Переговоры и перемирия

В ходе осады стороны могли неоднократно обмениваться посланиями друг к другу: осаждающий предлагал коменданту сдаться, а осажденный отвечал на эти предложения в зависимости от ситуации; возможна была даже отправка корреспонденции к гражданским лицам в крепости. О желании начать переговоры неприятелю сообщали музыкальным сигналом, который назывался «шамад». По европейской традиции музыканты принимали участие в переговорах и часто направлялись в стан неприятеля с поручениями и письмами; такая роль музыкантов нашла свое отражение во многих источниках. Например, один английский трактат 1639 г. гласит: «Барабанщик должен… также иметь бумагу с посланием, которую носит на шляпе… Когда он приблизится к неприятельскому городу, он должен остановиться на расстоянии мушкетного выстрела от ворот и бить Parley [шамад. – Б. М.], чтобы там узнали о его намерениях. Он должен быть исключительно доброго и рассудительного поведения, чтобы наблюдать и примечать все, что может доставить его офицерам любые сведения о состоянии неприятеля. Он должен быть очень осторожен, чтобы от него ничего не укрылось вольно или невольно, поэтому он должен остерегаться неприятельской дружбы и знаков внимания, особенно преподнесения ему напитков». Соответственно, от неприятельских парламентеров-барабанщиков также ожидали попыток выведать важную информацию, поэтому вступать в разговоры с неприятельскими посланниками строго запрещалось. Во время очередного обмена письмами между осажденным и осаждающим комендант Дерпта велел своему барабанщику напоить русского барабанщика и выведать у него какие-нибудь сведения о планах русских. Для этого призвали также горожанина, говорившего по-русски, однако русский ничего не рассказал, лишь на все вопросы отвечал поклонами .

Отечественные документы относительно роли барабанщиков полностью следовали европейской традиции. Адам Вейде в своем докладе 1698 г. записал, что барабанщикам «подобает легким на ноги быть, чтоб тогда, как капитан, или по указу его куда барабанщика пошлют, оной бы то благо и скоро исполните мог». Позднее Воинский Устав в части, касающейся званий и должностей полковых чинов, также предписывал, что барабанщикам «…подобает молодым быть, дабы в посылках удобны были». Оба эти документа подчеркивают, что от барабанщика требовалось быстро и грамотно исполнять поручения офицера. В «Лексиконе Российском историческом…» В. Н. Татищева 1730-х гг. говорится, что барабанщики «посылаются к неприятелю с письмами, где их, завязав глаза, принимают и паки с ответом письменным или словесным также возвращают» .

Барабанщики и трубачи как парламентеры имели неприкосновенный статус; таковы были неписаные нормы международного права тех лет. Подтверждение тому мы находим в «объявлении» от имени князя А. Д. Меншикова шведскому капитану Кулбаху, датированном концом июня 1706 г. Пленный шведский капитан был отпущен к своему королю, чтобы «картель или генеральную размену учинить (по обычаю всех христианских потентатов воюющихся)»; однако не найдя Карла XII в Варшаве, Кулбах вернулся в русское войско. Поскольку он возвратился ни с чем, русское командование отправило его обратно искать своего государя. Среди прочих поручений было следующее: «В прошлом 1705 году из войска с писмом от фелтмаршалка Огвилдия послан был барабанщик с писмом к генералу Нироту, на которое писмо не точию ответу получено, но и оной барабанщик, протиф всех на свете праф, яко пленник задержен. Того для объявляется господина капитана, дабы донес его величеству, чтоб оной барабанщик отпущен был, такоже б и впредь барабанщикам и трубачам волно было б приежать и возвращатца (по обычаю всего света) с чем оне посланы будут; а с стороны всемилостивейшего моего царю и государю как прет тем, так и ныне и впреть таким присланным задержанья не бывало и впреть не будет» .

Интересную иллюстрацию роли барабанщиков в общении враждующих сторон (а также свидетельство нарушения «обычая всего света» русской стороной) дает переписка между шведским губернатором Горном и русским командованием весной 1704 г. В феврале Горн потребовал у ямбургского коменданта Болобанова вернуть шведского барабанщика, отправленного к русским с письмом еще в декабре 1703 г.. Очевидно, требований было несколько, т. к. 25 марта П. М. Апраксин сообщал А. Д. Меншикову: «И сегодня из Нарвы пришол наш барабанщик, которой посылай к нашим полонеником с писмами и с посылкою, и отпущон с доволством; привез писма к их неволником к Москве, также и от наших, которые там есть; был перед генералом-маеором Горном:… говорил и приказывал о барабанщике, который в прошлом годе посылай был от них и бутто задержан, чтоб сыскать и отпустить, и мы де также задержим, естли тот не будет сыскан. И про то, государь, здесь я спрашивал; сказали: при Борисове бытности Петровича [т. е. в бытность Б. П. Шереметева. – Б. М.], взял того барабанщика драгунский полковник Зыбин, и где дел, того не знают. Хорошо бы, государь, того барабанщика сыскать;… а о том барабанщике из Ругодева генерал-маеор Горн в трех письмах писал». Царь сам потребовал у Шереметева сыскать барабанщика и пригрозил, что виновные «заплотят шеею»; боярин также указал, что парламентер был взят Михаилом Зыбиным и отправлен в Москву . В итоге царь написал Горну от имени Меншикова как ингерманландского губернатора, признал, что барабанщик действительно задержан, но указал на то, что шведы сами удерживают двух отпущенных на пароль офицеров, и советовал «зеркало перед очи поставить» . Тем не менее в Москве были сысканы два шведских барабанщика со схожими именами Юрья Ягансон и Юрья Яган Андрисон; в сопровождении подъячего и трех солдат их отправили к царю .

Отправка барабанщика к противнику во время осады означала прекращение боевых действий: стороны унимали стрельбу, приостанавливали (или должны были приостановить) осадные и оборонительные работы. При осаде Ниена первое перемирие имело место 30 апреля, и в это время «у наших в шанцах будучих с городовыми довольные меж собою разговоры были» . Когда после длившейся сутки бомбардировки с гарнизоном Ниена снова начались переговоры о сдаче и стороны обменялись аманатами, стрельба была прекращена и осаждающие «кругом города ходили свободно»

При осаде Выборга в 1710 г., судя по запискам Юста Юля, барабанщики отправлялись в крепость нарочно, чтобы царь Петр мог воспользоваться перемирием и осмотреть укрепления не опасаясь выстрелов: «23-го [мая, нов. ст. – Б. М.]… Для большей безопасности царь под предлогом доставления писем местным купцам послал на это время в Выборг барабанщика, в сущности переодетого офицера Преображенского полка. Перестрелка с обеих сторон прекратилась, и, как всегда бывает (в подобных случаях), осажденные и осаждающие стали ходить вольно, не укрываясь. Приостановка военных действий длилась всю вторую половину дня… 24-го. В Выборг снова послан барабанщик, чтобы царю можно было в безопасности осмотреть и исследовать крепость со стороны суши, как он осмотрел ее вчера со стороны моря». Комендант Нарвы, стараясь продлить начавшееся перемирие, насильно удержал у себя русского барабанщика, который 6 августа принес в Нарву очередное письмо с предложением сдачи, однако уловка не удалась. Когда русским стало ясно, что шведы не хотят отпустить барабанщика, они обрушили на город множество бомб и каленых ядер, не дожидаясь выхода своего парламентера .

Отправка барабанщиков к неприятелю является распространенным сюжетом реляций об осадах Северной войны. В 1702 г. шведский барабанщик из Нотебурга доставил в русский лагерь письмо нотебургской комендантши «во имя всех офицерских жен… о позволении зело жалостно, дабы могли ис крепости выпущены быть»; царь ответил в том смысле, что не смеет разлучать жен с мужьями и чтобы «изволили б и любезных супружников своих с собою вывесть купно. И с тем того барабанщика, потчивав, отпустил в город» . При осаде Ниеншанца, 30 апреля 1703 г., когда все осадные батареи были готовы открыть огонь по городу, к шведам был отправлен трубач «с увещевательным о сдаче города письмом». Трубач сыграл шамад, ему ответили барабанным боем, после чего к нему выслали офицеров. Внутрь крепости трубача проводили окружным путем с завязанными глазами, которые развязали лишь в хоромах коменданта; там комендант зачитал письмо при своих офицерах, но ответ дал лишь через 6 часов, когда русские потребовали вернуть трубача .

«Увещевательное» письмо к ниенскому коменданту И. Аполлову с предложением сдаться звучало следующим образом: «Не похочет ли господин комендант и весь гарнизон в разсуждении своей слабой обороны Его Царского Величества милость искусити, и ту крепость на добрых и полезных статьях здати, в противном случае веема никакого договору получити не возмогут!».

Посланного в Ниеншанц трубача звали Готфрит, и в предыдущую кампанию (1702 г.) он также участвовал в переговорах – его отправляли парламентером в Нотебург . В 1703 г. Меншиков отправил в Стокгольм с письмами своего «трубача Антона Цола» . Под Нарвой в 1700 г. вместе с попавшими в плен иностранными лекарями, аптекарями и пасторами перечислены трубачи Антон Шот и Фабрициюс . Очевидно это были наемные музыканты-иностранцы, которым было легче объясняться со шведами. В полках русской армии было два типа музыкантов. Наиболее многочисленными были ротные музыканты (барабанщики), которые выполняли в строю роль сигнальщиков; очевидно это были русские люди невысокого социального и образовательного уровня. При полках существовали также оркестры («хоры») профессиональных наемных музыкантов («гобоистов») – иноземцев и их учеников. Трубачи, чьи имена нам известны, видимо, относились именно к этой категории.

Впрочем, услугами трубачей-иностранцев пользовались далеко не всегда. Из истории нарвской осады 1704 г. видно, что для пересылки корреспонденции русская сторона отправляла барабанщика, а шведская – трубача. Под Копорьем, перед тем как начать бомбардирование, фельдмаршал Шереметев отправил в крепость барабанщика с письменным предложением сдаться, но «посланное письмо Копорской камендант в воротех принял и, высмотря о чем было писано, отказал и его отпустил назад» . Однако уже скоро, с помощью барабана, он сообщил об изменении своего решения: «Не стерпя от бомб наших великого утеснения и видя изнеможение силы своея, по барабанном бою, вышед из тое крепости, сам комендант с офицеры просили пардона со слезами» . Аналогично поступил в мае 1703 г. после начала бомбардировки гарнизон Ям: «от утеснения наших бомб видя изнеможение свое, выслали барабанщика, чрез которого просили, дабы им живот даровать и отпустить из города с женами и с детьми…»

В июне 1704 г. нарвский комендант не впустил в крепость русского барабанщика, когда тот принес письмо, а велел прийти за ответом на следующий день; на этом основании русские позднее не впустили шведского трубача к себе в лагерь.

Русские войска за годы войны гораздо реже, чем шведы, обороняли крепости и, соответственно, реже получали предложения о сдаче. О таких случаях повествует в первую очередь Дневник военных действий Полтавского сражения, где упоминается, что русский комендант Келин получил от шведов 7 писем, но на все ответил отказом. Текст «Дневника» подразумевает также, что во время осады Полтавы коменданту и гарнизону делались предложения сдать крепость за денежное вознаграждение: «Фельдмаршал [Реншильд] до того времени писал к нему коменданту, чтоб от него с войском в крепость Полтавскую был впущен, за что обещал дать ему с осадными сумму денег знатную» .

После захвата пленных в ходе вылазок или других боев у сторон появлялся еще один предмет для переговоров – имущество пленных офицеров. Известно, что русский барабанщик доставил в Нарву письма от полковника Мората и других шведских офицеров, взятых в плен во время недавнего «маскарадного» боя . В ответ на эти письма Горн отправил с трубачом из Нарвы в русский лагерь «ко взятым шведским полоненникам деньги и платье». Лейтенант Альбрехт фон Нумере, взятый при разгроме шведской речной флотилии под Дерптом и раздетый до исподнего, через русского барабанщика просил дерптского бюргера, у которого был на постое, выслать ему в русский лагерь носильные вещи, а остальные – сохранить .

Осаждающий мог позволить переписку между пленными и их родственниками в осажденном городе и использовать ситуацию в своих целях. Например после крупной неудачной вылазки шведов из Дерпта в крепость были доставлены письма двух пленных офицеров и одного пастора, которые рассказывали о своем положении в плену, хвалили русского главнокомандующего Б. П. Шереметева за благородство и великодушие в отношении к пленным, а заодно намекали на то, что дальнейшее сопротивление бесполезно

После взятия Дерпта русское командование попробовало использовать коменданта этого города полковника Скитте для влияния на осажденных – его отправили в апроши под Нарвой, «дабы виделся с комендантом нарвенским Горном, для уверения, что Дерпт взят и какая милость чрезвычайная от его царского величества ему, коменданту, и всему дерптскому гварнизону показана». Впрочем, Горн не захотел разговаривать с находящимся в руках русских Скитте, и с ним виделись лишь некоторые офицеры нарвского гарнизона. Месяц спустя ситуация повторилась – теперь уже Горн находился в русском плену и отправлял письмо к коменданту Ивангорода с приказом сдаться; и на этот раз приказу не повиновались на основании того, что Горн был в руках у неприятеля .

Любопытный пример переписки с осажденной крепостью мы видим в 1700 г. 2 октября от имени князя И. Ю. Трубецкого коменданту Нарвы с барабанщиком было отправлено письмо с просьбой «по праву и обычаю христиан всего света» выпустить из осажденной Нарвы английских купцов, как «не должных и не подданных государству Свейскому», чтобы они в ходе боевых действий «напрасно разорены и побиты не были». (Эта просьба была инициирована английскими купцами из Москвы, которые с началом конфликта били челом государю о своих товарищах, застигнутых войной в осажденном городе.) При этом коменданта заверяли, что купцы, если их выпустят из крепости, не станут для осаждающих источником секретной информации, поскольку русские уже захватили достаточно осведомленных офицеров и солдат, которые сообщили гораздо больше, чем могли бы сообщить купцы . Одновременно к тем купцам было направлено незапечатанное письмо, в котором их (находящихся в осажденной неприятельской крепости!) просили продать русской армии за «пристойную цену» некоторое количество «виноградных новых вин» .

Обмен провиантом между противниками с трудом вписывается в наши современные представления о блокаде города, однако такие примеры известны. Например из Выборга полковник Стернстролле сообщал адмиралу Любекеру 24 апреля 1710 г.: «Позавчера прибыл русский барабанщик и попросил вина и пива» . «Зимою [1709–1710 гг. – Б. М.], когда в Риге обнаружился уже недостаток в съестных припасах, генерал Боур прислал Штрембергу целую телегу дичи и получил от него вино, загруженное в ту же телегу». Шестью годами ранее тот же Боур, еще в чине полковника, также обменивался гостинцами с комендантом осажденного Дерпта: просил прислать вина в обмен на русскую медовуху. Вино было доставлено с припиской, что город располагает достаточными запасами, для того чтобы и впредь снабжать Боура напитками. По-видимому, в этом и был символический смысл обмена – комендант показывал обилие своих запасов и тем намекал, что от голода защитники не сдадутся.

Сохранились свидетельства приятельского общения офицеров двух армий во время прекращения огня. Во время осады Дерпта полковник русской службы Боур выразил желание пообщаться с ротмистром шведской службы Нольде, которого он узнал во время очередной вылазки. Оказалось, что некогда лейтенант Боур служил под началом Нольде в шведской королевской армии в Эстляндии. Во время перемирия для передачи тел у русских траншей старые сослуживцы общались какое-то время, обмениваясь комплиментами и проявляя учтивость. Во время очередного перемирия под стенами Нарвы в русские апроши у самой крепостной стены пришел попавший ранее в плен полковник нарвского гарнизона Марквард (Мурат); помимо прочего, он попросил позвать на стену своих знакомых, чтобы пообщаться, но ему отказали, сославшись на служебную занятость этих офицеров. Как выяснилось позднее, на самом деле одни из них к тому моменту погибли, другие были больны, но комендант не хотел демонстрировать ослабление своего гарнизона .

Перемирие на Пруте выявило неожиданно приязненное отношение турецких воинов к русским. Днем ранее османы понесли огромные потери при безуспешных попытках штурмовать русский ретраншемент; русские же находились в самом отчаянном положении, блокированные многочисленным неприятелем. Общение недавних противников отражено в журнале генерала Алларта. «По объявлении перемирия турки стали очень дружелюбно относиться к нашим людям, разъезжали кругом нас верхом, приближались даже к самым рогаткам и разговаривали с нашими людьми, так что подконец пришлось поставить часовых в 50–60 шагах от фронта, чтоб неприятель так близко к нам не подъезжал. Часовых этих турки дарили табаком и печеньем, а те в отплату снабжали их водою, за которою туркам было далеко ходить» .

Иногда возникала потребность договориться о погребения тел погибших на нейтральной территории. Под Дерптом, после отражения вылазки, шведы оставили на поле боя около 50 тел, о которых Шереметев писал Меншикову 27 июня 1704 г.: «И я тех побитых швецких офицеров и рейтар и салдат тела их велел собрать и пошлю в город, чтоб их побрали; а буде не возмут, велю их у шанец закопать». Комендант ответил на послание благодарностью и просил положить тела у траншей со стороны города, что и было исполнено. Когда из крепости вышел капитан с десятью солдатами, на бруствер траншеи, согласно договоренности, были выставлены два гроба с телами убитых шведских офицеров, но тела нижних чинов лежали на земле полностью раздетыми. После разыгранного под стенами Нарвы сражения на поле боя остались лежать тела погибших и их было необходимо убрать. Журнал Гизена сообщает, что к шведскому коменданту обратился с письмом через барабанщика генерал князь Аникита Иванович Репнин (бывший на тот момент командующим войсками под Нарвой) с предложением выслать равное число людей «для разбору мертвых телес». Комендант Горн через своего трубача ответил согласием, и 14 июня из города вышла команда 8 человек с урядником и столько же – с русской стороны, а на все время их работы стрельба с обеих сторон прекратилась . Интересно, что каждая сторона приписывает инициативу в этих переговорах себе. По Адлерфельду, шведы первыми 12 июня через своего трубача обратились с просьбой разрешить им похоронить убитых в недавнем бою, и лишь 14 июня через русского барабанщика был получен положительный ответ .

Еще один штрих к нравам той эпохи сообщает М. Лайдре на основании журнала дерптского коменданта Скитте: во время осады корреспонденция с русской стороны подписывалась полковником Боуром, а не командующим русским войском генерал-фельдмаршалом Б. П. Шереметевым – ему было не по чину вести переговоры со шведским полковником .

Небезынтересную историю переговоров между осажденным и осаждающим рисует «Летопись Выборгской крепости». 23 мая выборгский комендант прислал к адмиралу Апраксину своего плац-майора «просить позволения послать с письмом к Генерал-Майору Либикеру, будет ли он сикурсовать Выборгскую крепость» (Либекер был командиром единственного в округе шведского корпуса, который мог оказать помощь Выборгу). Адмирал дал знать, чтобы комендант не надеялся на вспомогательные войска из Швеции, и чтобы доказать, что у него достаточно артиллерии для разрушения крепости, повел шведского плац-майора для осмотра осадного парка. Судя по источнику Летописи, офицер сказал: «Неуповательно, чтобы Выборгские жители допустили крепость до крайнего раззорения, но на добрый акорд здадут». Однако долг коменданта состоял в том, чтобы проверить на себе действие мощного осадного парка, а не доверять лишь рассказам о его силе. Поэтому, когда 28 мая Апраксин сообщил коменданту крепости, что приготовления к обстрелу завершены «и чтоб он толь красивого города раззорить бомбардированием недопустил, а здал бы на акорд какого пожелает», комендант ответствовал: «Причин он не видит и опасности не имеет, чего б ради толь оборонительную и вооруженную крепость здать». По таковом ответе адмирал послал к царю курьера и требовал повеления начать бомбардирование крепости.