Судьба пленных

Тема плена и пленных периода Северной войны хорошо изучена отечественными и шведскими историками. Правовое положение пленников, условия их содержания, история их скитаний и возвращения на родину описана достаточно полно, чтобы мы могли просто отослать читателя к работам современных исследователей . Тем не менее, поскольку мы взялись рассказывать о людях и обычаях крепостной войны, стоит рассказать о том, как складывались судьбы попавших в плен в ходе осады. Без этой стороны военной жизни повествование было бы незавершенным; еще несколько человеческих историй в историческом и культурном контексте, надеемся, будут интересны читателю.

За годы войны обе стороны захватили немалое количество пленных. Поскольку со временем военная удача все более и более склонялась на сторону России, шведских пленных у нее оказалось больше, чем в Швеции – русских. Коменданты крепостей крайне редко сдавались на дискрецию и попадали в плен лишь в случае успешного штурма (Нарва, Эльбинг) или полной безнадежности сопротивления (Мариенбург, Веприк). Как мы видели, гораздо чаще гарнизоны уходили к своим, сдавшись на более или менее приемлемых условиях. Особым случаем можно считать удержание в плену вопреки договоренностям (Выборг, Рига). Массовые пленения происходили в ходе полевых сражений и по их результатам, с самыми яркими примерами – Полтавской баталией и сдачей у Переволочной. Также значительное количество военных и гражданских пленных захватывалось в многочисленных мелких стычках, рейдах и набегах.

Вопрос о правовом статусе пленников, о сроках и порядке возвращения их на родину и т. п. в обоих государствах ставился в первую очередь в зависимость от дипломатической и военной целесообразности. Как резонно полагает С. А. Козлов, современный российский исследователь вопросов военного плена периода Северной войны, Петр опирался на прецеденты международного права и учитывал опыт предшествовавших войн России с соседними государствами. Основными соперниками русского государства в XVI–XVII веках были Речь Посполитая, Крымское ханство с Турцией и Шведское королевство; с каждым из них сложились свои традиции в разрешении конфликтов.

Главной целью набегов крымских татар был захват «полона» для дальнейшей продажи на невольничьих рынках Востока. Соответственно, возвращение пленников на родину было возможно в первую очередь за выкуп, и лишь мирные договоры 1700 и 1711 гг. стали предусматривать безоговорочное и полное возвращение пленников. Несомненно, многовековой опыт борьбы со степью наложил известный отпечаток набеговой тактики и на русскую военную силу.

Изматывающая борьба с Литвой и Польшей отличалась тем, что противник не был заинтересован в возвращении попавших в плен русских воинов, чтобы таким образом не усиливать московское войско. По окончании очередных военных действий стороны, как правило, безрезультатно обсуждали обмен пленниками; существовала практика частного выкупа, но характерной была ситуация, когда несчастные «вязни» долгие годы и десятилетия томились в неволе по обе стороны рубежа. Ко второй половине XVII века в России пленные стали одним из важных источников (от четверти до трети) холопства.

В истории конфликтов со шведами при подписании мирных договоров сторонам удавалось достигнуть соглашения об освобождении пленных без выкупа и обмена, за исключением тех, кто по доброй воле захотел остаться (в частности, принявшие в плену православие шведы не возвращались). Подобные нормы включали мирные договоры Тявзинский 1595 г., Столбовский 1617 г., Кардисский 1661 г. и Плюсский 1666 г. .

Таким образом, отношение к плену и пленным в Росссии в начале XVIII века опиралось на опыт, насчитывавший не одну сотню лет.

Основным способом возвращения пленников на родину был обмен; причем он мог проводиться как во время войны, так и по ее завершении. В европейской воинской традиции к концу XVII века существовал обычай заключения между воюющими сторонами «картелей» – соглашений об условиях содержания и обмена пленными. В этих договорах устанавливался срок обмена со дня пленения (например, две-три недели); солдаты, офицеры и генералы обменивались «чин на чин», а при отсутствии соответствующих чинов устаналивались расценки для выкупа (например, Франция и Священная Римская империя выкупали друг у друга пехотных полковников за 600 гульденов, рядовых пехотинцев за 4 гульдена, а Швеция и Дания возвращали рядовых безвозмездно) .

Фекьер писал, что по картелям обычно обменивали только тех пленных, кто был взят в стычках; сдавшиеся в крепостях и в крупных сражениях оставались в плену до конца кампании – иначе какой смысл брать множество пленных, чтобы тут же их возвращать? Однако когда французы в 1695 г. взяли крепость Дисмюнде и отказались отпустить ее гарнизон по картелю, английский король Вильгельм обвинил их в нарушении картеля и на этом основании вскоре сам задержал в плену французский гарнизон Намюра, вопреки подписанному аккорду .

Потеряв много пленных офицеров под Нарвой, Петр первым выступил с инициативой о размене – в качестве первого шага в январе 1702 г. были отпущены два шведа. В апреле 1703 г. Карл разрешил отправить на границу для размена всех русских пленных, за исключением генералов; но в связи с раскрытой неудавшейся попыткой побега трех генералов условия их содержания были ужесточены, а размен приостановлен не начавшись. В целом шведская сторона была менее заинтересована в освобождении пленников, чем российская. Русский резидент в Стокгольме А. Я. Хилков 26 августа 1703 г. объявил шведскому Государственному совету о желании Петра I «учинить картель». Ссылаясь на опыт обмена пленными между Англией и Францией времен Столетней войны и «недавний картель» 1690 г. между Францией и морскими державами, российская сторона предлагала договориться о размене пленников в соответствии с их чинами либо освобождать их за выкуп. В 1705 г. шведы предложили воспользоваться условиями шведско-датского картеля 1642 г., и стороны обменялись списками военнопленных, но дальнейший переговорный процесс застопорился.

В 1708–1709 гг. в связи с возросшим накалом борьбы двух армий активизировался и обмен пленными. В этот период русская сторона разменяла около 500 пленных шведов. В «пасе», т. е. пропуске, шведского трубача, отправленного от имени генерала Левенгаупта к царскому войску 15 января 1709 г., царским генералам обещалось, «что ежели в мысли имеют наших протчих пленных розменить и сюды прислать, оным противно из их пленных подобного числа паки отосланы будут». Известна инструкция Петра о размене пленных Ф. М. Апраксину от 21 мая 1709 г.: «Разделить полоняников швецких на три доли, вышних и нижних (по числу наших там будущих), и одну треть ныне отпустить с Москвы в Стеколну. И как услышите, что на их наших столко же отпустили, то и другую отпустить, а потом и третью. Толко тово надлежит смотреть, которые за числом останутца у нас, чтоб лутчие остались». Апраксин в ответ сообщал о своих распоряжениях: из Москвы в Новгород для дальнейшей отправки морем или в Выборг было отослано 25 шведских офицеров и 140 нижних чинов. Чем закончился тот размен – неизвестно, но после Полтавского сражения, когда в русский плен попало небывалое количество шведов, ситуация изменилась.

Теперь более заинтересованным в размене стал Карл, а Петр, наоборот, проявлял несговорчивость. Шведское правительство предлагало выкупить своих военнопленных, но Петр отказался «армию их им продать, а себе беду купить». Обменивались лишь небольшие партии, исчисляемые единицами и десятками человек. Происходил обмен в ходе боевых действий; например, во время осады Выборга в 1710 г., незадолго до сдачи, к русской армии пришел корабль из Швеции, который привез русских пленников («Штаб и Обер-офицеров и рядовых 70 человек») для обмена. Отпускавшиеся пленники обязаны были подписать «реверс», т. е. дать обещание не воевать против России и ее союзников. Это обещание часто нарушалось, на что пеняла русская сторона, и в дальнейшем Петр велел отпускать по обмену лишь старых и плохих здоровьем пленников. Ф. М. Апраксин еще в 1709 г. отмечал, что «много из них есть лутчих пород престарелые»; т. о., хотя Петр возвращал шведам старых небоеспособных воинов, часто это были родовитые и ценные пленники.

В целом процесс обмена пленными за всю войну не был ни массовым, ни регулярным. Даже высокопоставленные узники не обменивались сколько-нибудь оперативно. Об этом свидетельствует судьба русских генералов, взятых под Нарвой в 1700 г.; за их освобождение Петр ратовал с начала войны, но большинству из них пришлось провести в неволе более десяти лет .

Генерал князь Иван Юрьевич Трубецкой (1667–1750), Новгородский воевода (губернатор), и генерал Автамон Михайлович Головин (1667–1720) вдвоем обменяны на генерал-фельдмаршала К. Г. Реншильда в 1718 г. Генерал Адам Адамович Вейде (1667–1720) обменян на рижского коменданта и лифляндского генерал-губернатора графа Н. Стремберга и вернулся из плена в 1711 г. Генерал-майор Иван Иванович Бутурлин (1661–1738) после Полтавы обменян на шведского генерал-майора А. А. Мейерфельда.

Из этого списка выделяется лишь генерал-лейтенант польской службы, шеф-инженер Людвиг-Николай Алларт (1659–1727). Находясь формально на саксонской службе, он сам сдался шведам во время сражения под Нарвой вместе с главнокомандующим герцогом де Кроа. В 1705 г. его обменяли на шведского генерал-лейтенанта Арвида Горна, взятого в плен войсками Августа II в Варшаве в сентябре 1704 г., и впоследствии поступил на русскую службу.

Комендант Нарвы Хеннинг Рудольф Горн (1651–1730) попал в плен во время штурма, его посадили в городскую тюрьму, а потом перевезли в Россию, где до 1709 г. он был единственным пленным шведским генералом и являлся старшим среди пленных шведских офицеров. В 1714 г. Горна отправили на галере из Финляндии в Швецию для размена на нарвского пленника А.М. Головина; генерал-майор оставил в России своих детей в качестве заложников и дал поручительство вернуться, если его размен не состоится. Жена его умерла незадолго до штурма, его сын и дочери были отданы на попечение генерала Чамберса (того, кто первый с преображенскими гренадерами ворвался в Нарву). Однако шведская сторона не произвела размена, не вернула Горна обратно и к тому же задержала галеру с экипажем под предлогом того, что судно якобы шпионило за шведским побережьем; с российской стороны это вызвало протест. Приезд нарвского коменданта в Швецию сложно назвать возвращением на родину, т. к. всю жизнь он прослужил в Германии, Карелии и Ингерманландии.

Судьбы пленных генералов изучены лучше всего – их высокие чины и роль в исторических событиях предопределяли повышенный интерес к ним и то, что о них сохранилось больше сведений, чем, скажем, о простых солдатах. Сотни и тысячи менее знатных людей не оставили после себя ничего важного, кроме личного участия в исторических событиях; можно, однако, привести пример человека, который получил известность и признание благодаря плену. В 1710 г. недавний студент Абоской академии попал в плен со всем гарнизоном Выборга в чине аудитора по артиллерии. В России он провел четыре года, и как ему удалось освободиться, мы не знаем, однако уже в 1714 г. он вернулся в Швецию. За годы, проведенные в плену, он написал объемный труд «Заметки о нынешней силе и могуществе Русского государства…», в котором для шведской королевской администрации подробно описал собранные им сведения о населении страны, плодородии земель, мануфактурах, торговле, доходах, армии и флоте, а также о новопостроенном Петербурге. Это сочинение Ларса Юхана Эренмальма, так звали выборгского пленника, и поныне остается ценнейшим источником для историков Петровского времени .

В результате капитуляции Тенингена пленных и оружие разделили поровну на три части (датчанам, русским и саксонцам), а знамена, штандарты и литавры разделили пропорционально доле каждого из трех контигетов в союзной армии. Шведские солдаты должны были быть разменяны на пленных союзников, содержавшихся в Швеции. Однако после того как Королевский Совет в Стокгольме отказался освобождать русских пленных, датский король, по требованию Меншикова, перестал отправлять солдат Стенбока в Швецию. В результате пленные продолжали оставаться на датских землях, нанимались на работы к крестьянам и не желали возвращаться в Швецию (в частности, видимо, потому, что многие из них были наемными солдатами других наций и в Швеции их ничто не привлекало).

Лишь с заключением Ништадтского мира в 1721 г. стал возможен генеральный и безвозмездный обмен военнопленными, за исключением принявших новую веру и поступивших на новую службу. Среди освобожденных были и украинские казаки, взятые в плен в 1706 г. в Несвиже и в Ляховичах. Отправленные через Штеттин в Швецию вместе с другими пленниками, они испытали разную судьбу. Кто-то бежал еще по дороге в Польше, а из тех, кого довезли до Скандинавского полуострова, некоторые умерли, некоторые 15 лет работали в неволе и потом вернулись домой, а немногие даже женились на шведках и остались там .

Другим способом освободиться из плена был отпуск «на поруки», или «на пароль». Формально это было временное освобождение, поскольку пленник обязывался отправиться на родину, чтобы там договориться о своем обмене, и вернуться обратно в плен. Для этого он, во-первых, предоставлял поручителей из числа высокопоставленных пленников, и во-вторых, подписывал письменное обязательство («пароль») вернуться в срок. Этот способ широко использовался, но в первую очередь касался старших офицеров и сановников, которых можно было использовать как посредников на переговорах. Но основной проблемой было недоверие сторон и частое невозвращение пленников. Например, Петр отказывался отпустить гарнизон Эльбинга на пароль и так объяснял это Ностицу в письме от 26 мая 1710 г.: «Мы наименьше того ради имеем причину соизволить тех свейских пленников на пароль отпустить, понеже многие, при Полтавской баталии полоненные и на пароль отпущенные, оный злодейственно нарушили и не токмо на уреченный срок не возвратились, но и против нашего высокосоюзника, его величества короля дацкого, употребляти себя допустили».

Тем не менее в качестве примера сдержанного слова можно привести историю Густава Вильгельма Шлиппенбаха, бывшего коменданта Нотебурга. После сдачи своей крепости по договору он с гарнизоном ушел в Нарву, где был обвинен в поспешной капитуляции. В то время шведские крепости впервые сдались перед русскими, и резонанс в шведском обществе был велик; сам Шлиппенбах настаивал на судебном разбирательстве, в ходе которого намеревался доказать, что сделал все возможное для обороны. В Нарве генерал-майор Горн сперва собирался отложить расследование до окончания войны, но в феврале 1703 г. процесс начался, и Шлиппенбаха поместили под арест, где он находился еще в марте 1704 г. Об этом русское командование знало от языков. 29 марта русские драгуны в 20 верстах от Нарвы по Ревельской дороге взяли языков, от которых узнали, помимо прочего, что «камендант в Ругодеве прежней: генерал майор Горн, а Нютебурской де камендант Шлипембах в Ругодеве и доныне за караулом, для того что город здал скоро, а Канецкой камендант Опалев в Ругодеве на свободе ж».

При взятии Нарвы Шлиппенбах вместе со всеми защитниками оказался в русском плену, однако он был отпущен Петром «на пароль» с целью посетить Стокгольм и доказать свою невиновность. Позднее бывший нотебургский комендант вернулся в Россию, где и умер в плену, не дождавшись окончания войны. Объемное архивное дело с материалами этого разбирательства (которое, по-видимому, ничем не закончилось) выявил шведский исследователь Бенгт Нильсон . Надо отметить, что это была довольно необычная цель отпуска на пароль; по всей видимости, она свидетельствовала о расположении Петра к Шлиппенбаху и о желании произвести впечатление на шведское правительство на том этапе войны, когда Петр был более заинтересован в размене пленных и сам инициировал такие переговоры.

Из переписки царя с царевичем Алексеем в мае 1708 г. мы узнаем, что находящимся в плену нарвскому коменданту генерал-майору Горну и его офицерам было объявлено, чтобы они написали на себя пароль и поручительство, но генерал, ссылаясь на то, что не имеет королевского разрешения, отказался подписывать сам и запретил своим офицерам. Офицеры, опасаясь гнева генерала и короля, подписывать пароль не стали, но позднее некоторые из них написали письма в Швецию .

Видимо, Горн не был уверен, что его командование захочет или сможет его обменять, или просто не хотел давать русским такой козырь в переговорах. И действительно, шведское командование не всегда было склонно вступать в переговоры через отпущенных на пароль офицеров. Так случилось во время похода на Украину: «Между тем как Король стоял при Котильве, явился шведский обер-аудитор Эренкас (Ehrenkas), отпущенный на слово для переговоров об обмене пленных… По прибытии в Котильву графа Пипера с главною квартирою, аудитора отослали назад. Обмен пленных не состоялся».

С русской стороны схожий эпизод относится к декабрю 1712 года, когда Петр писал в Сенат: «Понеже маеор Сомов, который попал в Штетин своею глупостию с нужными табельми в полон, отпущен за паролем к Москве и обещал вместо себя отпустить с Москвы из полонных щвецких маеоров, и вместо ево отнюдь никакова не отпускайте и вышлите ево, Сомова, паки в Штетин за ево вину, что он отдал неприятелю табели» . Несмотря на повторное распоряжение, обмен состоялся, что вызвало гнев царя: «Я зело со удивлением услышал, что вы плута Сомова, который табели потерял и достоин жестокого наказанья, на маеора шведского разменяли, чего не надлежало вам делать, и будете в том жестоко штрафованы».

Заметим, что отпуск под честное слово практиковался и на южном направлении: «А вышедший из Бендер сего числа [9 октября 1711 г.] волох Иваненкова полку Андрей Истратов сказал, что в июне месяце у реки Прута на акции с татарами взят он к ним в полон и был у буджацких татар у Черин-мурзы, от Бендер с 10 миль, и тому назад 20 дней помянутый мурза освободил его на пароль, что ему за себя привесть татарина, которые есть в полону у московского войска, или 500 ефимков».

Пленники, бывало, переходили на службу к победителям. Систематизированных данных об этом явлении нет, но можно привести отдельные примеры. Известно, например, что в феврале 1705 г. на русскую службу были приняты 67 пленных шведских артиллеристов из Нарвы. После Полтавы количество таких переходов возросло, а самым высокопоставленным стал генерал-майор Вольмар Антон Шлиппенбах, произведенный на царской службе в генерал-лейтенанты, пожалованный поместьем в Курляндии и баронским титулом. Из взятых в Выборге шведов 400 человек поступили на службу к недавнему противнику и отправились в Петербург – по дороге их колонну наблюдал Ю. Юль .

За долгие годы войны при нерегулярном обменном процессе многие пленники умирали на чужбине, не дождавшись освобождения. Плененный под Нарвой в 1700 г. генерал-фельдцейхмейстер Александр Арчилович Багратиони (1674–1711), Имеретинский (грузинский) царевич, умер в плену на острове Питео в Ботническом заливе 3 февраля 1711 г. Фельдмаршал герцог Карл-Евгений де Кроа (ранее бывший на имперской службе) сдался сам в ходе того же боя и умер в 1701 г. в Ревеле . Плененный в Ляховичах в 1706 г. казачий полковник Иван Мирович был отправлен сначала в Штеттин, а потом в Стокгольм. Карл XII отказал жене Станислава Лещинского в ее просьбе об освобождении Мировича. Гетман Мазепа отправил Мировичу «1170 ефимков на милостыню малороссийским пленным в Швецию»; но полковник так и умер в плену. Находившийся после Прутского похода послом (по сути, заложником) в Турции генерал-майор Михаил Борисович Шереметев, сын фельдмаршала, скончался по пути на родину в 1714 г..

Среди шведов схожая судьба постигла нотебургского Шлиппенбаха и вслед за ним ряд других офицеров. Комендант Ниена Яган Аполлов (Иван Опалев) в 1703 г. по аккорду ушел в Нарву, где был взят в 1704 г. и умер в плену в 1706 г.; его брат, Василий Аполлов, сдал Копорье и ушел в Выборг, где попал в плен в 1710 г. и впоследствии умер; Захариас Аминов, престарелый комендант Выборга, скончался вскоре после сдачи крепости. (Упомянутые русские фамилии шведских комендантов – Опалевы и Аминовы – относятся к родам «байоров» (шведск., от русск. боярин), русских дворян, перешедших на шведскую службу в начале XVII века). А сдавшийся после осады Тенингена в 1713 г. фельдмаршал Магнус Стенбок умер в датском плену в 1717 г.

Понятие частного плена сохранялось в России к началу XVIII столетия. Оно регламентировалось законодательством, и, согласно пункту 99 «Уложения или права воинского поведения генералам, средним и меньшим чинам и рядовым», все пленники, взятые в большом сражении или при штурме («общим военным случаем»), оказывались в государевой собственности. Плененные в мелких стычках и небольшими отрядами («в разных починках или в уездах») доставались тем, кто их захватил. Тем не менее, согласно пункту 100, всех пленников необходимо было тотчас представить командующему, записать и допросить у генерал-аудитора и оставить под надзором у генерал-гевалдигера. «Полоненников, которым пощада обещана» никто не имел права ни убивать ни отпускать (п. 101) . На практике это означало, что, как и раньше в XVII веке, во время походов по неприятельским землям большое количество селян захватывалось и уводилось в Россию, где они попадали в услужение новым хозяевам или перепродавались. Как при Алексее Михайловиче «полоняники иных земель» составляли значительную долю холопского сословия, так и при Петре Алексеевиче пленники продолжали попадать в личную зависимость под названием дворовых людей или служителей; по существовавшим тогда нормам их можно было продавать, наследовать и т. п. В социальной структуре российского общества рубежа веков это сословие было одним из самых многочисленных, причем в услужение к себе приобретали людей не только дворяне, но также купцы, посадские, чиновники, священнослужители и даже зажиточные крестьяне. Например, по переписи 1710 г. в одной из дворянских семей в Тобольске значились «купленыеж на Москве полонные люди из Нарвы чюхонской породы Яков Кузьмин 28 лет да из уезду чюхонскиеж породы Лаврентей Данилов 50 лет а служили де они в шведцких полках в салдатах». В Санкт-Петербурге 1718 г. дворовые составляли немногим менее половины населения города, а из них 6 % были пленными иностранцами . Во время вторжения армии Карла XII на Украину шведы обнаружили там немало финнов и лифляндцев, уведенных ранее казаками.

Очевидно не всегда соблюдались правила захвата частных пленников, и их могли брать после «общего военного случая». Лейтенант ивангородского гарнизона Ганс-Адам Гальд после сдачи перешел на русскую службу и стал разыскивать свою семью, пропавшую в Нарве после штурма. В деле принял участие сам Петр, по указу которого в полки рассылалось требование найти тех, кто захватил жену поручика Марию Беркбом «с тремя детками», и под страхом наказания доставить пленников генерал-майору Я. В. Брюсу. Датчанин Юст Юль видел, как во взятом Выборге «русские офицеры и солдаты уводили в плен всех женщин и детей, попадавшихся им на городских улицах…Когда я вернулся в Петербург, женщин и детей продавалось повсюду сколько угодно задешево, преимущественно казаками» . Самым известным представителем этой категории пленников стала будущая императрица Екатерина I, взятая в плен в Мариенбурге в 1702 г. По Ништадтскому мирному договору «все во время сей войны от одной или другой стороны увезенные люди» получали право вернуться наравне с военнопленными.

При наихудшем стечении обстоятельств пленного могли убить. Как правило, такое случалось во время боя при угрозе освобождения. Например в 1704 г. русская «низовая» конница взяла в плен 12 шведов, но, уходя от преследования, их перекололи, «потому что с ними тогда ехать неспособно». В ходе рейда Боура на Митаву в 1705 г. были захвачены 78 шведских офицеров и нижних чинов; во время последовавшего вскоре неудачного для русских полевого сражения между Шереметевым и Левенгауптом при Мурмызе (Гемауэртхофе) «шведов, взятых в Митаве, всех в обозе нашем побили, дабы они к неприятелю паки не возвратились», как было беспристрастно записано в военно-походном журнале Шереметева. Во время атаки на Сенжары, где под стражей содержались русские пленные, шведы «наших полоняников начали тамо побивать. И как оных уже более 100 человек убили, то оные, сие увидя, стали бораниться сами дубьем и кольем и что могли в руки получить и великое число неприятелей побили» .

В Прутском походе, 3 июня 1711 г., «от нерегулярных войск Царского Величества донские казаки, напав на запорожских казаков… в полон взяли турченина одного, запорожцев три человека, и оные отданы за караул»; на следующий день, «по утру, прежде походу войска, запорожцы три человека, которые приведены вчерашнего числа, при помянутом урочище Куле разстрелены». Взятых в плен запорожских казаков казнили как изменников и раньше. Судя по Крекшину, 28 апреля 1709 г. отправленные Карлом XII запорожцы напали на партию чугуевских казаков, возвращавшихся из рейда по шведским позициям. Чугуевцы, «поколов пленных, напали на запорожцев до полутораста из оных порубили, в плен взяли 29… Приведенные запорожцы за измену колесованы и четвертованы».

Самый мрачный случай относится к уничтожению пленных противника вне боевой обстановки. После разгрома союзных войск при Фрауштате в феврале 1706 г. царь отправил князя В. Л. Долгорукого к королю Августу II, и один из «пунктов» князю от 12 марта 1706 г. предписывал «уведать о войсках наших, сколко осталось живых и что побито, ранено и в полану» . В своем отчете от 3 апреля Долгоруков, помимо прочего, поведал: «Расспрашивал я у солдат 2 человек, которые были в неволи у шведов, каким образом их шведы побили, взяв в полон. Один сказывает: как взяли их в полон, и посадили в ызбу капитана и 15 человек салдат здоровых и раненых, и держали их за караулом до вечера в той избе; в вечеру стали брать по одному человеку и выводить на двор, первова капитана вывели и закололи, потом и салдат всех, по одному выводя, перекололи; каптенармус вшел раненой, просит пить, в ту избу, и тово, выветчи, закололи; а тот салдат сказывает, пролежал пот кроватью, прикрывся соломою, и ночью ушел. Другой сказывает: на 4 день после бою приехал швецкий генерал и сказал им, чтоб болные и раненые, которые не могут иттить, чтоб отбирались в одно место, обещал им дать квартеры для покою, и, отделяя, велел отвесть на особый двор дале от здоровых; потом приехал сам на тот двор и приказал их загнать в сарай, и послал двух человек, велел их переколоть. Как те два человека вошли и стали их колоть, наши салдаты, у которых были ножи в зепях, выняв, тех двух человек изрезали; увидели то шведы, бросились много и с шпагами в тот сарай, и все перекололи; толко, сказывает, 4 человека их осталось, которые пролежали под мертвыми, а вышли оне, как шведы ис той деревни поехали. А было наших салдат в том сарае слишком сто человек». Доставленные в Швецию после Фрауштатского поражения русские пленники рассказали резиденту Хилкову, что «взято их в плен 15 офицеров, да 340 солдат, из которых на другой или на третий день выбрали шведы 80 ч. больно раненых, разлучили с ними и куда девали, не знают; чают, что порубили»; сами же привезенные в Швецию были «рассажены в разных городах, дочиста ограбленные шведами, босые, нагие, даже без рубах» .

Иногда пленные делали попытки, хотя и не всегда успешные, бежать. Генерал Алларт, как сообщал Паткуль из Вены 2 сентября 1702 г. «сам хотел высвободиться из темницы, но был пойман, и теперь будут смотреть за ним строже» . Адам Вейде жаловался в письме Меншикову от 31 мая 1704 г.: «Пребываем все времена непрестанно взаперте, и провожаем дни в тасках и в великих скуках зело горко. Особливо нас троих которые питались уходить пуще всех теснотою мучят» . Взятые также под Нарвой полковник Яков Гордон и майор Яков Гордон смогли «уйти» из Стокгольма 30 мая 1702 г., что, по свидетельству А. М. Головина, привело к ужесточению режима для остальных пленников . Полковник Яков Петрович (Джеймс) Гордон, сын знаменитого петровского генерала Патрика Гордона, до войны успел поучаствовать в якобитском восстании в Шотландии 1689 г., вернулся в Россию, попал в шведский плен под Нарвой, но уже через несколько месяцев после побега штурмовал Орешек, брал Ниеншанц и Нарву. Путешествуя по Европе, он был захвачен поляками Лещинского и в 1707–1711 гг. снова находился в шведском плену, потом служил на Мальте и вернулся в Москву в 1715 г., получив чин бригадира .

Во время обороны Полтавы бригадир Алексей Алексеевич Головин с отрядом пехоты смог пробиться в осажденную крепость, но вскоре на вылазке был взят в плен. Захватил этого знатного пленника драбант шведского короля лифляндский дворянин Иоган Кампенгаузен, который через три года после описываемых событий стал полковником русского гренадерского полка. Про пребывание Головина в плену оставил сообщение князь Б. И. Куракин, непосредственный участник полтавских событий, в своей истории Русско-шведской войны он записал, что в плену бригадир Головин «неосторожно себя повел и хотел уйти, за что был посажен в клетку и с ругательством» . Любопытную деталь об этой попытке побега сообщает Адлерфельд: «Двадцать второго [мая, шв. ст. – Б. М.] бригадир Головин попытался бежать, подкупив часового, который отклонил его взятку и публично объявил о его предложении; в награду за верность король дал ему шестьдесят крон» . Головин оставался в плену во время Полтавского сражения и был освобожден при сдаче шведской армии под Переволочной . Этот человек из ближнего круга царя был зятем А. Д. Меншикова и братом адмирала Ф. А. Головина. Будучи капитаном гвардии, А. А. Головин командовал ротами Преображенского полка, которые отбили вылазку шведов под Митавой 28 августа 1705 г..

Наверное, самый нашумевший побег совершил нарвский пленник лейтенант-фельдмаршал князь Яков Федорович Долгоруков (1634–1720). В 1711 г. его в числе 44 русских пленников перевозили на шхуне в Ботнический залив, ближе к границе в связи с ожидавшимся вскоре разменом. 3 июня, воспользовавшись малочисленностью шведов на корабле (20 человек), Долгоруков с товарищами захватили шхуну. Они заранее договорились, что сигналом к выступлению были финальные слова субботней вечерней молитвы, и план полностью сработал: набросившись на потерявших бдительность шведов, россияне «одних покололи, других посталкали в море, третьих повязали и заключили под палубу. Оставили свободным только шипора, и князь Долгоруков, приставя к груди его шпагу, сказал: «Ежели хочешь быть жив, то вези нас к Кроншлоту или к Ревелю, но берегись изменить»; 19 июня пленники прибыли в ставший к тому времени российским Ревель .

Нижние чины также совершали побеги, хотя мы не можем знать, насколько часто и были ли они так же успешны, как у солдата Преображенского полка Матвея Бавина, который провел в плену в Риге пять лет и бежал, разбив кандалы. Среди многочисленных полтавских пленников также были беглецы, но если говорить о тех, кто попал в плен при взятии крепости, можно рассказать о двух шведских артиллеристах, взятых в Нарве в 1704 г. После пленения они были определены на работу «по специальности» на Пушечный двор в Москве. Спустя десять лет, весной 1714 г., они отправились на Запад в надежде пешком дойти до Польши и дальше к шведским владениям. Однако после нескольких месяцев блужданий их задержали под Смоленском и отправили обратно в Москву .

Случалось, что пленников освобождали с боем. По-видимому, самым массовым случаем сдачи в плен русских войск было взятие шведами Веприка; эти же войска были вызволены позднее. Адлерфельд пишет, что при сдаче офицерам был сохранен их багаж, а коменданту вернули его шпагу; в крепости обнаружили разорванные пушки (очевидно, их уничтожил гарнизон перед сдачей). Из Веприка в качестве пленных были выведены 1100 солдат и какое-то количество «вооруженных крестьян»; их конвоировали в Зеньков, но большинство из них умерло от холода; саму крепостицу шведы оставили 10 января и сожгли . Полковник Юрлов, второй по старшинству офицер в гарнизоне, позднее подтверждал, что сдавшийся гарнизон был выведен на следующий день после штурма . Поначалу русское командование располагало о произошедшем неполными и противоречивыми сведениями, как видно из переписки Г. И. Головкина. 12 января 1709 г. он сообщал В. Л. Долгорукову, что «комендант оной [Вилим Юрьевич Фермор. – Б. М.], которой имел указ от царского величества даже до последнего человека в крепости оной боронитца, восприимет на себя гнев и воинский суд, ибо велено ему боронитися до последняго и ожидать сикурсу, который уже послан был и в малых милях от Веприка обретался» . Вскоре обстоятельства сдачи прояснились, но пленников по-прежнему искали; в письме к гетману Скоропадскому от 15 января 1709 г. мы читаем: «Ныне уведомилися подлинно, что наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю за тем, что не имели пороху ничего. И естли те наши взятые солдаты уйдут, или от неприятеля посланы будут, того ради изволте ваша велможность послать в ближние городы от неприятеля свои уневерсалы, чтоб оных хватали и присылали к войскам царского величества».

Некоторые пленники освободились из плена в том же месяце, но большинство провело в заточении полгода. Меншиков сообщал царю, что 29 января 1709 г. при нападении на малочисленный шведский гарнизон Опошни было отбито «сто наших…. которые у шведов за караулом были» . Из письма г. И. Головкина к В. Л. Долгорукому от 18 февраля мы узнаем, что атакой на Опошню руководил полковник Петр Яковлев и что выручены были взятые в Веприке . По-видимому, это была лишь небольшая часть гарнизона, поскольку известно, что веприкских пленников выручили шесть месяцев спустя: в бою 14 июня из заключения в Старых Сенжарах были освобождены более 1200 русских из Веприка и других мест . Согласно реляции о том бою, шведы стали убивать содержавшихся в крепости пленников, как только русские полки атаковали Сенжары. Погибли более 100 человек, прежде чем пленники стали защищаться подручными средствами («дубьем и кольем») и сами внесли весомый вклад в разгром шведского гарнизона.

Командиры сдавшегося гарнизона Фермор и Юрлов наказания по-видимому не понесли; известно, что составлявший гарнизон Переяславский пехотный полк был в 1711 г. раскассирован Судя по сказке офицера этого полка С. И. Панова, освободившись с боем из плена, он был при Полтавском сражении на должности полкового обозного в полку Ю. И. Буша. На этом основании П. А. Кротов делает вывод, что все чины полка были распределены нестроевыми в обозы разных полков и находились в тылу. Таким образом, побывавший в плену полк был фактически распущен уже перед генеральной баталией . Можно, вслед за П. А. Кротовым, предположить, что Петр таким образом исключал психологическое воздействие бывших пленников на строевых чинов остальных полков. Возможно также, что это было наказанием за сдачу в плен. Однако представляется более логичным объяснение практического характера – когда в полевых условиях к армии присоединилась тысяча невооруженных людей, пристроить их и поставить на довольствие можно было, лишь разослав в обозы других воинских частей. Более того, из освобожденных веприкских пленников многие офицеры вскоре получили повышения («чином переменены»). Об этом сообщает другой офицер того же полка, капитан Федор Петрович Кушников. Спустя 22 года после событий он записал в своей сказке, как «ис того полону чрез трудное домогателство с протчими российскими пленники, швецкой караул побив, свободу получили». За свое «полонное терпение» Кушников был назначен секунд-майором в рижский гарнизон .

Бывало, что осаждающие сами попадали в плен во время стычек под стенами крепости. Например, под Нарвой 30 июня 1704 г. шведская вылазка смогла окружить и увести в крепость 8 преображенцев, хотя остальных подоспевшим на выручку солдатам удалось отбить . За пять дней до падения Нарвы при бомбардировке замка погиб содержавшийся там русский драгун . При Выборге русские гренадеры попали в плен в бою за капонир и были вызволены после сдачи города . Во время осады Штетина шведам тоже удалось захватить пленных, но задерживать их не стали. Шведский гарнизон 9 сентября 1713 г. сделал вылазку, отбил местечко Дам и захватил в нем некоторое количество пленных; 12 сентября из города к осаждающим были высланы русские раненые поручик и 15 рядовых . Очевидно, коменданту не хотелось тратить ресурсы на раненых пленников; возможно, немаловажную роль играло предчувствие неминуемой сдачи города, при которой гуманное обращение с пленниками могло быть «зачтено».

Примеры великодушного обращения с пленным противником действительно встречаются, несмотря на всю жестокость военных реалий той поры. В какой-то мере их можно объяснить особыми отношениями между офицерами, которые причисляли друг друга к одному сословию и считали в некоторых случаях приличным помогать попавшему в беду противнику. С другой стороны, известные нам примеры такого рода относятся к «южному фронту», где европейцы вызволяли европейцев из татарского рабства. В двух случаях благодетелем выступил Воевода киевский Речи Посполитой – Юзеф Потоцкий, находившийся в изгнании в Турции после 1709 г. сторонник шведской партии. Он выкупил у татар за 150 золотых червонных Московского полка капитана Нелидова, взятого на Пруте в плен; подарив капитану «от себя кафтан немецкий с позументом», воевода отправил его к русской армии. Тот же Потоцкий выкупил у татар в Бендерах пленного капитана иноземца Андрея Каленштена за 300 левков; отпустил ли воевода капитана Каленштена как ранее капитана Нелидова – мы не знаем, известно лишь, что иноземец «ушел оттуда и вышел на Немиров», где и был обнаружен царскими войсками . Сам Карл XII, находясь в Бендерах, спас из татарского плена российского офицера-иноземца. В августе 1712 г. из Бендер в Каменец-Подольский прибыл капитан Карл фон Рохенвилле «гренадерского Ропова полка, который прошлого года взят от татар в неволю и ранен, и оного король шведский выкупил и лечить велел; а понеже он, капитан, службы принять не хотел, то отпущен в Лоторанг в свое отечество. Ныне оный едет в Польшу к Царскому Величеству» .

Достойна упоминания история бендерского жителя Юсуф-баши. Он был «взят к нам в неволю под Кази-Керменем [т. е. в 1695 г. – Б. М.] и был во Пскове и в Петербурге»; видимо, со временем его отпустили домой. Возможно, знакомство с тяготами плена на чужбине или зародившаяся за время пребывания в России симпатия к русским побудили его проявить участие к русским пленникам после Прутского похода. «Он к нашим невольникам, пребывающим в Бендере, и к проезжающим курьерам показывал всякое добродеяние, тако-ж некоторых невольников свободил и квартермистра нашего, на свои деньги выкупя, отпустил». Интересно, что Казикермен брали войска Шереметева и Мазепы, а 12 января 1712 г. фельдмаршал Б. П. Шеретемев и Юсуф встретились в Киеве и имели продолжительную беседу («довольный разговор»).

Говоря о судьбе пленных на этом театре военных действий, хочется упомянуть о случаях, когда участники недавно закончившегося конфликта ездили к неприятелю для выкупа своих пленных родственников. В военно-походном журнале Б. П. Шереметева за 1712 год эти случаи упоминаются исключительно потому, что царские люди ездили в неприятельскую землю и привезли ценную разведывательную информацию, но нас в данном случае интересуют человеческие истории: «Ахтырского полку богодуховский сотник Федор Павлов… был в Крыму для сыску отца своего и матери», а «сотник перекопский Иван Турчин… ездил в Крым для свобождения жены и детей своих из неволи». В феврале 1712 г. хорунжий полка Иваненкова Таврило Михайлов был отправлен от русской армии в Бендеры с заданием проводить одного татарина, который ездил в Киев «для отыскания своих братьев и не сыскал для того, что будто татары в Москве» . В Бендерах хорунжий видел, как на строительстве укреплений работали «русские невольники, которых он видел в 100 человек, перекованы». Когда Михайлов возвращался из Бендер, турки не стали его провожать далее Дубоссар «за опасностию запорожцев; а междо Бендером и Дубосаром шведы с ним съезжались и не познали для того, что на нем был плащ, как и на турках» .

Крепость сдалась, трофеи захвачены, гарнизон отпущен или взят в плен – на этом можно было бы и закончить рассказ об осадах Северной войны. Однако в нашем повествовании остаются неохваченными события, которые нельзя назвать настоящей осадой, и укрепления, которые не назовешь полноценной крепостью.