Погром после штурма

Опыт взятия крепостей во всех странах и во все времена учил, что осаждающий, даже не имея кровожадных намерений, как правило, не имел физической возможности удержать своих солдат от насилия по отношению к местному населению в условиях ожесточенного приступа и суматохи уличного боя. В этом отдавали себе отчет и русские, и шведы, как видно на примере Дерпта. Комендант этой крепости объяснял свое решение сдать город тем, что он был «не в состоянии держаться дольше и проникся состраданием к бедным обывателям, которые [в случае прорыва штурмующих. – Б. М.] все были бы преданы мечу» . То есть признавал, что город, взятый штурмом, не мог рассчитывать на милосердие победителей. Так же оценивал ситуацию царь Петр, который остановил свои войска у ворот Дерпта, «не чая солдат в ярости удержать, ежелиб они насильно в город вошли» .

Единственным случаем, когда шведский город был взят «на шпагу» и горожанам угрожала неминуемая расправа ожесточенных солдат, стал штурм Нарвы в 1704 г. Однако и тогда русское командование старалось ограничить кровопролитие. Один из участников штурма, судя по журналу барона Гизена, утверждал, что городское население было «сохранено и пощадено в таковом случае, в котором воинские права позволяли все предать ярости солдатской» . Другой очевидец, князь Б. И. Куракин писал, что был «всем дарован живот, которое дело славное и дивное в свете сделалось, что николи того слыхать было, которых обычайно взяв, шпагою всех колют». Писатель Д. Дефо под псевдонимом анонимного английского офицера на русской службе по поводу взятия Нарвы написал: «Город был отдан на разграбление в качестве награды за труды солдатам, которым, однако, было запрещено убивать жителей, если только они не оказывали вооруженного сопротивления. В разгаре дела царь отдал такой приказ, и он исполнялся настолько беспрекословно, что склады английских и голландских купцов, а также их дома и семьи остались нетронутыми; однако из-за таких гарантий безопасности их дома стали убежищем для многих горожан и их богатств, которые они приносили, чтобы спрятать их от солдат». У другого британца описан случай, когда Петр вместе с Огильви въехал во взятый город и, встретив на улице солдата с потиром и другой церковной утварью, велел вернуть все на место и поставить часовых у церквей и богатых домов, чтобы к ночи восстановить порядок . В записках Юста Юля описывается городское предание, согласно которому царь лично убивал собственных солдат, «застигнув их нарушающими его приказание щадить жителей» .

Документ, который подтверждал гарантии неприкосновенности, назывался «салвогвардия». В Нарве, помимо упомянутых купцов, подобные охранные листы были повешены на дома ратсгеров (членов городского совета). Такую же бумагу дали дому подполковника Маркварда, где в подвале пряталась от погрома его жена . Сам подполковник с июня находился в плену в русском лагере, мог наблюдать приготовления к штурму и наверняка опасался за судьбу супруги. Очевидно, он испросил такую охранную грамоту у российского командования. Содержание нарвских салвогвардий нам не известно, зато до нас дошел печатный бланк «оборонительного листа», выпущенный в русской армии в 1707 г. Он гласил: «Дабы без нашего Великого Государя указу чрез звычайных поборов, и никаких налог и обид отнюдь не чинили, и лошадей и ничего иного своевольно, кроме подорожных данных выше писанных наших генералов не брали, под опасением за то себе от нас Великого Государя нашего Царского Величества жестокого наказания по воинским правам» .

Несмотря на старания царя, штурм Нарвы привел к жертвам среди гарнизона и жителей. Шведский журнал обороны Нарвы и Ивангорода, опубликованный Адлерфельдом, сообщает: «Резня продолжалась несколько часов, пока царь своим присутствием не прекратил ее. Легко можно представить множество жертв: не говоря о трех тысячах русских, убитых при штурме, и наших собственных солдат, тела несчастных жителей лежали грудами, кровь потоками лилась по улицам; враги три дня были заняты вывозом убитых, раненых и больных на телегах и санях. Они свозили всех к Ивангородскому мосту, откуда всех, и мертвых, и живых, без жалости, одного за другим бросали в воду». Остается лишь догадываться, насколько сие зловещее описание соответствовало действительности; количество русских жертв штурма в нем явно преувеличено.

До нас дошло свидетельство одного из нарвских горожан, который сохранил жизнь, но потерял все свое имущество. «Все мы ждали смерти неизбежной. В день штурма я, больной лихорадкою, отправился в дом бургомистра Шварца, чтобы присоединиться к своему отряду; на пути встретились бежавшие люди, с известием, что Новый город уже в руках русских. Я бросился к Шварцу и заперся в нижнем этаже с женою его, пастором, бывшим комендантом Нотебурга Шлиппенбахом и другими лицами. Едва мы замкнули двери, явились русские и начали стучаться. К великому счастию нашему, был с ними немецкий майор, именем Вейде; он обещал нам пардон. Мы отворили двери и, при виде русских, пришли в ужас; но майор сдержал свое слово: благодаря Всевышнему, мы были спасены. Только все имущество свое я потерял: его разграбили русские; на мне остался только старый кафтан» .

Русский журнал осады констатировал, что «немалое число шведов побито, и в первом жару и жены и дети мало щажены… И тако гордой комендант Нарвенской в бедственную погибель и расхищение гварнизон и граждан упорностию своею привел, и ежели бы солдаты наши не были от кровопролития уняты, то бы мало кто остался», т. е. факты «погибели и расхищения» признавались, но вся ответственность возлагалась на Горна .

Генерал-майор Хенниг Рудольф Горн был взят в плен, как только русские вошли в город; вместе с ним несколько десятков офицеров кавалерии, пехоты, артиллерии и инженеров, а также около тысячи солдат были захвачены и получили пощаду. Когда Горна привели к царю, тот сурово обошелся с ним и, говорят, даже ударил, в наказание за грубый ответ на последнее предложение о сдаче. Петр приказал посадить Горна в ту же тюрьму, в которой ранее содержался полковник Шлиппенбах (бывший комендант Нотебурга, которого Горн обвинил в неоказании должного сопротивления перед сдачей); а Шлиппенбах был отпущен в Стокгольм, чтобы предстать перед судом по обвинению о сдаче крепости. В воспоминаниях самого Горна царская пощечина не упоминается, зато сообщается, как два сопровождавших его в тюрьму русских офицера ударили его по лицу, а сундуки в доме коменданта были вскрыты и разграблены . У А. Гордона есть несколько подробностей – отпуская Шлиппенбаха, царь сказал, что тот проявил себя лучшим воином, отражая русский штурм 13 часов, в то время как Горн не продержался и часа, и к тому же заперся с несколькими офицерами в подвале, откуда не выходил, пока все не стихло .

Другой кровопролитный штурм с последовавшим погромом и массовыми жертвами произошел в 1708 г. Вопросы о том, что произошло с гетманской резиденцией городом Батуриным, его гарнизоном и жителями после взятия войсками Меншикова, активно дискутируются современными исследователями . На наш взгляд, из всех немногочисленных и не всегда информативных источников наиболее подробно и правдоподобно события во взятом штурмом городе описывает «Лизогубовская летопись». «Много там людей пропало от меча, понеже збег был от всех сел; однак за вытрублением не мертвить, много еще явилося у князя Меншикова, который дать веле им писание, чтоб никто их не занимал; – многож в Сейме потонуло людей, утекаючи чрез лед еще не крепкий, много и погорело, крившихся по хоромах, в лиохах, в погребах, в ямах, где паче подушилися, а на хоромах погорели, ибо, хотя и вытрубление було перестать от кровопролития, однак выходящих от сокрытия войско заюшеное, а паче рядовые солдаты, поналившиеся (понеже везде изобилие было всякого напою) кололи людей и рубали, а для того боячися прочие в скрытых местех сидели, аж когда огонь обойшел весь город, и скрытый пострадалы; мало еднак от огня спаслося и только одна хатка, под самою стеною вала от запада стоячая, уцелела неякогось старушка; церковь же в замку деревянная сгорела, в городе Тройцы Святой каменная, верхами и работою внутрь огорела, а церковь Николая каменная недороблена была и уже от прошлого 708 года до 1742 пустый город и замок и церкви в городе и на Гончаривце были». Таким образом, избиение местных жителей солдатами и драгунами имело место и носило стихийный характер – вопреки сигналам («вытрублению перестать») русского командования аналогично ситуации после штурма Нарвы; пожар в городе начался во время штурма, и значительное число жертв пришлось на задохнувшихся в подземных укрытиях и утонувших в реке.

Ко взятому Меншиковым Батурину приближалась шведская армия, поэтому остро стоял вопрос о том, что делать с крепостью. Петр предлагал Меншикову на выбор два варианта: либо готовить крепость к обороне («ежели возможно от шведов в Батурине сидеть, то извольте поправить и посадить в гварнизон (хотя драгун в прибаву к стрельцам, пока пехота будет…») либо уничтожить ее совсем («буде же… оная крепость слаба, то зело лутче такую великую артиллерию вывесть в Глухов, а строенья зжечь (которая там зело ныне нужно)» . Несколькими днями позже царь отдал однозначный приказ: «Батурин в знак изменникам (понеже боронились) другим на приклад зжечь весь» ; но к тому моменту город уже сгорел и был оставлен Меншиковым.

Последовавшие в 1709 г. операции царских войск против Сечи, Переволочной, других запорожских городков, а также в 1711 г. против Новосергиевска содержат примеры намеренной расправы над гарнизоном и жителями. Жестокость действий связывалась с подавлением вооруженного мятежа во время активных военных действий с внешним врагом и считалась наказанием за измену.

После успешного штурма Эльбинга такого массового и санкционированного разграбления города, как в Нарве, не произошло, но горожане жаловались на притеснения со стороны «московитов». В ответ генерал Ностиц заявил им, что это был семнадцатый штурм в его карьере, и он никогда не видел более умеренного поведения солдат, которым к тому же давно не платили жалованья. Как мы теперь знаем, штурм был редким явлением в ту эпоху, поэтому увидеть 17 штурмов одному человеку было практически невозможно; в биографии Ностица такого количества приступов тоже не найти. Очевидно генерал, преувеличивая в глазах магистрата свой собственный боевой опыт, хотел подчеркнуть, что русские солдаты в Эльбинге могли бы вести себя гораздо хуже.

Захват польской Познани в 1703 г. небольшим отрядом барона Арвида Акселя Мардефельда обошелся без штурма и кровопролития, поскольку вооруженные горожане в последний момент отказались от сопротивления и сдались. Тем не менее шведский командир потребовал с них немедленной уплаты (помимо большой контрибуции, наложенной позднее) суммы в тысячу крон для солдат, чтобы удержать их от разграбления города.