Национальная идентичность и подготовка независимого государства

Фраза Наполеона о том, что «Австрия — географический враг Сербии», в большей степени касается политики и культуры, чем географического положения и стратегии, которая от него зависит. Представление о сербах как об отдельной нации начало формироваться отнюдь не у них самих. Первые импульсы они получили от немецкой культуры, которая сама этот экзамен на зрелость не сдала. Идею, что сербы — это нация одного языка, высказывали немецкие лингвисты с середины ХVIII века. Как и в плане отождествления принадлежности христианской церкви и нации (в смысле отчужденности от этнического «остатка»), южные славяне оставались немецкой духовной «колонией». Толчком к развитию идеи о том, что сербы — это больше, чем границы православной церкви, и что они часть южнославянского мира, стали попытки систематизации славян в целом. Эти попытки предпринял немецкий ученый Август Л. Шлёцер в труде «Общая история Севера». Это не было изолированное убеждение, что славяне — один народ и различаются только по географической, а не по более глубокой исторической или этнической принадлежности. Шлёцер имел полномочия от русского царя выдвигать членов Российской академии наук. Он вел переписку со всеми южнославянскими лингвистами, а наиболее оживленную — с митрополитом Сербской православной церкви Стефаном Стратимировичем и Досифеем Обрадовичем. На сегодняшний день недостаточно изучено, как сложилась эта интеллектуальная дружба, однако не следует пренебрегать тем фактом, что все трое были масонами. На той же основе поддерживалась и связь митрополита Стратимировича с загребским епископом Максимилианом Врховацем. Шлёцер осуждал «гильдебрандизм папы Григория VII» (Гильдебранд в миру), подавление славянского языка в раннем христианстве. Со Стратимировичем, помимо всего прочего, Шлёцер поддерживал контакт и через российских лингвистов, своих геттингенских студентов Андрея Кайсарова и Александра Тургенева, работавших над созданием многоязычного словаря «славянских наречий». Поэтому они в 1804 году посетили турецкий Белград и побывали еще в нескольких местах, где встречались с известными людьми. Из Триеста, где познакомились с Досифеем Обрадовичем, они привезли в копии стихотворение «Восстань, Сербия». Наука еще не до конца исследовала роль Триеста перед восстанием 1804 года. Следует задаться вопросом, воспел ли Досифей в этом гимне скорое сербское освобождение и был ли он связан с торговцами, как Илия Мостарац, который именно здесь позже собирал деньги для ведения войны с турками. Существовала общая манера упоминать сербский народ не только по его самоназванию, а всегда вместе с другими славянами (славяносербы). Это не было заимствовано из немецкой лингвистической науки, и в сербской истории существует глубокая традиция.

На основе такой систематизации северных славян 1771 года первым, кто использовал выражение «южные славяне», был великий лингвист Иоганн Аделунг в труде по истории культуры в 1782 году. После этого началась авантюра с распространением этого представления о славянах как едином народе и среди южнославянских авторов. Позже придуманное слово «Югославия» было немецким изобретением. Во второй части труда Mithridates, над которым он долго работал и который был опубликован после его смерти, Аделунг предложил классификацию славянских языков. Он полагал, что общий славянский язык древних славян распался на три части, которые позже развивались самостоятельно.

Эти достижения немецкой лингвистики в культуру южных славян привнесли Йозеф Добровский, чешский ученый, и словенский лингвист Ерней Копитар. Добровский до запрета в 1773 году ордена иезуитов был монахом, а потом изучал древнюю историю славянских народов, их языков и путей, когда они, происходя от одного корня, разделились на отдельные национальные говоры. Копитар был библиотекарем Придворной библиотеки в Вене, и его особенно интересовало, как оградить языки и культуру славянских народов от русского влияния. В процессе переписки Копитар и Добровский разработали систематизацию славянских языков, а также соглашались с мнением, что кайкавское наречие — словенское, чакавское — хорватское, а штокавское — сербское. Сербский язык они, однако, поделили на «полусербский» и «истинно сербский», так как язык у католических авторов и тех, кто писал кириллицей, немного отличался. Сначала Добровский сказал, что «далматинцы наполовину сербы, а те, кто использует кириллицу, настоящие сербы». И Добровский, и Копитар считали, что далматинцы-католики, дубровчане и жители других католических областей использовали сербский язык «больше трехсот лет». Католиков, говоривших на штокавском наречии, они называли «славосербами», а остальных «сербами».

По всей вероятности, сербский философ-рационалист и писатель Досифей Обрадович был первым, кто в 1783 году сообщил на Балканах мнение Аделунга о лингвистическом единстве южных славян. Обрадович это сделал в философском эссе в форме письма («Письмо Харалампию»). В отличие от Копитара, Досифей и хорватский кайкавский диалект считал диалектом того же единого языка. Он был редким мечтателем, который тогда считал, что и боснийские мусульмане — часть этого южнославянского древа, так как вся европейская культура той эпохи исключала ислам из европейского сообщества и культуры. Добровский и Копитар утверждали, что язык жителей Далмации не назывался хорватским. В качестве аргумента они приводили слова Златаревича (1597), что это было только следствие некоторых политических соображений Венецианской республики. Из ренессансных дубровницких поэтов еще Томко Мрнавич называл этот язык хорватским, но францисканец Стипан Златович (1888) указывает, что кнез Шибеника, его современник, над Мрнавичем насмехался, называл его боснийцем: «…nato qui… di natione morlacca». Этот эпизод позже неоднократно упоминается в обильной полемике о языке и этнической принадлежности жителей Далмации.

При формировании сознания южнославянских народов вся эта наука эпохи рационализма ХVIII века в большей степени способствовала разделению, чем предлагала импульсы для осмысления единства. Реальность же была далека от того, чтобы стереть выраженную дисгармонию между трудами ученых и тем фактом, что у южных славян религия стала водоразделом, который был сильнее любого эликсира единства. Это характерная черта и сербской культуры, в которой всегда присутствовало альтернативное видение, согласно которому сербы — часть общего южнославянского древа. Однако большинство акцентировало внимание на особом языке, государственной традиции и православной христианской церкви.

На основании первых фундаментальных представлений об общеславянском происхождении сербов и занимаемом ими значительном месте — а отцами этих представлений были немецкие философы-рационалисты и лингвисты — сложилась обширная литература об этнической принадлежности сербского народа. Не следует и упоминать, что это было свойственно сербской культуре только в Габсбургской монархии, но не в Османской империи. Для такой культуры необходимы определенная социальная динамика, существование городов, среднего класса и «людей пера», как здесь прежде называли интеллигенцию. Из всего этого в Турции были только города, а среднего класса и интеллигенции в европейском смысле слова не существовало.

Обычный серб и до революции 1804 года, несомненно, обладал развитым самосознанием, но это не стало движущей силой для маленьких, необразованных людей. Леопольд фон Ранке в книге об истории сербской революции в 1829 году писал, что «они обладают религиозным образом мышления, который пытается связать две противоположности: веру в Провидение, господствующее над всем, и, если можно так выразиться, своего рода обожание природы». Другие иностранные авторы, знавшие сербов, отмечали преданность вере простых, необразованных людей. Хорошо информированный придворный Иоганн Баренштейн в книге «О положении расцианского или иллирийского народа» в 1761 году отмечал их простоту, подчеркивая, что они исключительно полезны для армии, не дезертируют, не служат врагу, а «из-за их множества строгих постов меньше расходы на продовольствие».

Вера — это основа идентичности, потому что более высокий уровень сознания о себе как о народе, который имеет право на государство, предполагает наличие более развитого общества, среднего класса и гораздо большего количества людей, читающих книги. У сербов всегда было довольно много писателей. Открытым остается вопрос, сколько у них в то время было читателей. Национальное самосознание повсюду в мире было плодом политического просвещения о правах на собственное государство. Ж.-Ж. Руссо в 1772 году в эссе о польском правительстве советовал учреждать институты воспитания национального самосознания. Ту степень развитости общества, при которой оно могло бы содержать национальные театры, печатать много книг и прессы, сербы имели только на территории Южной Венгрии. В конце ХVIII века в Венгрии городским могло считаться не более 2% населения, а во Франции буржуазия составляет 12% населения. Юг Венгрии в то время был более развитым по сравнению с севером, поэтому и процент городского населения мог быть выше.

Сербские типографии появляются довольно поздно, да и габсбургские власти не особенно им доверяют, полагая, что те вряд ли будут воспитывать верных подданных. Только в 1792 году Стефан Новакович открывает типографию в Нови-Саде. Издание совершенно безобидной в политическом смысле газеты не удалось, и с того времени Новакович печатает «Славеносербскаја вједомости». На одной очень важной книге, которую в 1791 году Новакович издает в Нови-Саде, указано, что она вышла в Нови-Саде и Белграде. Указание на типографию в бывшей турецкой крепости, вероятно, в большей степени обозначало будущее намерение, чем было правдой. Но тем не менее по количеству напечатанных книг на Балканском полуострове сербов обгоняют только греки. В конце ХVIII века в среднем печаталось пять сербских книг в год. Это, разумеется, мало и свидетельствует о неразвитости общества, но лучше, чем у других южнославянских народов. В Загребе в то время выходит одно периодическое издание на латинском языке, позже появляется еще одно на немецком.

Основной мотив развития национальных движений — религия как водораздел нации — широко не обсуждается ни в культурной среде сербского народа, ни другими южнославянскими народами. Все это видят, но избегают бередить рану, что вызовет только новые трудности, но обсуждения не укажут выхода. Все делают вид, что в гармоничной семье нет никакого внебрачного ребенка. Только при Иосифе II, в 1780‒1790 годах, предпринимаются попытки ограничить жесткий централизм Римской курии, что позволяет дать доступ воздуху через эти приоткрывшиеся двери. Труд немецкого писателя Йозефа Айбеля Was ist der Papst? (1782) опубликован в сербском переводе в 1783 году под названием «Что есть папа?». В нем оспаривается официальная католическая доктрина, что Христос оставил завет святому Петру «возвести храм на этом камне» и что в первые века христианства существует равенство епископов, а не только ничем не ограниченная власть одного наверху. Следствием провозглашения папы самодержцем стало то, что из этой папской доктрины, «как из троянского коня, изошли многие злоупотребления». Книга была переведена еще на четыре языка: венгерский, латинский, русский и французский. Есть сведения, что во время сербской революции (1807) книга под таким названием имела хождение на территории, занятой повстанцами в Среме.

Для формирования национального самосознания как политического движения за суверенное государство самой важной была борьба за стандартизацию сербского литературного языка. Впрочем, это было не только сербской задачей, потому что в то же самое время такая борьба велась в Италии, Германии, Венгрии и во всех странах Центральной Европы. Языковед Туллио де Мауро в труде об истории итальянского языка в 1963 году писал, что на итальянском литературном языке на момент окончательного объединения Италии в 1871 году говорило «лингвистическое гетто» численностью 3% населения. Столько тогда было людей, окончивших среднюю школу. У сербов эта лингвистическая борьба называлась «война букварей», так как была необходима глубокая реформа и языка, и кириллической азбуки. Эта «азбучная» война у сербов велась на тех же принципах, что и у других европейских народов, а началось все с Данте Алигьери в 1305 году. Мельхиор Чезаротти сформулировал шесть принципов стандартизации итальянского литературного языка — так примерно делалось и у южных славян. Формула Данте проста: берется центральный диалект национального языка, в данном случае тосканский, и посредством лучших образцов текстов совершенствуется, чтобы язык обогатился, приобрел гибкость и блеск. На югославянских территориях такую функцию выполнял герцеговинский диалект, на котором, с некоторыми нюансами, говорили и в соседнем Дубровнике. Итальянское выражение «выстирать белье в реке Арно» у сербов означало привести все в соответствие с героическими эпическими песнями Средневековья, которые в большинстве своем были сложены на герцеговинском диалекте. Эти эпические песни по сей день остаются высшими художественными достижениями сербской культуры. В сербском языке присутствуют три диалекта (экавский, иекавский и икавский), 21 поддиалект и множество локальных говоров. Иекавский доминирует в Западной Сербии, Боснии и Герцеговине, а также в некоторых районах Хорватии.

Влияние взглядов Аделунга на сербов проявилось довольно рано. Возможно, потому, что некоторые из тогдашних ведущих писателей, таких как Матия Релькович и Досифей Обрадович, учились и какое-то время жили в Саксонии. После публикации в 1782 году первого крупного труда Аделунга о немецком языке и путях его стандартизации (Umstädiges Lehrgebäude der deutschen Sprache) и в сербскую культуру было перенесено правило, что писать следует так, как говорится. Когда отец сербского литературного языка и великий реформатор кириллической азбуки Вук Караджич в 1814 году опубликовал свой первый труд о новом литературном языке сербов, он исходил из принципа, сформулированного Аделунгом: «Schreib wie du sprichst». Эта фраза в том или ином виде повторялась у разных немецких писателей с ХVII века. В сербском языке это правило было применено наиболее последовательно, поэтому его немецкое происхождение забылось.

Сербы не единственный народ в мире, которому были не только точно известны территории, где говорят на их языке, но и их точные географические границы. Только когда это превратилось в устоявшуюся европейскую практику, европейские ученые еще до сербов начали проводить и сербские этнические границы на языковой основе. Для сербов это сделал чешский ученый Павел Й. Шафарик в опубликованном в 1842 году труде об этнических границах расселения славянских народов. Границы расселения сербов Шафарик провел от Бара на южном адриатическом побережье до Копера на западе и по реке Драве на севере.

Борьба за язык — это борьба за новый порядок в государстве и новую форму свободного государства, которое отвечает потребностям того народа, который на этом языке говорит. Во Франции только во время революции 1789 года Национальное собрание запретило использование диалектов (patois), которые были признаком рабства и феодальной раздробленности. Суверенный народ, управляющий государством, должен в первую очередь знать общий язык, на котором он это будет делать. При реформировании сербского алфавита из него следовало исключить буквы из церковнославянской и русской кириллицы, унаследованные от средневековой традиции, и включить шесть букв, отражающих звуки сербского языка (ћ, ђ, љ, њ, ј и џ). Это и сделает Вук Караджич после сербской революции, после того как он изучал лингвистику у Ернея Копитара в Вене.

Захарие Орфелин в 1767 году в своем «Букваре» частично пытался найти решение сербской языковой проблемы. Эмануило Янкович в 1789 году, полемизируя с традиционалистами, писал так: «Я не славянин, а серб… и пишу не для славян, а для сербов». Наибольший вклад в развитие сербского языка в ХVIII веке внес Досифей Обрадович (произведения «Басни», 1788; «Жизнь и приключения», 1783; «Советы здравого смысла», 1784; «Этика», 1800). Он внес свой вклад и в реформу сербского языка и его алфавита, но этот труд остался незавершенным. Говоря о здравом смысле, он имеет в виду и здоровый народный язык. Как человек с европейским образованием, Обрадович не избежал влияния Адамантиоса Кораиса, одного из реформаторов греческого языка, который избрал прямо противоположный принцип — положить в основу реформированного языка не обычную народную речь, а язык церковной литературы (кафаревусу). Досифей Обрадович действительно пишет на новом языке, но он не вполне свободен от церковной традиции. Многие писатели и лингвисты способствовали окончательной победе Вука Караджича. Саво Мркаль в труде под названием «Сало толстого ера, или же Азбучные перестановки» (1810) первым предложил упростить сербский алфавит с опорой на фонетический принцип.

Следует сделать вывод, что, несмотря на отдельные триумфы сербской лингвистики в ХVIII веке, она все-таки отставала от нужд своего времени. Большинство писателей происходили из среды образованных сербов из Южной Венгрии, где у них была возможность учиться в церковных и светских школах. Основная причина, как представляется, в том факте, что там раньше сложился сербский средний класс, что сербы стали вливаться в аристократию и имели трезвомыслящую интеллигенцию. Более того, у них был более богатый, разнообразный домашний уклад, что всегда есть первая и главная институция культурного прогресса.

При этом наблюдается огромная разница с культурой сербов, находящихся под турецкой властью. Мирослав Пантич приводит пример хроники Мулы Мустафы Башескии, писавшего о событиях в Сараеве с 1746 года до конца столетия, где ни разу не упоминается, что в самом крупном боснийском городе был хотя бы один гусляр — исполнитель народных песен. В записях от 1780 года хронист упоминает одного, но не называет его гусляром. Уже в самом начале просматриваются признаки окончательной победы религии над языком как основой нации. Поэтому южные славяне приобрели культурную историю, которая оказалась победой национального движения религиозного, сектантского типа. В типологии национализма религиозный тип всегда имел последствия в виде религиозной нетерпимости в социальной жизни народа, говорящего на одном языке, но придерживающегося разных вероисповеданий. В типологии европейских национализмов он значится как «национализм судного дня» (Doomsday Nationalism).

В формировании национального самосознания роль, подобную языку, играет и история народа. Можно сказать, что сербы — это один из немногих народов мира, осознававших свою историю, не имея при этом ни школ, ни книг, из которых можно было почерпнуть такое знание. У сербов есть народная эпическая поэзия. Для своего времени это почти идеальный образец художественного творчества, источник чистейшего народного языка и при этом устная история народа, разъединенного границами враждующих империй, которые пересекаются только во время войны и с оружием в руках, причем редко. Если рассматривать народную песню с точки зрения устной истории, то песня не лжет о случившемся событии. Отсюда в сербской науке и дилеммы, верно ли цикл эпических песен о Косовской битве 1389 года описал предательство одного из сербских вельмож Вука Бранковича. Илларион Руварац видит в этом сюжете средневековую склонность к легенде, а Иван Божич указывает на события, которые выглядят более реальными. Так или иначе, но любой сербский крестьянин знал о средневековой династии Неманичей. Церкви были заполнены ликами святых, из которых едва ли не большая часть были из династии Неманичей. Для Сербской православной церкви Неманичи были святыми. Это не знание истории, а историческая легенда, которая для общественного сознания полезнее.

Разумеется, это далеко от исторической науки, но это представление о ней, которое в формировании национального самосознания сыграло бо́льшую роль, чем толстые ученые книги, тираж которых не превышает тысячи экземпляров. Залы, в которых заседают вожди сербской революции после 1804 года, украшены иконами святых королей и царей из рода Неманичей. Когда после революции формируется совет со столицей в Смедереве, «городе царей и деспотов наших», в качестве гербов и знамен выбирают символы средневековой династии Неманичей, легитимными наследниками которых считают себя вожди восстания. Роль священников и монахов в преемственности средневековой традиции национальной государственности отмечает и Вук Винавер.

В конце ХVIII века публикуется несколько трудов по истории сербского народа, в которых авторы пытаются найти ответ на вопрос о его происхождении и путях, которыми сербы в раннем Средневековье пришли на Балканы. Павле Юлинац в труде «Краткое введение в историю происхождения славяносербского народа» (1765) уже в названии определил место сербов в славянском сообществе. Автор полагал, что место первоначальной прародины находилось в Сибири, с чем было связано и название народа. Во время проведения Темишварского собора в 1790 году, а особенно в период его подготовки, появляется несколько трудов, в которых особо подчеркивается, что сербский народ должен иметь свое государство, чтобы остаться народом. Народ — это те, кто борется за свою политическую свободу. В текстах, которые публиковались в связи с собором сербского народа, отмечается доминирование идеологии французских философов-рационалистов. Авторы цитируют Монтескьё, чтобы доказать императору: народ без государства может считаться только «народом по идее».

Выдающийся национальный деятель, одна из заслуг которого — созыв Темишварского собора, Стефан Новакович опубликовал в 1791 году на немецком языке труд «О заслугах и судьбе сербской или расцианской нации в Венгерском королевстве». Тогда же (1790) вышла и немного сокращенная версия на латинском языке. Новакович опубликовал свой труд анонимно, но его цель состояла в том, чтобы предупредить, что сербы — это народ, который не хочет, чтобы его считали расцианской или иллирийской нацией, потому что такого в их понимании своей идентичности не существует. Сербы разделены на православных и католиков и населяют пространства Сербии и Боснии. Между двумя текстами есть небольшие различия, но не в той мере, чтобы не считать немецкую версию переводом с латинской. Книга, совершенно очевидно, была издана для нужд Темишварского собора 1790 года, так как в документах этого исторически важного сербского собрания, в котором участвовали избранные представители всех сословий, есть довольно много документов с подписью Новаковича или свидетельствами того, что он находился поблизости, когда документы создавались.

Новакович — не единственный, кто писал об истории сербского народа и его политическом праве на получение автономного государства в империи Габсбургов. В документах собора осталось довольно много текстов о прошлом сербского народа и его положении в Южной Венгрии. Во всех документах речь идет о сербах, которые живут не только на территории Австрийской империи, в основном на Военной границе и в Южной Венгрии. Слова «Воеводина» не существовало до революции 1848 года, хотя сама территория фигурировала в мирных переговорах с турками, когда в одной части Баната был старейшина под турецким названием «воевода». Как Стефан Новакович, так и другие авторы пишут о сербах в Боснии и не усматривают никаких различий, кроме географических. Новакович в латинской версии своей книги полагал, что население Боснии в стародавние времена происходило от некоего племени под названием Bessi id est Bosnensens.

Все эти труды так или иначе связаны с попытками сербов повлиять на исход мирных переговоров австрийского императора и султана, когда габсбургская армия еще находилась в Белграде, до середины 1791 года, и оккупировала значительную часть Сербии. Правительство Габсбургов отчасти поддерживало требования сербов, в наибольшей степени как средство давления на венгерские власти в Буде. В этом смысле императорский двор какое-то время поддерживал и заговор «венгерских якобинцев» аббата Игнаца Мартиновича. По происхождению он был сербом, а семья присоединилась к католической церкви. Мартинович был католическим монахом, преподавал во Львовском университете математику и физику и пытался проводить опыты с воздушными шарами. Его последователями было некоторое количество сербов и хорватов, но это все-таки по своим главным чертам было венгерское политическое движение.

Венский двор поддерживал оппозицию аристократов-якобинцев в Восточной Европе, которые не ломали голову над тем, что должно представлять собой новое свободное государство. Поэтому в большей степени они были озабочены положением дел в Венгерском королевстве. Прежде всего, Мартинович подготовил проект реформ (Status regni Hungariae anno 1792), который не предполагал ни изменений, ни отмены феодального порядка. Аристократов называли бы «гражданин граф», а в нижнюю палату парламента избирали бы не только аристократов. Как польские якобинцы той эпохи, как подписавшие Декларацию независимости в 1776 году в Филадельфии не освобождали африканских рабов, так и венгерские революционеры-якобинцы под предводительством серба не ломают голову над освобождением своих зависимых крестьян. Мартинович продвинулся на шаг дальше и в «Проекте конституции и объявления о ней» (1793) предусматривал создание федеративного габсбургского государства, в котором бы нация иллирийцев, как официально называются сербы и южные славяне, получила свое автономное государство. В 1774 году кто-то вмешался в любовную идиллию венгерских якобинцев и венского императора, и Мартинович был казнен.

Во время подготовки Темишварского собора (с 26 августа по 22 ноября 1790 года) в Буду были введены верные хорватские полки, чтобы обеспечить деятельность «иллирийского сейма». Такая же поддержка была оказана и ведущим румынским деятелям в Валахии в 1791 году. В соборе принимала участие и группа сербских аристократов числом 25 человек. Дворянство давалось чиновникам, и это было обычной практикой. В темишварской делегации было только два сербских дворянина из высшей аристократии, остальные были noblesse de robe, богатые люди, купившие мантию чиновника. В отличие от феодальной знати «голубой крови», чиновники и офицеры должны были придумывать себе родословную. Кроме того, и те и другие демонстрируют знаки солидарности с венгерскими братьями, которые доминируют в сословном парламенте, заседающем в Братиславе (Пресбург, Першпорок). В 1790 году на своем соборе хорватская знать защищает собственную автономию и право на использование своего языка. Сербские дворяне на Темишварском соборе требовали, чтобы для сербов была предусмотрена автономия в государственном устройстве Венгерского королевства. Они придерживаются определения нации из Кодекса Вербёци, который действует с начала ХVI века, в соответствии с которым нацию составляют дворянство, священники и жители «свободных королевских городов», а крестьяне в это понятие не включены. Не менее девяти десятых нации отрезано от права быть признанными частью нации, которое есть у любого народа, имеющего свое дворянство. Недворянская часть делегатов Темишварского собора — а это от 75 до 100 человек — не хочет автономии в Венгерском королевстве, а хочет автономии вне системы феодальной конституционности, когда дворянин представляет народ, возможно пожизненно.

Хотя формально Темишварский собор был собранием сербов из Южной Венгрии, фактически он представлял сербов, которые тогда могли быть приглашены или могли направить своего представителя. Здесь были делегаты из Сербии и, как говорят, из Боснии. Сам император поддержал их участие, поскольку, в конце концов, они прибыли из областей, которые могли быть освобождены от турок. Белградский митрополит через императора требовал, чтобы его представители присутствовали на соборе. Другая делегация, составленная из игуменов шести главных сербских монастырей и почтенных людей из Подринья (Ядар, Зворник) и Посавины, выступила «от имени братьев ваших болезных сербиянцев и босанцев» 6 сентября (24 августа) 1790 года. Они жаловались, что вошли в долг, а им не возмещают, хотя обещали. В итоге возобладало мнение венгерских предводителей, что если сербы хотят территорию а parte, то им никак нельзя этого позволить, только в Сербии. Значит, за турецкий счет.

Благодаря Темишварскому собору 1790 года распространились тексты и знания о сербской истории, что сербам было необходимо. Однако следует заметить, что это не единственный источник знания о своем прошлом, которым располагают сербы. Самым крупным трудом в то время стала «История разных славянских народов, наипаче болгар, хорватов и сербов» Йована Раича 1794 года. Само название книги говорит о путях получения автором образования. Он учился в Киеве, который, помимо того что снискал славу одного из ведущих теологических центров православного христианства, был и одной из опор светской культуры. Киевская академия была тем главным гумном, на котором происходил обмолот зерна культуры рационализма той эпохи. В труде Раича сербы — не единственный славянский народ, и в рамки его прошлого включены ближайшие соседи-славяне. Он полагает, что сербы в раннем Средневековье пришли в Македонию, Мёзию, Рашку и Боснию. Название они получили от слова «Сибирь» или от названия племени «сорабы». Между строк витал дух Шлёцера, который в 1771 году был убежден, что славяне — это один народ.

Во время революции и попыток в 1807 году распространить ее на территорию Габсбургов австрийские власти конфисковали массу разных публикаций, которые были предназначены для того, чтобы стать основой формирования политического сознания обычных участников восстания. Из череды этих публикаций выделяется труд Христофора Жефаровича «Стематография», напечатанный в Вене в 1741 году. Речь идет о гравюрах на меди с ликами сербских правителей и их гербами. Хотя Жефарович был образованным художником и после него остались прекрасные иконы в церкви в Бачке, а также перевод «Трактата о живописи» Леонардо да Винчи, «Стематографию» нельзя считать самостоятельным оригинальным произведением. Оно вторично в отношении коллекции работ Павао Риттера-Витезовича, созданной в 1701 году. Некоторые гравюры в «Стематографии», а возможно и портреты царя Душана, самого славного сербского правителя, выполнил венский гравер Томас Мессмер.

Этот сборник появился неслучайно и в год выхода в свет оказал политическую услугу патриарху-беженцу Арсению IV Шакабенте. Он требовал от императрицы Марии-Терезии распространения своей церковной юрисдикции на всю территорию Иллирии. Однако рисунки Жефаровича существенно выходили за рамки времени и обстоятельств, в которых они созданы. Они — важнейшее графическое представление сербской политической идеологии того времени. Книга служила и своего рода посланием о существовании славного средневекового государства и автокефальной национальной церкви. Когда экземпляры этой книги в 1807 году были конфискованы в Среме у повстанцев, восставших против феодального порядка и говоривших о государстве на северном и южном берегу Савы, это воспринималось как пал соломы в хлеву. Не бывает революций без символов и знамен, и сербская революция 1804‒1815 годов в этом смысле не исключение.

Кроме сборника, подготовленного на основе сборника гербов П. Риттера-Витезовича, Жефарович при помощи более опытного Мессмера в том же году изготовил и гравюру «Святой Савва со святителями сербскими из дома Неманичей». К ней прилагалось стихотворение патриарха Арсения IV. Все эти гравюры, 56 геральдических изображений, представляли собой государственные символы реальных или выдуманных областей Старой Иллирии. Витезович готовил материал для оправдания австрийских амбиций, состоявших в том, чтобы отвоевать всю эту территорию у турок и включить в свое государство.

«История Сербии и Боснии» историка венгерского Иоганна Христиана фон Энгеля 1801 года имела то преимущество перед сербскими историческими трудами, что была написана на немецком языке и поэтому сыграла важную роль в формировании основ более поздних (чем сербское) национальных движений. Преимущество труда было и в том, что у Энгеля смелости выступать за сербов оказалось больше, чем у авторов собственно сербских трудов. Сочинение было одним из томов истории Венгрии и соседних с ней стран. Энгелю надо было ответить на вопросы, которыми задавался любой историк, прежде чем начать исследовать сербскую историю: какое место сербы занимают в славянской семье; где находится исходная, древнейшая территория расселения; каково происхождение этнонима; какими путями они переселились на теперешнюю родину. На первый вопрос он дал ответ, что сербы — это один из четырех основных славянских народов, наряду с русским, польским и чешским. Первоначальная территория расселения была в Лужице, которые в то время формально находились у восточной границы германских земель в Священной Римской империи германской нации, по соседству с чехами и поляками. Как и у всех других народов, этноним произошел от географического понятия, от названия места, где они жили. Имевшаяся на тот момент литература, включая лучшие труды по сербской истории, фиксировала мнение, что сербы получили имя от латинского servi, «рабы». Энгель это отвергает. В то время это не было оскорбительным понятием и из этого не выводилась некая высшая философия, как в более поздней политической идеологии. Он ловко чертил линии, по которым сербские переселенцы двигались на юг. Труд Энгеля повторял некоторые более ранние выводы Аделунга, Добровского, Копитара с небольшими расхождениями, которые были результатом лучшего использования исторических источников и более слабого спекулятивного идеологизирования. Когда после 1815 года начнутся социальные процессы формирования современных наций, книга Энгеля сыграет при этом более важную роль, чем в момент появления. К Сербии он относил части Болгарии, собственно Сербию, Боснию, Славонию, Далмацию и Истрию. Общая картина соответствовала науке той эпохи, без искаженных границ. Энгель очевидным образом исходил из распространенности языков, но в этом он был исключением, поскольку не учитывал штокавские диалекты Северной Далмации и Истрии, где обычно размещается хорватский чакавский. Черногория исключена намеренно, так как здесь не было традиции государственности, но, «забыв» отразить присутствие сербов в Южной Венгрии, Энгель, разумеется, делал уступку общественному мнению у себя на родине. Он написал также труд по истории Дубровника, в котором последовательно защищал сербскую основу рагузского языка.

Сопротивление стандартизации сербского языка на основе обычной народной речи происходило в том числе и из-за боязни сербов, что власти могут создать единый язык на основе распространения правил, действующих в католических церковных и светских школах. Директор сербских школ в Банате Теодор Янкович-Мириевский в 1782 году подал императору Иосифу II прошение об унификации трех вариантов сербского языка, которые он называл диалектами — церковным, городским и простонародным. Для себя он сделал выбор в пользу городского, славяносербского языка, но умолчал о настоящих причинах сопротивления возможному выбору в пользу обычного народного языка, так как боялся «окатоличивания» культуры.

Дискуссии о своем языке и истории — это основной элемент существования национального самосознания. Общественное мнение у сербов накануне революции 1804 года весьма вялое, и оно в основном есть на территориях Габсбургов и Венеции. У любого национализма есть свои периоды и проблемы периодизации. Базовым является деление на элитарный и массовый тип национального движения. Для первого характерно, что в нем участвует мало людей, в основном высокообразованные историки, лингвисты и поэты. У каждого народа есть свой вариант чешского анекдота о том, что обрушение потолка в главной городской кофейне означало бы и конец национального движения, потому что все, кто его представляет, оказались бы под обломками. Массовый тип требует наличия «читательской революции», то есть чтобы не менее трети населения было грамотно и читало газеты. Для массового типа национализма в качестве условия необходима также борьба за всеобщее избирательное право, которое обеспечивает обычному гражданину участие в управлении государством.

Сербы еще не скоро встретят зарю общей читательской революции, как и ежедневные уличные бои за всеобщее избирательное право. Поэтому и массовый тип национализма не может появиться до изменений 1903 года. Сербы первыми после греков в южнославянской части Балкан пережили эту метаморфозу.

За элитарным типом национализма следует культура среднего класса. Как и у греков, у сербов то преимущество, что у них нет своего дворянства, и поэтому путь среднего класса к национальному руководству короче, чем у других.

Сербская революция 1804 года произошла безо всякой связи с «расписанием» развития национализма. Революции случаются и у неграмотных народов, а наличие аграрного вопроса как основного движущего момента во всех европейских революциях до 1789 года подтверждает вывод, что и у сербов поэты не устраивают революций, а только сообщают о них. Поэты предупреждают о приближении бурь, но они не являются их причиной, что бы ни думали все полиции мира.

Характеристика национального самосознания сербов накануне революции 1804 года состоит в том, что его не воспитала культура и не подняла до уровня политического протеста. Национальность — это незыблемая институция в субъектности любого народа, в том смысле, в каком Фернан Бродель описывал идентичность Франции. Французская идентичность складывалась в процессе большой длительности (long durée), в течение четырех тысяч лет, и при участии миллиарда человек, сформировавших эту нацию. В этом смысле нация — это природное явление, а не то, что природа заложила в виде антропологической, расовой и языковой основы.

И сербы — плод подобного развития, при котором миграции и войны чужих армий играли более существенную роль, чем у бо́льших по численности европейский народов. Основная институция и рамки развития сербского народа — православная христианская религия и ее церковь. Это ancien depot сербского народа. Трагическая сторона этой золотой монетки в том, что все, что отпадало от религии и церкви, отпадало и от нации и превращалось в партнерские нации или ассимилировалось чужими нациями. Религия не придает мобильности сознанию народа. Она не призывает к революции, но это старое наследие, на котором строится собственное государство. Классическое движение национального пробуждения сербы переживут только после того, как в 1815 году будут заложены основы независимого государства. Когда начнется рост сербского среднего класса, он станет дрожжами, на которых взойдет тесто общества нового типа.

Что касается других явлений и процессов, которые были глубокими предпосылками сербской революции 1804 года, важную роль сыграла борьба за местное самоуправление. Наряду с институтами местного самоуправления, которые есть у славянских народов (семейная форма задруги, а в некоторых районах сербской территории — племена и братства), у сербов есть и самоуправляемая кнежина. Это не то же самое, что «мiръ» у русских, но что-то похожее. Как и у других славянских народов, у сербов тоже есть идеологический миф об исконной свободе серба, родившегося в селе, где ореховое дерево представляет собой место принятия решений. Вместо дуба у Руссо, у сербов это место занял орех. В обширной литературе после открытия Августа фон Гакстгаузена русской сельской демократии все-таки не было опровергнуто суждение Карла Маркса, высказанное в полемике с Михаилом Бакуниным: сельская автономия — это «аграрная автономия на вегетативном уровне», как ее называет Маркс, и она не является предпосылкой для создания демократического государства, так как всегда оказывалась прочной основой деспотизма. Во Франции была семейная община, которая исчезла после революции 1789 года. Очень похожий процесс имел место в Сербии после революции.

Считается, что самоуправляемая кнежина возникла на основе скотоводческих катунов, летних горных пастбищ. Литература и научные исследования не подтверждают гипотезу, что кнежина сложилась на основе раннефеодальной жупы, что встречается и у других народов (ср. pays во Франции, от латинского pagus). В связи с кочевым образом жизни и особым порядком налогообложения катуны в Османской империи обладали автономией. Катуны имели привилегию выставлять особый род войска — мартолосов. Во главе кнежин стояли кнезы и примичуры. Первые из них были связаны с тимарной системой землевладения, а вторые были старостами — челебиями, которые собирали налоги в нескольких селах и заботились о возвращении беженцев.

По материалам исследований Йована Цвиича, в Сербии ХIХ столетия только около 20% населения были коренными на месте проживания. Сербия до 1960 года была исторически территорией пассивной миграции. Переселенцами были главным образом жители соседних горных областей, где преобладал скотоводческий уклад. Вместе со скотоводами появляются и их традиционные институты местной автономии. В главном труде о кнежине сербский исследователь Ружица Гузина приходит к выводу, что староста кнежины был выборным. Правила здесь нет, это надо понимать условно, не как что-то постоянное, однажды состоявшееся раз и навсегда. Правильному пониманию явления не способствует тот факт, что так же назывались старосты сел или братств в Черногории и Герцеговине. В Герцеговине до закона 1851 года должность была наследственной. Это было подобно наследованию феодальных тимарных поместий, когда султан продлевал владельцу мандат, а после его смерти отдавал предпочтение его сыну; так же и с кнезами во главе кнежин. На кнежины распространялись правила османской традиции отдавать предпочтение сыновьям.

Сербия не получила автономию по Систовскому мирному договору 1791 года, в отличие от Валахии, как того требовали сербские представители. Валахия имела правителя — господаря и находилась под защитой России. Ни Турция, ни Австрия не хотели, чтобы по условиям этого мира Сербия получила статус элементарной государственности, без самостоятельного государства. Вместо этого в договоре 1791 года вся территория была названа Сербией, разделена на 12 нахий с обер-кнезами во главе, и турецкие власти подтверждали их полномочия. Был определен размер налогов, тимариоты были возвращены в свои спахилуки (поместья), но им было запрещено селиться в деревнях, поэтому они жили главным образом в Белграде. В селах появлялись их заместители — субаши. Армии было запрещено размещаться в частных домах. Визирь, глава области, имел в подчинении отряд из 600 солдат, но и у сербов было свое воинское формирование. Основная привилегия состояла в том, что янычарам было запрещено осуществлять властные полномочия в Белградском пашалыке, в отличие от Северо-Западной Болгарии и Южной Албании, где они брали власть в свои руки. В Боснии некоторые местные военачальники (капитаны) делали примерно то же самое. Про капитана Хута говорили, что он «наполовину откололся от султана».

Одновременно законом был гарантирован запрет на изменение характера земельной собственности, превращение тимара в частный чифтлик. Янычары дважды в 1793‒1794 годах пытались захватить власть в Белградском пашалыке. После бунта Пазваноглу в Северо-Западной Болгарии в 1794 году в Сербии было приказано поднять войско, набранное из сербских крестьян. Во главе каждого села был поставлен сельский кнез, а во главе десяти сел — обер-кнез. От каждого села мобилизовали по десять человек, и так сербы собрали войско, в котором сначала было 8000 человек, а позже 16 000. Они не захотели, чтобы ими командовал турок, поэтому командиром назначили Станко Арамбашича из Велико-Села. Каждыми 50 солдатами командовал булюбаша, сотней — харамбаша, тысячей — бимбаша. За пойманного янычара-бунтовщика поймавшему платили четыре дуката, а за отрубленную голову — отдельно два дуката. Сербы начали настоящие крестовые походы. Они потеряют это самоуправление после возвращения янычар в 1801 году, когда кнезами будут управлять сельские субаши.

Несмотря ни на что, автономия и борьба за ее сохранение имели конструктивные последствия для дела революции. Прежде всего обновилось народное военное руководство. Если в Сербии тогда было 1800 сел, то при выступлении народного войска в 1795 году должно было быть и 180 обер-кнезов, и в десять раз больше сельских кнезов. Одно время обер-кнезами руководил один верховный кнез. В июле 1793 года Белградский пашалык возглавил Хаджи Мустафа-паша, который на встрече с обер-кнезами в апреле 1796 года согласился, что сербы выберут своего верховного кнеза. Избран был обер-кнез Чуприи Петар, о котором Вук Караджич пишет, что тот участвовал в восстании в Кочиной Краине до 1791 года и что он был «самым старшим и умнейшим обер-кнезом в Сербии». Сведения о его полномочиях противоречивы, так как считается, что это решение было вскоре отменено, но есть сведения, что он оставался на этой должности до января 1804 года, когда был казнен. В любом случае такое крупное решение о назначении верховного кнеза Сербии до основания меняло все административное управление, приближало Сербию к статусу, который имели дунайские княжества Молдавия и Валахия, но Турция при заключении мира с Австрией в 1791 году сумела этого избежать. Из 33 петиций султану, которые сербы подали в 1793‒1806 годах, 28 касаются сохранения и расширения автономии.

Борьба за сохранение достигнутого уровня самоуправления, одно время без верховного кнеза, а с 1796 года с ним, стала одной из исторических предпосылок и фундаментом революции 1804 года. Второй ключевой вопрос, касающийся предпосылок революции, — это ее организация. Обычно считается, что революция 1804 года не была организованным выступлением, а произошла спонтанно после убийства почти всех сельских кнезов в Белградском пашалыке. Решающим в этом споре стало суждение ведущего историка революции Стояна Новаковича в 1904 году, что «восстание было внезапным, случайным, вынужденным, без предварительной подготовки». Некоторое недоумение в связи с этим выводом остается, хотя с самим выводом следует согласиться, но возникает вопрос, случалось ли когда-нибудь так, чтобы какое-нибудь восстание вспыхивало без какой-либо организации. Убийство 150 сельских кнезов из 180 было уничтожением свидетелей, и неизвестно, совершили ли турки это злодейство случайно, или они получили информацию, что готовится восстание. Когда на Балканах организуются революции, эта организация и сама по себе — плод революции.

Следует различать два вопроса: была ли сербская революция 1804 года спланирована заранее и были ли у нее организационные структуры. Если коротко, некоторая организация была, но она оказалась неудачной.

Кое-какая подготовка велась. В 1797 году беженец из Греции Ригас из Феры (Фараиоса) руководил заговором, целью которого было создание большого греческого государства, в сотрудничестве с другими восставшими балканскими народами. Это тайное общество называют «Филики Этерия», и под этим названием в 1814 году было создано мощное тайное движение, в котором одно время участвовало до 200 000 человек. Ригас из Фараиоса прежде одно время находился в Валахии, контактировал с русскими и в 1793 году в Вене пытался выпускать греческую газету. В проекте тайного общества в 1797 году он не упоминает сербов, но тем не менее считается, что двое из вождей сербской революции 1804 года были его членами. Посредниками в установлении этих связей были монахи Хиландарского монастыря на Афоне. Эмиссары Наполеона из Италии распространяли прокламации Ригаса в греческих областях.

Говорить об организации сербской революции 1804 года можно, и исследователи установили, что действительно готовилось восстание в Герцеговине. Эта подготовка каким-то образом связана с митрополитом Петром I Негошем в Цетинье. Митрополит был информирован о реформах Наполеона в Италии. В 1797 году в Анконе был учрежден некий «повстанческий комитет», который планировал засылать своих эмиссаров на Пелопоннес. До высадки французского флота на Корфу в 1797 году существовала Academia degli Assicurati, которая вскоре преобразуется в политическое «Общество друзей», название которого напоминает название тайного общества Ригаса из Феры. В мае 1798 года митрополит Петр I направляет к французам своего посланца Саву Любишу из Паштровичей с проектом самостоятельного сербского государства.

Исследование легко устанавливает, что у митрополита имелись определенные связи, но трудно доказать, что за этим стоит и организованный заговор. Петр I поддерживал постоянные связи с карловацким митрополитом Стефаном Стратимировичем. По масонской линии вел переписку с немецким ученым Шлёцером, как и с загребским епископом Максимилианом Врховацем. В 1797 году они вместе посылали людей в Далмацию, чтобы работать над присоединением Далмации к Хорватии.

Когда в 1804 году началась сербская революция, человек Врховаца, каноник Винко Влаткович, путешествовал по Далмации и в течение семи месяцев наблюдал развитие событий. В Дубровнике Влаткович встретил посланца митрополита Стратимировича к митрополиту Петру I. Стратимирович своему человеку советовал избегать австрийской территории и из Карловаца ехать в направлении Рачи, а потом по турецкой территории до Сараева, где можно остановиться у сараевского митрополита, а оттуда двигаться в монастырь Завала в Герцеговине. Когда через два года Влаткович умер, епископ Врховац в личной беседе с австрийским императором рекомендовал преемника и позаботился о том, чтобы записи Влатковича дилижансом отправили в Вену прямиком начальнику полиции.

Аббату Доротичу после попытки восстания в Далмации в 1797 году и восстания 1806 года пришлось бежать в Славонию, и попечением епископа Врховаца он стал начальником полиции в Загребе. В дневнике, который аббат вел на латинском языке, он записал беседу с каноником Влатковичем и, в частности, указал: «Он мне много рассказывал о тщеславии и неискренности греков». И Врховац был масоном, но он бдительно следил за развитием сербской революции. Когда в мае 1807 года Карагеоргий взял штурмом Сьеницу, предводитель отряда из 800 черногорских добровольцев пришел к нему на помощь, а его донесение черногорскому владыке секретарь митрополита отправил епископу Врховацу в Загреб целиком.

Хотя название «славяносербы», которое используется в переписке митрополита Стратимировича и митрополита Петра I, было позаимствовано из более ранней сербской традиции, следует заметить, что это могло быть влиянием друзей по масонской ложе и интеллектуальному сообществу, точнее, их представлениями о едином славянском народе. Это, скорее всего, окружение Шлёцера. Следует также сделать вывод, что митрополит Петр I был противником возможности для Австрии стать покровительницей сербского народа Черногории, Герцеговины и Далмации. Когда в 1798 году он ввел в действие «Законник черногорский общий и брдский», то русскому царю сообщил о том, что это инструмент против Турции и Австрии, но при этом его дружба с епископом Врховацем не имела под собой оснований с теми же целями.

Петр I Негош согласился с идеей о восстании с целью создания Славяносербского царства и в 1803 году отправил в Россию архимандрита монастыря Пива Арсения Гаговича. Формально к этому подтолкнул митрополит Стратимирович. Русскому царю предлагалось объединение сербского народа с Россией или создание самостоятельного царства с одним из русских великих князей во главе. В письме игумену монастыря Высоки Дечани 10 января 1804 года Петр I Негош высказывается так: «черногорцы и с белградской стороны сербы» возьмут в руки оружие. Но это был момент, когда митрополит еще не знал, что янычары убивают всех авторитетных сербских кнезов и предводителей, а месяц спустя вспыхнет большое восстание.

Деятельность по организации восстания не осталась без последствий. Русский царь выслушал сообщения сербских митрополитов, но архимандриту Гаговичу повелел, чтобы тот снесся в Которе с генералом Ивеличем, находившимся там с русским флотом. У него были деньги и оружие для подготовки восстания.

Ионические острова и Корфу по условиям Кампо-Формийского мира 1797 года получила Франция, но все адриатическое побережье бывшей Венецианской республики Наполеон оставил Австрии. После 1799 года российский флот, находившийся в тех водах довольно давно, изгнал французов с Ионических островов. Там предпринимались попытки создать самостоятельное государство, по образцу Дубровницкой республики. По мнению аббата Писани (1893), Далмация для Наполеона была стратегически очень важна, так как там находились открытые гавани, а «с севера имелась связь с сербским восстанием Карагеоргия, и легко было поднять Боснию». В южном направлении Далмация была связана морскими путями с Ионическими островами и материковой Грецией. В 1805 году у русских на Корфу было 9000 человек, еще 3000 на соседних островах, и планировалось к уже находящимся там 16 кораблям направить еще 26, а также 8000 человек.

О подготовке к восстанию свидетельствует и донесение каноника Винко Влатковича от 21 августа 1805 года, в котором он пишет, что в Герцеговине мобилизованы повстанцы, на всей территории от черногорской границы до стоящих на реке Неретве городов Меткович, Почитель и Кониц. В списки было внесено 19 000 человек, поделенных на 43 отряда под командованием харамбашей. Мобилизацию организовали игумены пяти монастырей: Завала, Дужи, Добричево, Житомислич и Пива. Когда в 1805 году в Дробняци без согласования началось восстание, говорили, что его организовали священники и сельские кнезы. В конце 1803 года русский царь приказал архимандриту Гаговичу быть на связи с российским флотом в Которе на случай ухудшения обстановки в Турции. Позже стало известно, что по плану предполагалось, что в Далмации будет 12 000 повстанцев и 130 000 по соседству.

С 1798 года, точнее с момента подписания договора 3 января 1799 года, Турция и Россия становятся союзниками и их флоты совместно действуют на Ионических островах. Черногория автоматически сделалась союзником Турции и в 1805 году уплатила ежегодную дань, что означало признание сюзеренитета турецкого султана. Восстание, подготовленное на турецкой стороне, в котором предполагалось участие 19 000 повстанцев, должно было стать инструментом большого балканского восстания против Турции. Поскольку война против Турции началась только в декабре 1806 года, после нападения турок на российские позиции на Дунае, эта огромная повстанческая сила в Герцеговине должна была дождаться удачного момента. Следует только представить крестьян с оседланными конями, торбами с едой, оружием, их нетерпение, с каким они ожидали сигнала к началу, когда в Петербурге станет реализовываться план императора.

Одновременно российские эмиссары трудились над организацией восстания в Далмации против французской власти. Там в середине 1806 года вспыхнуло большое восстание с центром в самоуправляемой области Польица.

В заключение нужно отметить следующее.

— Восстание с конца 1803 года было подготовлено, чтобы начаться в тот момент, когда вспыхнет война между Россией и Турцией. Подтверждены сведения о мобилизации 19 000 крестьян только в Герцеговине. Остается неясным, что делалось в Сербии.

— Идея и планы создания Славяносербского царства касались организации восстания не только православных сербов, но и сербов-католиков в Далмации. Одновременно планировалось восстание на турецкой территории.

Рационалистическая философия, состоящая в том, что нация — это сообщество языков, в данном случае явила себя. Нетрудно догадаться, что это произошло под влиянием Шлёцера, через переписку, поскольку у образованных сербов в период проведения Темишварского собора это было основной идеей в понимании идентичности сербского народа. До освобождения Сербии в 1815 году никому не было понятно, что означает слово «Сербия». Центр сербской жизни и идейное руководство сербским народом находились в Южной Венгрии. В понимании обычного современника, Сербия была потерянной территорией на юге, как и Косово, части Македонии, Черногории и Болгарии. Белградский пашалык только в 1791 году назван Сербией в тексте мирного договора. Турки никогда его так не называли — только Крайной или «Лаз вилайет», по имени князя Лазаря, героя Косовской битвы.

Восстание 1804 года готовилось, но эта подготовка была недостаточной, чтобы поднять народ и бросить его в огонь. Организационная подготовка была необходима, чтобы дождаться благоприятного момента, когда начнется война с Турцией. Восстание в Герцеговине 1804 года было тщательно подготовлено, именно поэтому оно потерпело поражение. Восстание началось там, где исследования не обнаружили предварительной подготовки, хотя предполагается, что до резни, учиненной над сербской элитой в январе 1804 года, подготовка велась и здесь. Это, разумеется, только логическое предположение, без подтверждения архивными материалами, за исключением фразы в письме митрополита Петра I игумену Дечанского монастыря, что и с территории Белградского пашалыка будут нанесены удары по туркам. Наличие тайных обществ для подготовки революции не означает, что эти тайные общества ее возглавят. В Герцеговине и Далмации руководство исходит от Цетиньского монастыря Петра I Негоша. В Сербии об этом ничего не известно.

Отправить