», в честь поворота, который радикальные националисты в Партии (исторического) права Хорватии под руководством Йосипа Франка совершили в начале ХХ века, создав Чистую партию права. В смеси своих воспоминаний и истории хорватского католического движения его функционер Бонифаций Перович предоставил лишь основную информацию о характере «Чистого католического действия», учрежденного Степинацем в 1936 году. Суть состояла в том, что верующие-католики должны были отделиться от Хорватской крестьянской партии, которая проводила политику стремления к хорватской автономии в составе югославского федеративного государства, и принять «революционное движение» доктора Анте Павелича, целью которого было свержение этого государства и насильственное создание независимого государства по образцу европейских фашистских формаций того времени. Историческая наука не изучила историю этого поворота в католической церкви и его причины.

Король Александр был уверен, что введение диктатуры проложит путь к новой волне интеграции югославской нации. Через Светозара Прибичевича ему удалось предотвратить создание коалиции Радикальной и Демократической партий, и он считал, что станет главным политическим представителем сербского народа. Когда в 1931 году он обновил конституцию (сентябрьская конституция, октроированная конституция), его авторитарный режим не закончился. Он прекратился со смертью короля Александра в Марселе в 1934 году, но формально существовал до краха государства в 1941 году, по крайней мере в том, что касается прерогатив правителя в формировании правительства и в конституционных изменениях. На выборах, до 1935 года проходивших без оппозиции, создавалась видимость восстановления демократии. Монарху удалось ослабить Радикальную партию. Вновь созданная в 1932 году «Югославская радикальная крестьянская демократия» не вытеснила с политической сцены ни сербскую Радикальную, ни хорватскую Крестьянскую партию. Через год она сменила название на Югославскую национальную партию. Она стала незначительной силой, принявшей в качестве основы своей идеологии манифест короля Александра после провозглашения диктатуры в 1929 году. По названию газеты «Борба» ее руководство (Светислав Ходжера) иногда называли борбистами. Вскоре о ней стали упоминать только в составе коалиций.

Смерть короля Александра 9 октября 1934 года в Марселе внесла важные изменения в национальное развитие Югославии и Сербии. Внутренняя политика всегда зависела от внешних факторов, личностей и правительств, на которые она опиралась. У правительства Югославии в мире не было союзников, кроме Франции и мелких восточноевропейских стран. Политика Великобритании зависела от окружения Р. У. Сетон-Уотсона и Уикхема Стида. Вместо восхваления и замалчивания историческая наука однажды проведет тщательное исследование, чтобы пролить свет на причины, по которым этот кружок, с явным прошлым в ложах вольных каменщиков, стал рабом своих предрассудков и вел политику дестабилизации югославского государства.

После краха союза великих держав Франции, Великобритании, России, а с апреля 1917 года и Соединенных Штатов Америки больше не было в мире ни одной мощной силы, на которую югославское государство могло бы опереться. Попытки восстановить династию Габсбургов в Венгрии сразу после установления мира в 1920 году привели к необходимости создания 1 августа 1920 года союза с Чехословакией. Аналогичный союз был подписан с Румынией 1 июля 1921 года. Целью была защита трех государств от возможности восстановления государства Габсбургов. Венгрия, после заключения мира и поражения социалистической революции внутри страны, стала королевством, формально возглавляемым королем Карлом IV Габсбургом. Вместо него государством управлял наместник, бывший адмирал Миклош Хорти. В королевстве без короля он, адмирал без моря и флота, пытался все это компенсировать, восстанавливая некоторые связи из прошлых времен. Покинув Югославию, лидер радикального крыла Хорватской партии права Анте Павелич получил финансовую и политическую поддержку фашистской Италии. Формальным оправданием союза между Югославией, Чехословакией и Румынией было противодействие восстановлению правления Габсбургов в Венгрии, но на деле он представлял собой попытку защититься от всех соседних государств, пытавшихся аннулировать мирные договоры после Первой мировой войны и вернуть государственные границы на прежнее место.

Тот союз назывался Малая Антанта (Le Petite Entente), хотя поначалу он не предусматривал обязательств и помощи в случае возникновения серьезного военного конфликта. С 1929 года в союзе вводится практика ежегодных встреч начальников генеральных штабов трех государств, тем более что Венгрия не оставляла попыток сопротивляться мирным соглашениям 1920 года. Неподалеку от югославской границы были сформированы колонии хорватских усташей, а главная из них, в Янка-Пусте, постоянно поддерживала связь с недовольными внутри страны. Пакт об организации Малой Антанты был подписан в Женеве 16 февраля 1933 года. Был учрежден Постоянный совет министров иностранных дел, который заседал три раза в год. В дополнение к нему был создан торгово-промышленный союз, а постоянный секретариат имел отделение в Женеве. В своей работе они не слишком перетруждались, борясь больше с воображаемым, чем с реальным противником. Тогда было приятно заниматься дипломатией.

Король Александр предпринял поездку в Марсель с намерением обсудить все эти вопросы касательно международного сотрудничества с французским министром иностранных дел Луи Барту. Покушение на короля — результат соглашения между руководством эмигрантского кружка усташей и лидерами Македонской революционной организации. В исторической науке до сих пор до конца не решен вопрос о том, какое государство в наибольшей степени поддерживало это покушение. Судебные процессы, последовавшие за убийством монарха, бросили пятно подозрений на Италию и Венгрию. Первая немедленно интернировала основных лидеров усташей на остров Липари, а вторая распустила базы усташей вдоль границы. Часть историков считает, что после прихода нацистов к власти в 1933 году правительство Германии сыграло в этом весьма значительную, если не ведущую, роль. Не следует также полностью отвергать данные о том, что до этого такое убийство готовила советская разведка или, общими словами в отсутствие обязательных доказательств, Коминтерн. Сын православного священника из Пале должен был убить короля задолго до покушения в Марселе, вручив ему букет цветов. Можно сделать вывод, что все следы убийства короля Александра ведут в Рим. Европейские государства не были заинтересованы в том, чтобы обвинять в этом итальянское фашистское правительство, поэтому формально оно оправдалось изоляцией эмигрантов-усташей. Во время поездки короля в Марсель усташи по всей Италии были на ногах.

О подготовке этого убийства были проинформированы как югославские, так и французские разведслужбы. И даже телеграмма, поступившая непосредственно перед высадкой короля с эсминца «Дубровник» в порту Марселя, что все террористы на своих местах, не повлияла на решение не переносить высадку в военный порт Тулон. Македонский заговорщик Владо Черноземский убил короля 9 октября 1934 года. Убийство монарха вызвало волнение во всех слоях югославского общества. Мимо королевского гроба, оставленного на один день в Загребе, прошло 200 000 человек. Сербия встречала своего мертвого короля на коленях. Журналист Йосип Хорват (1984) писал, что во время медицинского осмотра труп короля выглядел «крошечным, как ребенок. Скелет, покрытый волосатым пергаментом». Хорват также описал трогательный момент, когда королева Мария пришла попрощаться с погибшим супругом, которого французские врачи обнаженным готовили к возвращению на родину: «Пришла королева. Вся в черном. Шагает размеренно и ровно. Остановилась, похожая на статую. Медленно опускается на колени. Встает. Уходит. Она воплощение трагизма, более убедительная, чем лучшая актриса на сцене».

Вызванный марсельским убийством беспорядок в правящих рядах продолжался недолго. Функцию правителя взяли на себя три регента: Павел Карагеоргиевич, двоюродный брат короля Александра по отцу, сенатор и министр просвещения Раденко Станкович и бан Савской бановины Иво Перович. Получивший образование в Оксфорде, обладавший хорошими манерами, знаток истории искусств и коллекционер, князь Павел уступал дяде в вопросах государственной политики, особенно в том, что касалось армии, но превосходил его в дипломатии и вопросах культуры. Словом, князь Павел не был в состоянии справиться с нависшими опасностями приближения новой мировой войны и водоворотами, происходившими перед ее началом. Его школьным приятелем и близким другом был Энтони Иден. В 1973 году британский публицист и дипломат Гарольд Амери в воспоминаниях о визите в Югославию в 1941 году описал приезд князя Павла в Кафедральный собор в Белграде. В военной форме, элегантный и спокойный, он выделялся среди политиков и народа. Он был слишком аристократичен для народа, в основном состоящего из крестьян.

Недолго проработавшее правительство Боголюба Евтича на выборах 1935 года получило поддержку 60,6% избирателей. Оппозиция состояла из коалиции Хорватской крестьянской партии, Сербской демократической партии и Югославской мусульманской организации и набрала на выборах 37,32% голосов избирателей. Из прочих партий наиболее значимой на выборах 1935 года была радикальная группа Димитрие Лётича — югославское народное движение ЗБОР. Она объединяла части различных праворадикальных группировок и в конечном итоге организовала сербскую партию, которая тщетно пыталась прийти к утопическому югославскому унитаризму методами, вытекающими из сути фашистской идеологии. Чтобы добиться в этом успеха, ему была нужна другая церковь, поскольку православие такой подход не поддерживало.

Некоторую стабильность внесло правительство, основанное на коалиции Радикальной партии, Словенской народной партии и Югославской мусульманской организации, оно было сформировано в 1935 году после кризиса правительства Боголюба Евтича, вызванного отставками министров и скандалами вокруг обвинений в гибели короля Александра. Его лидер, способный финансист Милан Стоядинович, был женат на немке по происхождению. Коалиция превратилась в новую партию — Югославский радикальный союз. За четыре года она стабилизировала ситуацию в государстве и была в основном орудием в руках князя Павла.

С приходом Милана Стоядиновича на пост премьер-министра потерпели крах идеология и политическое наследие королевской диктатуры 1929 года. Во внешней политике он пытался найти какую-либо реальную поддержку путем переговоров с фашистскими государствами — Италией и Германией. Стоядинович объяснял сотруднику Министерства иностранных дел Иво Андричу, писателю: обвинения в германофильстве не принимают в расчет ситуацию, что родилась новая Германия. «Я должен быть осторожен с Германией, потому что не хочу в одиночестве встречать этого дракона на Дунае». По этой причине распалась Малая Антанта: за ней не стояла ни одна великая держава. Когда Чехословакия подписала союзный договор с СССР, Югославия отказалась урегулировать отношения с советским правительством.

Как отметил в дневнике политический соратник Стоядиновича Милан Йованович-Стоимирович, во время визита в Турцию в октябре 1936 года Кемаль Ататюрк на банкете загнал Стоядиновича и российского посла в один угол: «Договаривайтесь. Россия и Югославия должны быть вместе. Стыд! Братья!» По Мюнхенскому соглашению, подписанному в сентябре 1938 года, Франция и Великобритания сдали Чехословакию. Последнее заседание Постоянного совета Малой Антанты состоялось в Бледе 28 августа 1938 года, после чего союз распался, как будто никогда и не существовал.

В поисках некой волшебной формулы для более твердой опоры в международных отношениях Милан Стоядинович 25 июня 1935 года подписал договор — конкордат — с Ватиканом. Текст соглашения был опубликован через год. Скупщина сначала отклонила его, затем приняла с небольшим перевесом голосов «за», в сенат договор не попал и остался нератифицированным. Стоядинович видел, какую власть имела церковь над католиками в югославском государстве, и полагал, что такой ценой сохранит государственное единство. Он ругал Сербскую церковь за ее незрелых и необразованных епископов. «А среди них есть и идиоты», — отмечал Йованович-Стоимирович. Против конкордата выступала не только Сербская православная церковь, но и весь образованный мир, простые крестьяне. Против него выступала Радикальная партия, а также югославские масоны. Патриарх Варнава в канун нового, 1937 года произнес в Кафедральном соборе речь против конкордата: «Мы освободили и обустроили эту страну, чтобы нас презирали и относились без равноправия. Мы больше не допустим, чтобы так было. Мы пожертвовали всем: флагом, гербом… Мы требуем равноправия. Иначе я сложу голову за свою паству». Когда он вскоре заболел, народ был уверен, что его отравили католики, потому что перед этим в Сремски-Митровице одна женщина подала ему стакан воды.

Конкордат 1935 года был не просто обычным соглашением католической церкви с какой-либо страной. Это была попытка передать католической церкви такие вопросы, как воспитание католической молодежи, назначение религиозных наставников в школах, истинное распространение веры, установленная законодательно обязанность родителей крестить детей в смешанных браках в католической вере, а не по договоренности родителей. Широко открывались двери для идеологической и политической сети «Католического действия». Протесты православных верующих вызвали кризис в стране. Жандармерия разгоняла шествия верующих, а во всех городах постоянно проходили «кровавые литии». Когда в июле 1937 года этот кризис достиг пика, страна оказалась на грани гражданской войны.

При помощи конкордата Стоядинович хотел добиться исключительных политических выгод. Научные исследования не завершились после подтверждения его намерений относительно решения хорватского вопроса. С 1936 года церковь, учредив в Хорватии общество «Чистое католическое действие», разорвав отношения с Хорватской крестьянской партией и уйдя от ее политики решения хорватского национального вопроса, а также поддержав «революционный подход» движения усташей, начала разрушать югославское государство изнутри. В ноябре 1936 года Стоядинович был уверен, что князь Павел не будет вести переговоры с Мачеком. «Возможно, они будут вестись и не с Мачеком, а с кем-то другим. В основном переговоры будет вести Югославский радикальный союз, когда пройдут выборы в общинах», — записал Йованович-Стоимирович этот разговор в дневнике. Говорили, что он хотел «ампутировать Хорватию» с согласия Ватикана и Италии. Эти исследования до сих пор не принимались во внимание. Возможно, поэтому остался нераскрытым некий ключ, который помог бы лучше разрешить югославский кризис.

Не должно быть никаких сомнений: Стоядинович считал, что будет вести переговоры в Риме, но не обязательно с Хорватской крестьянской партией, а с лидерами усташей, которых поддерживало как фашистское правительство, так и папа римский. В этом смысле тот факт, что он договорился с итальянским правительством о возвращении в Хорватию 260 усташей, следует рассматривать в новом свете. О чем можно было бы договориться с ними, сказать сложно. Идеологический завет этого движения, что усташи являются защитниками всей западной цивилизации на реке Дрине, не всегда принимался во внимание их лидерами. Младен Лоркович, один из усташей, вернувшихся из ссылки, в работе о земле и хорватском народе (1939) писал, что необходимо укрепить внутренние районы за Дубровником и долину реки Неретвы при помощи хорватского населения. Журнал католической церкви «Хрватска смотра» («Хорватский обзор») перед окончанием мирного периода, перед созданием независимого государства писал о необходимости исправить при помощи колонизации и политики историческую аномалию, что 50 километров территории между Далмацией и Хорватией населяют православные сербы. Тем не менее вывод, что Стоядинович полагал, что сможет решить хорватский вопрос и без Хорватской крестьянской партии, является довольно смелым. Пока эта «органическая аномалия» не будет исправлена, «скелет хорватского организма никогда не выпрямится и не встанет наконец на ноги».

Крах Чехословакии в 1939 году и провозглашение Словакии независимым государством стали роковыми для Югославии. Йованович-Стоимирович записал в дневнике 12 февраля 1936 года, что «на территориях рядом с Косовом (Македония) серьезные беспорядки. Государственная власть в Хорватии в агонии. Белград похож на человека с зудящими ампутированными конечностями. Хорватия уже сама себя ампутировала психологически и политически, как и Словения». В конце марта он записал, что Мехмед Спахо использует для подъема арнаутов исключительно религию, «а арнауты через религиозную автономию приходят к национальному самосознанию. Ферат Драга утверждал, что он может в любой момент привести в Косово 300 000 арнаутов и все, вплоть до Скопья, принадлежит арнаутам». В Боснии объединялись хорваты и мусульмане, и сербы чувствовали себя там, как до 1914 года. Македонцы, ощущавшие себя сербами, сами предлагали разрешить использовать местное наречие в официальном обиходе, ввести для провинции название Македония, а поэт Коста Рацин получил государственную помощь в размере 5000 динаров на сборник стихов на местном языке. В интервью в Лондоне лидер Хорватской крестьянской партии Мачек предлагал решить хорватский вопрос в форме конфедерации: личная уния как единственная связь с Сербией, включая независимую хорватскую армию. В Словении с симпатией относились к гитлеровскому аншлюсу Австрии, и идеолог Коммунистической партии Эдвард Кардель в книге о словенском национальном вопросе (1939) писал, что «странное настроение» охватило «крестьянские массы» и существует опасность, что «слабая политика может легко развернуть словенский народ в объятия реакции». Решение вопроса хорватской автономии стало необходимостью.

Наряду с этим кризисом идеологии и политики унитарной Югославии трещина возникла и в сербском национальном единстве. Один из лидеров Демократической партии Милан Грол в работе «Искушение демократии» (написана в Лондоне в 1942–1944 годах, завершена в Белграде в 1945-м и опубликована в 1991 году) подозревал правительство в том, что оно виновато в растущих разногласиях между Воеводиной и Сербией. Так было в Черногории и Боснии и Герцеговине. Он пришел к верному выводу, что эти различия вытекали в том числе из экономических причин. В то время как сербы в северных районах были недовольны низкими ценами на производимое ими зерно, в Черногории, которая его покупала, жаловались, что цены слишком высоки. С того момента, как в 1936 году Коминтерн начал публиковать философские трактаты об особой австрийской нации, черногорский сепаратизм все больше окрашивался в красный цвет. Владимир Чорович писал, что в Боснийской Краине ощущался рост так называемого врбасского патриотизма.

Повсюду среди сербов ощущалось, что партийная структура, унаследованная из предыдущего века, уже не отвечает новым потребностям. Грол писал, что разочарования высказывались с обеих сторон: «Из освобожденных провинций в Сербию и из Сербии в освобожденные провинции. И одна, и вторая сторона своими ценностями в период перед освобождением обещали больше, чем после освобождения дали друг другу. Сила старой, докумановской Сербии была поднята исключительной активностью сербского народа в тот исторический период, а также живой памятью тех, кто с другой стороны границы устремлял взоры на Сербию. И тогда, по сути, объединение было более полным, чем в одном государстве».

Повсюду ощущалось подспудное стремление к левым партиям, которые превращали чрезвычайно одаренных и образованных интеллектуалов в государственных деятелей. Организованная на принципах конспирации, Коммунистическая партия была в этом скорее препятствием, чем стимулом. С 1937 года маниакальное сокрытие любых следов деятельности стало стратегическим императивом. Коммунистические лидеры, даже когда они выходили на поверхность, превращались в неубедительные мраморные памятники неизвестному герою. Когда люди из армии и правительства пытались использовать кого-либо для сближения с Советским Союзом (например, будущего историка Николу Петровича), они делали вид, что ничего не знают о югославском коммунизме.

Левое крыло Земледельческой партии под руководством Драголюба Йовановича, превратившееся в партию после съезда в Чачаке в 1928 году, страдало старыми недугами сербской демократии. И здесь вожди были в большей степени теоретиками, чем активистами, способными зажечь своих крестьян. Никто в такой степени не ценил важность книг, как неграмотный сербский крестьянин, не читавший их. Он верил, что откроет в них то, чего не увидел на партийных собраниях. Карикатуристы изображали членов Сербской аграрной партии с крестьянскими сумками поверх фраков.

Следствием этого факта стало то, что общество само не предлагало столь необходимую альтернативу, и все сводилось к умениям князя-регента и узкого круга политиков старого толка искать в решении хорватского вопроса спасительное лекарство от всех прочих болячек государства.

Князь Павел сместил Стоядиновича, и мандат на формирование нового правительства получил Драгиша Цветкович. Его окружение было недовольно тем, что Стоядинович по собственной инициативе вел в Риме переговоры об «ампутации Хорватии», и в декабре 1938 года Народная скупщина его сняла с должности. Цветкович был второстепенным политиком, не обладавшим прочной репутацией среди сербского народа. В марте 1939 года Йованович-Стоимирович со злостью записал в дневнике, что новый премьер-министр «дерется со своей женой» и сбежал с виллы в Дединье. Не способный урегулировать отношения с супругой, Цветкович 26 августа 1939 года с легкостью достиг соглашения с хорватским лидером о создании Хорватской бановины, которое веками оставалось недостижимым, а в ту же ночь в Москве был подготовлен союзный договор — пакт Молотова — Риббентропа. Успели в последний момент.

Хорватская бановина была образована путем объединения Савской и Приморской бановин, к которым были присоединены уезды Дубровник, Шид, Илок, Брчко (Дервента), Градачац, Травник и Фойница. Хорватов такое решение не удовлетворило, в Загребе ходили слухи, что Мачек переехал в Белград, где купил дом. Они требовали больше, чем было согласовано: собственную администрацию, право проводить экономическую, судебную, спортивную и социальную политику. Они требовали передать им Которский залив, предоставить автономию Боснии и Герцеговине, собственную денежную единицу (куна, бановац, баница и мелкая монета новчич). Общий правитель назначал бана, первым баном князь Павел назначил Ивана Шубашича, салоникского добровольца. В новой бановине насчитывалось 4 400 000 жителей, из которых меньшинства составляли мусульмане (168 000) и сербы (866 000).

Создание хорватской автономной бановины не разрешило внутренний кризис югославского общества. Политические партии усиливали свои партийные войска. В противовес хорватской Крестьянской страже сербы создали в Лике свою собственную Сербскую стражу с шайкачей в качестве символа. Организация «Чистое католическое действие» под руководством архиепископа Степинаца заправляла всем в хорватском обществе, а не Хорватская крестьянская партия. После заключения соглашения об образовании бановины (1939) последняя прекратила свое существование в качестве ведущей политической силы в хорватском обществе.

В сербской исторической науке, как и большей частью в мировой, бытует убеждение, что лидер той партии и она сама были переходным фактором к созданию независимого государства после оккупации Югославии в апреле 1941 года. Тем не менее партийные функционеры с 1936 года жаловались на то, что теряют поддержку в народе и что массами начала овладевать тайная организация усташей. Возможно, ближе к истине была бы оценка, что Хорватская крестьянская партия с соглашением об автономной бановине перестала действовать по сепаратистской программе и превратилась в парламентскую, такую как партии христианской демократии в странах Западной Европы. Эта партия с заключением соглашения 1939 года потерпела историческое поражение. В результате этого была дестабилизирована вся Югославия. На территориях Далмации, Герцеговины, Хорватии и Славонии, где проживало смешанное сербскохорватское население, начались конфликты, выглядевшие для очевидцев прелюдией к гражданской войне. Хорватскую сторону возглавляло движение усташей. Непосредственно перед войной, в 1941 году, произошел вооруженный конфликт в деревнях близ городов Невесинье и Имотски. Усташский репатриант Миле Будак основал в Загребе газету усташей «Хорватский народ», идентичную по названию, идеологии и методам газете Муссолини в Риме. Все учреждения культуры, в первую очередь Матицу Хрватску, возглавили деятели из числа усташей.

Отправить