Сдача

Требования законов и практика

Случаи взятия городов силой оружия служили наглядным примером для комендантов, которые старались не доводить до штурма и в подавляющем большинстве случаев сдавали свои крепости на более ранних стадиях осады. Но монархи и командующие, конечно, не могли одобрять сдачу неприятелю, поэтому военное законодательство европейских стран более или менее подробно описывало, какое поведение осажденного гарнизона являлось наказуемым, а в каких случаях сдача была простительна.

Военно-уголовные кодексы европейских государств, как и многие другие аспекты военного устройства, в течение XVI–XVII веков представляли собой непрерывную череду заимствований у страны, которая в тот или иной период являлась лидером в военном деле. Французы и голландцы брали за образец испанские законы (с сильным влиянием на них инквизиции); французское законодательство перекочевало в кодексы Священной Римской империи и германских государств; шведское опиралось на французские, немецкие и античные римские законы. Шведский «Военный артикул» знаменитого короля Густава Адольфа, созданный в 1621–1632 гг., был изменен в 1683 г. при короле Карле XI; в этой редакции, известной как «новошведский артикул», он действовал во время Северной войны и послужил образцом для петровского Воинского артикула, изданного в 1715 г.

Если мы обратимся к раннему петровскому военному законодательству (тому, которое действовало в войсках до появления Воинского артикула 1715 г.), то увидим, что о сдаче крепостей оно говорило довольно лаконично. Из приведенных ниже примеров видно, что Уложение возлагало ответственность за сдачу только на коменданта, но предусматривало и коллизию, когда подчиненные принуждали его к сдаче. Краткий артикул, помимо коменданта, также винит подчиненных, «позволивших» сдачу. Развитием этого казуса стала необычная норма п. 120 Воинского артикула, который обязывал солдат и офицеров гарнизона воспрепятствовать сдаче крепости, если увидят, что комендант собирается сдаваться «без крайней нужды»; подчиненные должны были либо принудить своего начальника к продолжению обороны либо избрать себе нового командира. Такое требование – прямо противоречащее принципам воинской дисциплины, – не содержится в большинстве европейских кодексов, и в русском артикуле появилось, вероятно, из датского и польского артикулов. По мнению Бобровского, наличие такой нормы могло говорить о том, что в надежности некоторых комендантов были основания сомневаться, особенно при большом количестве мелких пограничных укреплений под командованием младших офицеров.

Вслед за п. 131 Уложения, Краткий артикул (гл. VIII п. 14) требовал, чтобы «в крепости никтоб не осмелился о сдаче говорить, но каждый должность свою до последней капли крови делал бы под потерянием живота». Уложение (п. 132) предусматривало наказание, когда «начальник крепости без указу и без повеления вышнего город сдаст» – т. е. единственная возможность сдачи подразумевалась по прямому приказу сверху. В Кратком артикуле п. 15 условия, в которых сдача не считалась преступлением, лишь упоминаются: «Кто крепость без нужды сдаст, пока крайняя нужда в аммуниции и в провианте не застигла, и хотя малейший способ к обороне имеет, голову потерял, и все, как кофицеры, так и рядовые, которые в сем позволили, по жребью смертию да умрут». Более подробно эти условия («Причины, которых ради комендант, офицеры и салдаты извинены быть могут, когда крепость здастся») были описаны позднее в Воинском артикуле п. 123. В первую очередь уважительной причиной был крайний голод, полное истощение запасов провианта и боеприпасов при условии соблюдения во время осады всевозможной бережливости. Другими причинами были: а) высокие потери («когда людей так убудет, что оборонитися весьма не в состоянии будут»), при условии, что во время осады оборонялись храбро, б) отсутствие надежды на сикурс и в) невозможность «по всем видам» дальше удерживать крепость. Однако все эти обстоятельства позволяли сдачу, лишь если комендант не получал «особливого указа… до последняго человека оборонятися». Имея такой приказ, комендант не имел права отдавать крепость и вести любые переговоры с неприятелем. Воинский артикул (п. 117) также не имел претензий к отдельным частям и подразделениям, которые «с неприятелем надлежащим образом трактовали» после того, как «атаку от неприятеля выдержали, и крайние отпоры учинили… более держатся, или от фельдмаршала или генерала указу обождать и сикурсу получить более надежды не имели».

Анализируя требования европейских кодексов XVII в., Бобровский, в частности, сообщает обстоятельства, в которых гарнизон имел право сдать свою позицию (крепость или редут) по артикулу Густава Адольфа: отбито три штурма, нет надежды на помощь извне или предвидится неминуемая гибель при продолжении сопротивления. Более поздние рассмотренные исследователем артикулы (Бранденбурга, Голландии, Цюриха, Швеции и России) уже не требовали отбить именно три штурма. По наблюдению Джона Райта, французским комендантам времен Людовика XIII запрещалось сдаваться, если в главном укреплении не сделана проходимая брешь и если не было отбито несколько штурмов; однако при Людовике XIV, в 1705 г., обязательным было отбитие лишь одной атаки на брешь.

Однако, возможно, что «три отбитых штурма» продолжали считаться общепризнанным показателем добросовестной обороны. Например, мы видим троекратность попыток в одном русском известии о сдаче Веприка («наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю», а мы знаем, что штурм был один, хоть и с трех направлений) . В 1705 г. «трикратно» и безуспешно приступали шведы генерала Мейделя на ретраншемент на р. Черной (близ Шлиссельбурга), где засели и отказались сдаться 200 русских . О троекратном отражении атак шведов на свою позицию при отступлении союзных саксонских и русских войск в сентябре 1706 г. сообщал командир арьергарда Х.Х. фон-дер-Ропп . Трижды были отбиты попытки шведов переправиться через Десну у деревни Мезинь 2 ноября 1708 г. (после чего река все же была форсирована) Три выдержанных приступа ставил себе в заслугу сдавшийся гарнизон Нотебурга. Комендант Ниена рапортовал о долгой осаде и трех штурмах (что было очевидной неправдой) . Столько же раз были успешно отбиты контратаки шведов при занятии русскими Коперберга в 1710 г. .

Быть может, распространенное в те времена представление о необходимости трех попыток предопределяло фактическое поведение атакующих и обороняющихся, и первые на самом деле старались трижды повторить нападение, а последние – продержаться в течение трех приступов. А может быть, встречаемая в реляциях «троекратность» была лишь художественным приемом, способом оправдать свои неудачные действия постфактум либо придать больший вес успешным действиям? В любом случае, сравнительно частое упоминание трехкратных атак в источниках обращает на себя внимание.

Вобан посвятил свою знаменитую книгу описанию всех теоретически возможных способов атаки и обороны, исходя из того, что комендант крепости будет защищаться «до крайней возможности»; при этом сам великий фортификатор признавал, что за его карьеру такого практически никогда не случалось. Чаще осада завершалась, «как только увидят, что их некоторые наружные пристройки от неприятеля взяты, и неприятельский минер подведен к стене главной крепости, а особливо когда в бастионе пролом сделан». В начале второй части книги «О обороне крепостей» Вобан остановился на мотивах, которые обычно побуждали комендантов сдавать города: «Несколько салдат их ранены, другие больны, а те, которые еще в состоянии служить, весьма ослабели, и для их несносных трудов и долговременного такого беспокойства, о сохранении их уже самое время стараться». Такие соображения могли приходить в голову коменданту и раньше во время осады, но часто толчком к сдаче служили обращения к нему офицеров гарнизона с теми же доводами. В таком случае комендант был рад переложить ответственность на офицеров, первыми высказавших предложение сдаться . Затем Вобан пишет, что пролом в стене (фасе бастиона) не должен становиться причиной сдачи, поскольку позади бреши можно возвести ретраншемент – временное укрепление, которое осаждающему также придется брать силой. Лишь после того как ретраншемент будет разрушен и оставлен, а также при условии, что «весь фас болверка разбит, ров весь осыпался, гарнизон ослабел, большая часть амуниции издержана, салдаты умучены, и к получению сикурса надежды нет» – лишь тогда комендант с честью мог вступать с противником в переговоры («капитуляцию»), «которая ему и под его командою обороняющемуся войску не иначе как весьма похвальна быть может; для того что он неприятелю своему ничто иное, как только со всем разоренную крепость оставит, которой разбитыя стены к вечной его хвале служить будут».

Курганов рассуждает о причинах, по которым комендант мог сдать крепость либо решиться на оборону до конца. Могло случиться, что осаждающий атаковал пункт (крепость, деревню, дом) походя (например, следуя к какому-либо другому месту) и не имел времени для длительной осады. В таком случае гарнизону следовало обороняться с возможным упорством и ждать, когда неприятель отступит. Но бывало, что шансов на успешную оборону не оставалось – нападающий силен, никуда не спешит, а помощи ждать неоткуда. Даже если первый штурм был отбит, при втором приступе неприятель «угрожал не сделать ни какой пощады» и «не принять по договору» (т. е. в лучшем случае взять в плен и в худшем – перебить всех). В такой ситуации «храбрый и разумный человек» должен был согласиться на сдачу, не дожидаясь штурма .

Для осажденного «приличным» считалось сдаться лишь после того, как осаждающий предпримет значительные усилия к взятию города (построит артиллерийские батареи, подведет осадные траншеи к валам, пробьет брешь в стене). Потраченные неприятелем на осадные работы время и силы оправдывали коменданта в глазах собственного командования и показывали, что к защите города были предприняты все возможные усилия. Своей упорной обороной гарнизон мог «заработать» себе более почетные условия сдачи.

В некоторых случаях коменданты дожидались, пока осаждающий построит осадные батареи, и затем были готовы сдать крепость после короткой бомбардировки. В мае 1703 г. после начала русскими бомбардировки запросил пощады и был выпущен на аккорд шведский гарнизон Копорья: «Не стерпя от бомб наших великого утеснения и видя изнеможение силы своея, по барабанном бою, вышед из тое крепости, сам комендант с офицеры просили пардона со слезами; и господин генерал-фельтмаршал, видя их такое слезное прошение, по христианскому закону над оными показал милосердия, и по их прошению учинить повелел и, приняв город, и артиллерию и протчее, что в том городе было, того коменданта с протчими обретающимися в гварнизоне людми приказал отпустить их в неприятельскую сторону к Выборху». Схожим образом закончились осады Ям, Ниена, Митавского замка и Штеттина . А под Тенингеном сооружение мортирных батарей само по себе стало поводом к переговорам о сдаче крепости, и бомбардирование так и не было начато . Во все время недельных переговоров с ивангородским комендантом (Магнус Стиернстролле впоследствии фактически руководил обороной Выборга в 1710 г.) по крепости не было сделано ни одного выстрела, хотя вокруг нее было собрано большое количество русских пушек, высвободившихся после взятия Нарвы .

В некоторых случаях бомбардировки было недостаточно, и стороны договаривались о сдаче только после того, как осаждающий пробивал брешь и был готов идти на штурм (Выборг в 1710 г., Нейшлосс в 1714 г.). Предложить сдачу, когда в стене крепости сделана брешь, требовал от осаждающего воинский обычай, и лишь комендант Нарвы генерал Горн отверг в 1704 г. все предложения о сдаче, даже когда в стенах крепости были сделаны бреши: «Воинское обыкновенное увещательное письмо, о сдаче города к коменданту генералу Горну, чрез барабанщика послано, который ответствовал письменно терминами гордыми и бранительными» . В тот день, когда обрушился фас бастиона Гонор, 6 августа, в Нарву был отправлен бывший дерптский комендант Карл Густав Скитте, который лично должен был поведать Горну о безвыходности его положения и передать письмо от фельдмаршала Огильви. Письмо напоминало о сдаче Нотебурга и Дерпта, о том, что условия капитуляции там были соблюдены в качестве положительного примера для остальных шведов; сообщало о том, что комендант мог избежать кровопролития и не доводить до крайней меры, «при которой по часту и младенец во утробе матерней не может избавлен быти»; указывало на большой успех осадных работ и божественное вмешательство в разрушении Гонора; показывало информированность русских о плачевном состоянии гарнизона и припасов, а также об отсутствии шансов на выручку. Коменданту предлагалось принять «честной аккорд»; оборона таким слабым гарнизоном называлась «противной всему воинскому обычаю».

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736). Брешь.

Цюрих, 1714

Zentralbibliothek Zürich

Миниатюры слева показывают способы пробития бреши – ломовыми пушками и миной. Справа – возможные действия коменданта: либо построить ретраншемент позади пролома и продолжать защищаться либо вывесить белый флаг и бить шамад. Центральная композиция изображает выход гарнизона через брешь. Сдача не почетная, судя по тому, что солдаты гарнизона выходят без оружия и склоняют знамена перед генералом осаждающей армии.

В ответ генерал-майор Хеннинг Рудольф Горн в изысканной (если не сказать витиеватой) манере сообщал, что все еще надеялся на сикурс «как и прежде» (т. е. намекал на кампанию 1700 г., когда царским войскам было нанесено унизительное поражение). По сообщению «некоего непарциального министра», Горну после взятия города ставили на вид, что он и тогда не хотел оставить своей «несносной гордости»; пеняли ему на неразумный тон отказа, на что Горн оправдывался плохим знанием шведского языка (!) и ошибкой секретаря, писавшего письмо.

Поведение Горна как солдата достойно отдельного разговора; он оказался так же упорен в обороне, как пятью годами позднее – полковник Келин в Полтаве. Но Келин знал и видел, что царь идет к нему на помощь. Горн же, единожды спасенный королем в 1700 г., верил, что все повторится вновь, – отсюда его готовность поверить в приход сикурса Шлиппенбаха во время «маскарадной баталии» 8 июня. Но надежда сохранялась. 6 августа, уже отказавшись от сдачи после обрушения бастиона Гонор, вечером Горн услышал далеко в стороне Ливонии шведский сигнал из двух пушечных выстрелов, на которые ответил из двух больших орудий в Ивангороде. Кто подавал эти сигналы – не известно, но, похоже, из-за них Горн продолжал ждать выручки и в результате дождался штурма 9 августа.

В 1710 г. было взято наибольшее количество крепостей и, преимущественно, в результате блокады. Рига и Динамюнде сдались после рекордно длительной девятимесячной осады, претерпев голод, эпидемию чумы и массированные бомабрдировки. Ревель сдался, испытав на себе двухмесячную блокаду в условиях той же эпидемии. А комендант Кексгольма пошел на переговоры после двухмесячной блокады, завершившейся бомбардировкой.

Немногие коменданты отваживались дождаться штурма, но даже во время боя было не поздно попробовать договориться с противником. Например, в октябре 1702 г. длительный штурм Нотебурга был отбит, но, поскольку русские войска продемонстрировали упорство и готовность продолжать приступ, а защитники понесли тяжелые потери, комендант вступил в переговоры, и гарнизон был выпущен на почетных условиях. Также и Дерпт решили сдать лишь после того, как русские войска после длительного ночного боя угрожали ворваться в ворота. Однако позднее русское командование придерживалось мнения, что неприятель, сдающийся во время боя, достоин только плена или смерти. Предлагая в последний раз сдаться нарвскому коменданту Горну, царь писал: «ежели… честного аккорду не примете, и генерального приступу ожидать… дерзнете, и тогда уже ни на какую дискрецию и на договор вам не надлежит мыслить». Такое окончательное предупреждение, несомненно, должно было запугать противника. Но и штурмующим войскам давались схожие установки; например инструкция к штурму Выборга гласила: «Ежели неприятель ударит в барабаны шамад (сдачу), то надлежит им сказать, чтоб отдались на дискрецию, а ежели того учинить не похотят, то… штурмуйте дале».

Бывало, крепость отдавалась без сопротивления до начала атаки или осады. Так, в 1700 г. во время похода русской армии на Нарву расположенная по дороге крепость Ямы сдалась без боя, а находящееся неподалеку Копорье также выслало к русским своих представителей для переговоров о сдаче. Об этом сообщал Петр из-под Нарвы 25 сентября: «Городы Яма, Сыренец сдались добровольно, также и Капорцы присылали, чтоб их принять, и к ним принять послано». А непосредственный участник событий И. Ю. Трубецкой писал 10 сентября: «Сего числа пришли мы под городок Яму. И в том городке, которые были салдат капральство и камендант, увидя нас, ушли. И я тот принял и оставил в том городке Григорья Неклюдова и с ним 40 человек казаков и стрельцов». Очевидно после разгрома под Нарвой русские гарнизоны очистили эти крепости; известно, что в Яме ими был оставлен крупный склад, который осмотрел сам король и велел перевезти все в Нарву . В 1703 г. шведские Ямы и Копорье снова сдались русским, но на этот раз уже после некоторого сопротивления. На шведско-польском театре военных действий сдались под угрозой штурма шведскими войсками города Эльбинг и Познань в 1703 г. .

Особым случаем была сдача крепости под давлением местного населения, такое произошло весной 1711 г. при нашествии татар на Украину. Сотник города Новосергиевского Пляка (Фляка) со своими казаками обезоружил небольшой русский гарнизон и передал хану; вскоре также отдалось хану местечко Водолаги. Случившееся не могло остаться безнаказанным, и царским указом было велено тех, кто крымского хана встречал «с хлебом и с солью… для постраху других, дабы таких измен чинить впредь никто не отваживался…. казнить из них тамо на Украйне десятого человека с жеребья, а досталных их всех, с женами же и с детми собрав, прислати за караулом к Москве в Приказ Малыя Росии для сылки» .