Бомбардирование

Бомбардированием назывался обстрел крепостных укреплений и города из мортир бомбами и зажигательными снарядами. Навесная траектория позволяла разрушать скрытые стеной от глаз осаждающего цели: внутренности бастионов, артиллерийские позиции, склады, а также все обывательские постройки в городе; наносились потери военным и гражданским обитателям города. «Мортиры зело полезны: понеже достают оне бомбами своими во все городовые места, куда не возможно пушку навесть… Эти бомбы падением своим разрушают, и обрушивают домы, и сильнейшие редуты, и зажигают оные». Бомбардировка велась до тех пор, пока люди «ни работати, ни битися не возмогут», по выражению Боргсдорфа.

Приступать к бомбардированию имело смысл после того, как построены и вооружены все батареи. Пока же осадные батареи не были готовы, приходилось «утеснять» осажденного другими доступными средствами. Так, до открытия огня с батарей под Нарвой в 1704 г. осаждающие вели по крепости интенсивный огонь из стрелкового оружия и ручными гранатами. Под Выборгом Ф. М. Апраксин просил разрешения царя начать бомбардирование, не дожидаясь завершения всех батарей, поскольку артиллерия осажденного была сильна и за время молчания осадных батарей могла нанести чувствительные потери: «Ежели нам ждать последних батарей от Беркгольца, то в две недели дождатца не чаем; и затем, конечно, может статца, что неприятель зделает какую обиду» .

Когда же все было готово, начало обстрела отмечалось каким-либо сигналом или церемониалом. Военно-походный журнал Шереметева говорит, что перед началом бомбардировки Нотебурга неприятелю был дан «знак барабанным боем и через гобой» . Под Нарвой в 1704 г. «лозунк» (сигнал) был дан залпом из трех пушек . Эффектно была начата бомбардировка Штеттина ранним утром 17 сентября 1713 года. Книга Марсова повествует, что сначала «во всех апрошах били зорю с полковою музыкою, куда и трубачи и литаврщики были употреблены» ; затем, судя по «Ведению о действах войск росиских в Померании при Штетине…» «поутру, по молебном пении начали бомбардировать» Судя по русским источникам, бомбардирование Риги начал лично Петр Великий – 14 ноября в пятом часу утра он произвел первые выстрелы из трех мортир, причем одна бомба попала в кирху. Дневник Гельмса рассказывает, что за день до того по городу было выпущено несколько, очевидно, пристрелочных, бомб, которые не долетели. Но на следующий день «неприятель с пяти часов утра начал угрожать городу бомбардированием, которое навело великий ужас в городе и причинило в разных местах болыпия повреждения домам и людям. Наши должны были допустить это: они хотя и отстреливались изредка, но без успеха, так как наши ядра не долетали. Неприятель между тем продолжал бомбардирование целый день: в соборную церковь ударило две, в церковь Св. Петра одна бомба, а именно в 8 часов, когда прихожане были еще в церкви, что причинило такой страх, что многие от страха умерли. Один добрый друг уверял меня, что с утра до 12 часов ночи было брошено около 150 бомб. Он сам с 5 часов вечера до 12 часов насчитал 49; после 12 часов неприятель прекратил пальбу до 7 часов утра» .

Обстрел Нарвы в 1700 г. начался днем 31 октября (н. ст.), когда пять пушечных и три мортирные батареи начали стрелять «вдруг», однако уже 3 ноября бомбардировка была приостановлена, «понеже оскудение в полковых пушках и бомбах случилося». В дальнейшем массированную бомбардировку отложили из-за нехватки снарядов и пороха – в осадном парке оказалось собрано большое количество совершенно разных систем, снабжение каждой из которых боеприпасами нужного калибра оказалось неразрешимой проблемой . Проблема неподходящих боеприпасов вставала перед русскими артиллеристами и позднее; в июле 1705 года из Полоцка Я. В. Брюс сообщал, что в армию было поставлено 600 двухпудовых бомб, из которых годных (соответствовавших заявленному калибру) выбрали лишь 40. Остальные бомбы оказались больше диаметром, «и того ради принужден был мортиры рассверливать, от чего немалый труд был» .

В дальнейшем эту проблему учли и старались заранее заготавливать необходимое количество боеприпасов, чтобы можно было вести продолжительный и непрерывный обстрел. Но это не означало, что осаждающий подходил под крепость сразу со всей артиллерией и мгновенно начинал бомбардировку, – осады в любом случае начинались раньше, чем к крепости успевали подвезти всю осадную артиллерию. Осада требовала концентрации значительных сил и средств, а это занимало какое-то время; однако после 1700 г. почти не было случаев, чтобы начатая бомбардировка прекращалась из-за сбоев в снабжении боеприпасами. В 1713 г. под Штеттином порох закончился после одних суток интенсивного бомбардирования, но, к счастью осаждающих, шведский губернатор уже запросил перемирия.

Бомбардировка некоторых городов по сравнению с другими была недолгой. По Ниену было сделано 10 залпов из 19 пушек, а 14 мортир вели обстрел в течение 10 часов. Этого оказалось достаточно, чтобы шведский комендант вступил в переговоры. Митаву бомбардировали 5 мортир в течение 10 часов, после чего замок сдался.

К Нотебургу приступили 26 сентября 1702 г., бомбардировка крепости началась сравнительно быстро – после отказа коменданта сдать крепость – 1 октября и длилась почти две недели до самого штурма 13 октября . По сообщению Шлиппенбаха, 34 русские пушки ежечасно делали три залпа, а 10 мортир стреляли день и ночь, бросая в крепость до 30 бомб в час .

По Дерпту, который обступили 9 июня 1704 г., «июня с 19-го числа июля по 4 число били по башням, и по раскатам и бойницам, чтоб отбить стрелбу неприятелскую», при этом «из… пушек, и гаубиц, из мартиров по вся дни, а из мартиров и ночью, была стрелба непрестанно» .

В осажденном городе вели счет упавшим бомбам; в журнале дерптского коменданта полковника Карла Густава Ските записано, что в период с 11 июня до 13 июля (шв. ст.) на город падало в день по 34, 27, 18, 200, 382, 167, 84, 240, 107, 130, 84; были дни, когда бомб бросали немного либо не бросали вовсе . В журнале обороны Нарвы отмечено, что с 31 июля по 9 августа в крепость бросали по 903, 568, 558, 331, 256,180, 237, 496 и под конец 1027 бомб за один день .

Под Нарву в 1704 г. русские войска подступили в конце мая, но осадную артиллерию доставили лишь в июле, на заключительном этапе осады; «сначала учинена… стрелба залфами, и потом непрестанно продолжена» с 30 июля до 9 августа, при этом пушки стреляли «от утра даже до вечера каждого дни, а из мортиров и ночми не преставая». Некоторые подробности о том, в каком порядке велся огонь, содержатся в журнале барона Гизена: «В начале по данному лозунгу в обозе нашем, из трех пушек выстрелили с помянутых батарей, також и из пушек порядочная стрельба была, хотя не залпом, но единая за другою в общей заряд продолжать учреждено было как надлежит».

В случае длительной осады бомбардировка не могла быть непрерывной и постоянно интенсивной – у осаждающего не хватило бы на нее ресурсов. Например, Ригу осаждали с ноября 1709 года до июля 1710 года, но до 14 июля бомбардирование чередовалось с периодами бездействия . Но после того как были доставлены все осадные орудия и боеприпасы – а также после отказа коменданта сдать крепость – по Риге за 10 дней было выпущено 3389 бомб (630 9-пудовых и 2759 5-пудовых), что и привело к сдаче .

Выборг в 1710 г. начали бомбардировать 30 марта – из тех немногих мортир, что были на тот момент в осадном корпусе, и Апраксин доносил: «В первый день посадили в город и в замок 130 бомб, в другой день – девяносто, а в прочие дни приказал метать на день по 65 бомб» . На завершающем этапе осады город бомбардировали всей мощью осадного парка непрерывно с 1 по 6 июня . Точное число выстрелов из пушек и мортир, сделанных из Выборга (12851 и 502) и по Выборгу (6740 и 4119) записал майор Степан Васильевич Козодавлев – очевидно это входило в его обязанности апрош-майора во время осады

Подошедшие к Кексгольму 8 июля 1710 года русские войска начали обстреливать крепость 15 июля, но бомбардировали только из малых полковых мортирок, т. к. тяжелую артиллерию еще долго подвозили – она пришла водным путем из Шлиссельбурга лишь 3 августа 1710 года .

Штеттин начали бомбардировать 17 сентября 1713 года: «В 11 часу пред полуднем, начали со всех батарей из пушек стрелять и бомбы бросать, и по четырехкратных выстрелах от бомб наших учинились в городе во многих местах пожары, и умножилось превеликое пламя» .

Пушечная стрельба продолжалась в тот день до вечера, а мортирная до полуночи; наконец по недостатку в снарядах бомбардирование было прекращено. Однако на следующий день комендант приступил к переговорам.

А вот под Тенингеном сооружение мортирных батарей само по себе стало поводом к переговорам о сдаче крепости, и бомбардирование так и не было начато. Меншиков докладывал царю 30 апреля 1713 года: «И когда опроши окончились и редуты и кесели зделаны, тогда соглашенось, чтоб самому Штейнбоку с нами здесь видетца, ради совершенного решения, что дале чинить, – бомбордированье ли начинать, или негоцыацыю с ним, Штейнбоком, совершать?… после чего с нашей стороны работа, а с неприятелской – стрелба престала».

В большинстве случаев бомбардирование было лишь одним из способов «добывания» крепости – наряду с формальной атакой и пробитием брешей в стенах. Но в некоторых случаях брать крепость штурмом не планировалось, поэтому проломов в стенах не делали и ограничивались бомбардировкой.

Из переписки Б. П. Шереметева с царем по поводу осады Копорья в мае 1703 г. видно, что генерал-фельдмаршал рассматривал бомбардирование как единственный способ принудить крепость к сдаче. Обложив крепость, Шереметев не мог с ней ничего сделать, т. к. у него не было тяжелых пушек, способных пробить стены. Поэтому фельдмаршал просил прислать «мортиров несколко, чтобы ево [неприятеля. – Б. М.] бомбами выбить» . Из Ямбурга под Копорье пришло подкрепление – три солдатских полка, три мортиры и к ним 110 трехпудовых бомб, но Шереметев просил прислать еще бомб . В следующем письме фельдмаршал подробнее описывал свои затруднения: «Стою я у Копорья, и сего 26 дня майя будем бомбы бросать; а бомб у меня малое число, и естьли от бомб не здадутся, приступать никоими мерами нельзя, кругом ров самородный, и все плита, не таков как про нево сказывали, сам изволишь увидеть. Естьли бы было из чево брешь сделать, тоб свободно было взять, а без брешу не мог я сыскать способу как его взять, и не мал город, чуть что не с Шлюсенбург [Орешек. – Б. М.] в длину, только уже; стены плохи, да нечем разбить» . После победы Шереметев снова подчеркивал значение бомбардирования как основного средства взятия крепости: «Слава Богу!

Музыка твоя, государь, мортиры бомбами хорошо играют, уже шведы горазды танцовать и фортеции свои отдавать; а естьли бы не бомбы, бог знает, чтобы делать, сам изволишь увидеть».

В случае блокирования крепости, бомбардировка также была основным способом склонить гарнизон к сдаче. Так было при блокаде Риги: «точию бомбордированием утесняйте» , – писал Петр Шереметеву. Аналогичным образом осаждали Кексгольм, который Р. В. Брюсу предписывалось «утеснять только бомбардированием, а не формально атаковать, дабы людей даром не тратить» .

Если взятие осажденной крепости представлялось маловероятным, бомбами старались нанести городу максимально возможный ущерб перед тем, как снять осаду. Таким был настрой Б. П. Шереметева под Мариенбургом в августе 1702 г.: «Хотя Бог недопустит взять, и я разорю и выжгу, сколко послужат бомбы» . Но если в тот раз город все же был взят, то четырьмя годами позже, осенью 1706 г., осаду Выборга пришлось снять, и бомбардирование оказалось единственным средством «насолить» неприступному городу.

В редких случаях крепости брали без применения артиллерии вообще, как случилось при штурме русскими войсками Эльбинга в 1710 г. и при внезапном нападении на крепость Митаву в 1705 г.

Французский маршал Бель-Иль так описывал действие бомб на укрепления: «Эти бомбы производят такое разорение, что укрепления становятся практически непригодными для обороны. Они разбивают палисады, тамбуры и редуты в исходящих плацдармах и производят в целом большие разрушения, нежели обычные пушечные выстрелы, – они не только больше и тяжелее ядер, но после того как они отскочат несколько раз, они останавливаются и разрываются» . О том, какой эффект производило бомбардирование на внутренности крепости и насколько опасной была жизнь в осажденном городе, мы можем получить представление из целого ряда русских и шведских документов.

Русские наблюдали, как от брошенных ими в Нотебург каркасов (зажигательных снарядов) в крепости сделался «великий пожар» , и шведы записали, что к ним был брошен огненный шар, от которого загорелось несколько сломанных домов и притом так сильно, что едва могли потушить пожар, грозивший опасностью пороховой башне. Недаром жены офицеров нотебургского гарнизона просили у командующего осадным корпусом Б. П. Шереметева разрешения покинуть осажденный город «ради великого беспокойства от огня и дыму и бедственного состояния, в котором они обретаются».

Комендант Дерпта описывал состояние вверенного ему города под обстрелом: «К 28-му [июня, шв. ст. – Б. М.] у нас было убито восемьдесят солдат и около сотни бюргеров и крестьян, и мы были почти погребены под развалинами домов; это представляло ужасающее зрелище и было особенно плачевно, поскольку у меня не было другого укрытия даже для несчастных раненых… 29-го мы погребали погибших с обеих сторон; однако они бросали бомбы всю ночь. 30-го они выпустили сто семь бомб; но в оставшуюся часть дня большой стрельбы не было. 1-го июля они бросили сто тридцать бомб. 2-го они бросили восемьдесят бомб. 3-го они бросили множество раскаленных ядер, отчего сгорело несколько домов. 4-го, 5-го и 6-го было спокойно» . В последующие дни с 6 по 12 июля, судя по документам Дерптского городского архива, было выпущено 2310 бомб, а по стенам – 9450 пушечных выстрелов; в 73 здания попали бомбы, причинив им значительный ущерб; при этом жертвы среди мирного населения были сравнительно небольшими – 15 убитыми и 17 ранеными .

В Нарве, как могли видеть и слышать осаждающие, от бомбардировки «учинились в городе немалые пожары, меж которыми взорвалась [артиллерийская. – Б. М.] лаборатория неприятелская с превеликим огнем и треском от бомб и гранат в ней лежащих» . «Тогож дня [30 июля] от бомб в Нарве великий пожар учинился, и горело не малое время; також и людей многих взбросало в верх, и прочее смущение от оных в нем чинилось, как то видно из апрош наших» , – добавляет Гизен в своем журнале. Адлерфельд упоминает о том, как одна бомба попала в ящик с 600 гранатами Другие шведские документы рисуют наглядную картину того, что происходило в городе: за два дня до штурма, 7 августа, в Нарву было брошено 496 бомб, одна из которых взорвала склад ручных гранат на бастионе Глория, причем погибли два капрала; другая бомба убила сразу 15 солдат; еще несколько солдат были убиты бомбой ближе к вечеру; в следующие сутки, 8 августа, в город попало еще 1027 бомб.

О начале бомбардировки Выборга Апраксин докладывал Петру 2 апреля 1710 г.: «В городе от бомб наших, сказывают выходцы, домы многие разорены и убрались жить в погребы, а солдаты непрестанно для опасения живут на валу». В другой ведомости, полученной от адмирала, говорилось о том, как гражданское население Выборга из-за страшных бомбардировок было готово покинуть город. Не выдерживали и солдаты – например 14 мая один из них дезертировал со своего поста, после того как его товарищей по караулу раздавило бомбой.

«Оную неприятельскую крепость Выборх начали жестоко бомбардировать и из пушек стрелять; и сперва, когда изо всех пушек и мартиров залпом выпалили, тогда не только что солдатам, которые в городе по караулам были, но и торговым людям, которые с женами и детьми в погребах сидели, великий навело страх и многие домы испортило (которые после сами сказывали, что лучше бы им, оставя все свое имение, из города выти, нежели такой великий страх терпеть, что они и хотели было учинить, однакож комендант их от того удержал)» .

О том, как выглядел Выборг после сдачи, рассказывает датчанин Юль: «Я обошел город и осмотрел его. Разорение, которому он подвергся от пожаров, ядер и бомб, не поддается описанию, большая часть его домов разрушена до основания; прочие же так повреждены, что стали почти необитаемы. При капитуляции в выборгском гарнизоне насчитывалось 1800 здоровых и приблизительно 400 больных и раненых людей» . Рукописный журнал осады Выборга содержит запись о том, что «во всей крепости не было ни на едину сажень целого места, гдеб была равность и невзоравно ямами от бомб; многие улицы завалены были от развалившегося здания и проходу не было» .

Когда в Рижскую крепость впервые за время осады стали падать огненные ядра (нем. Feuer-Kugeln), от которых загорелись многие места в городе, пожары были быстро потушены; но затем «как только неприятель пускал огненное ядро, то вслед за ним тотчас же летела бомба; этим он хотел пугать тушивших огонь, происходивший от огненных ядер».

Наиболее распространенными для бомбардирования города были снаряды разрывного действия – бомбы, а также зажигательного – каркасы и каленые ядра, но встречались и более экзотичные предметы. Так, по Кексгольму стреляли в том числе камнями, а однажды бросили несколько «деревянных бомб, наполненных 6-фн гранатами, которые разрывались в воздухе». Подобными сложносочиненными снарядами изобилуют артиллерийске трактаты XVI–XVIII веков, однако о их фактическом применении в осадах Северной войны сведений мало. Журнал обороны Кексгольма содержит и такую интересную деталь: командант Штерншанц платил своим солдатам за принесенные ими неразорвавшиеся русские бомбы 4 эре, за каркасы – 2 эре и за гранаты – по 1 эре. Одна из бомб попала в пороховой погреб в цитадели – т. е. в сохранившейся до наших дней средневековой крепости Корела – и на воздух взлетели две тонны пороха и множество хранившихся там снарядов .

Тяжелейшие потери осажденным мог доставить не только огонь осаждающих, но и чрезвычайные происшествия. 19 декабря 1709 г. «в осажденном городе Риге случился страшный случай: пороховое хранилище в бастионе крепостной учиненное, в котором 800 бочек пороху спрятано с лазаретом 1200 больных солдатов силою пороху в воздух летало; в той же беде множество бомбардиров и пушкарей купно с 600 солдатов пропало» . Английский офицер на царской службе так описал это происшествие (правда, относя его к 22 января 1710 г.): «Лаборатория, где инженеры готовили фейерверки и наполняли бомбы, случайно загорелась, и, когда огонь добрался до одного из снарядов, тот взорвался, и в одно мгновенье весь дом с прилегающим к нему магазином взлетел на воздух с таким взрывом, который потряс весь город и даже сотряс землю в русском лагере. Там было 800 бочек в магазине, не считая пороха в лаборатории и наполненных бомб; ужас города был неописуем, ни один дом не уцелел и все место выглядело как город в развалинах; в казармах гарнизона рядом с тем местом было потеряно 600 человек, включая охрану бастиона; сам бастион был полностью разрушен, а большой госпиталь, в котором было 1200 больных или раненых солдат, не считая ухаживающих за ними лекарей, был взорван и ни один из них не остался в живых. Так, в общей сложности около 2000 человек было уничтожено, помимо раненных в других частях города». Книга Марсова также сообщает, что «взорвало лабораторию с пороховою казной», но причины взрыва не уточняются, а происшествие датируется 12 декабря . Дополнить сюжет об этом взрыве можно выдержкой из письма некоего А. Малля князю Б. И. Куракину от 21 декабря 1709 г.: «Чтобы удовлетворить хотя сколько-нибудь вашему желанию иметь известия из Риги и из этих мест, я имею честь сообщить вам, что, слава Богу, наши дела идут пока очень хорошо: мы потеряли всего 6 человек за все время блокады нашей этого города. К тому же 14-го числа этого месяца произошло в Риге довольно большое несчастие вследствие взрыва башни, которая не только убила около 1000 человек, но еще несколько сотен и ранила. Наверно еще не известно, кто был причиной взрыва, и произошло ли это вследствие их собственной небрежности, или же взрыв произведен одним из наших пленных. Башня эта находится напротив Коброншанца, возле ворот, называемых Шальтор; взрывом оторван и большой кусок стены» . В дневнике жителя Риги Гельмса содержится ряд впечатляющих подробностей этого происшествия: во-первых, причину так и не установили, как огонь попал в пороховую башню цитадели, было «известно только одному всеведущему Богу»; от взрыва лаборатории «по всему городу летали бомбы, гранаты и ядра, будто их сеяли или шел дождь; прекрасная цитадель была вся разрушена, кроме 2 домов, а также обвалился вал с Двинской стороны, так что через него можно было проехать рядом трем телегам; город был также сильно обезображен, так как в многие дома попало по пяти штук. Самое печальное то, что погибло ужасным образом множество людей; сколько именно, еще неизвестно, но число уже доходит до 1000, и все еще откапывают новых. Одним словом, сегодняшнее несчастие так велико, что если бы неприятель бомбардировал нас целый год, он не мог бы причинить большего вреда. О Господи! Неисповедимы судьбы твои!» .

Немного отвлекаясь от темы, заметим, что эти зловещие описания катастрофы позволяют нам оценить опасность, которой было чревато неправильное хранение порохового запаса в крепости. Из переписки Петра Великого с Меншиковым мы знаем, что подобная опасность грозила новопостроенной Санкт-Петербургской крепости в сентябре 1706 года: «Казармы от половины Микиты Моисеевича [Зотова] болварка едва не до самова Гаврилы Ивановича [Головкина] выгорели, но паки все зделано. Правда, что явною милостию Божиею и заступлением патрона своего сей город спасся, ибо под обеими фасами Гаврила Ивановича более 200 бочек пороху в казармах было, и ежели бы добралось, то чаю, что б едва не вся крепость взлетела; и для чего держали столко лишнева пороху, не знаю, и ныне велел развезть, который за погребами остался». О специфике хранения больших запасов пороха Я. В. Брюс сообщал в инструкции дьяку Приказа артиллерии Д. Е. Екимову в 1704 г.: «Пересмотри порох и всякую бочку перевороти, которые дно и не в низу, то повороти в верх. Потому что тот порох от долгова лежания без переворачивания портится… И чтоб у такового дела были все в лаптях». Последняя мера, по всей видимости, объясняется тем, что металлические подковы сапог или башмаков могли высечь искру, а это было смертельно опасно на пороховом складе.

Возвращаясь к теме разрушений от бомбардировки, упомянем ряд мер, которые могли предприниматься осажденными для минимизации ущерба. Боргсдорф писал, что поражать людей на улицах обстреливаемого города могут не только ядра и бомбы, но и обломки строений, которые эти снаряды сбивают и обрушивают на улицы: «Кюди от деревянных и каменных от домов отбиванных частей, болши сокрушены бывают, нежели от самых неприятелских пушечных ядер» . В этом отношении логичными выглядят действия рижского коменданта, который 5 января 1710 года велел «все кровли отломать… ибо от спадающих черепиц многих людей побито» . Во избежание пожаров, Монтекукколи рекомендовал снять с домов кровли и покрыть крыши песком, землей или навозом . Дерптский магистрат приказал жителям накрыть крыши сырыми воловьими шкурами, снять легковоспламеняющуюся дранку, а торфяные крыши постоянно поливать водой . Схожие противопожарные меры принял комендант Кексгольма – в городе было приказано разобрать деревянные строения и разметать соломенные крыши . Дерптский магистрат также решил убрать с мощеных улиц булыжники и брусчатку, чтобы ядра и бомбы не отскакивали рикошетом от камня и не причиняли лишнего вреда; однако комендант посоветовал не спешить с такой радикальной мерой, как разрушение крыш и мостовых.

Участники Северной войны не оставили записей о том, какое впечатление производил на них обстрел бомбами. Столетием позже, когда русские войска Александра I снова воевали в Финляндии, а системы вооружения принципиально не изменились со времен Петра I, участник русско-шведской войны 1808–1809 гг. Евгений Петрович Назимов наблюдал, как в ходе осады шведского Свеаборга обе стороны обстреливали друг друга: «как только ночь настанет… бомбы, как ихние, так и наши, безпрестанно прогуливаются по воздуху, с предлинными огненными хвостами, что простым глазом ясно было видно, равно как и чугунные шары, расходившиеся одни с другими, что, наконец, соделалось для нас забавою».

Как мы видели, бомбардировка города причиняла значительный материальный ущерб горожанам; поэтому в некоторых случаях осаждающий мог рассчитывать на сделку с осажденным – молчание мортир в обмен на контрибуцию. Существовал специальный термин: «Brand-Schatzung» (нем.), «огненный налог», которым обозначали выплаты, налагаемые на неприятельский город или местность за обещание не сжигать их строения и имущество. Упоминания о такой практике во время Северной войны немногочисленны. Одно из них обнаружил в рукописном «Журнале походов Петра I» Н. Р. Славнитский. Поскольку от бомбардировки жителям Нарвы в 1700 г. «учинилась великая теснота и неудобное пребывание», капитан бомбардирской роты Преображенского полка Гумерт отправил им тайное письмо, требуя 20 000 ефимков, «ежели обещают дать, то он метание бомб… и разрушение града удержит» . Горожане согласились, Гумерт отговорил Петра от бомбардировки, а вскоре перебежал к шведам в крепость. Все эти события, кроме дезертирства Гумерта, не подтверждаются другими источниками, но дают некоторое представление о возможных взаимоотношениях осажденных и осаждающих. Схожий эпизод мы находим в дневнике рижанина Гельмса под 16 ноября 1709 г.: «В половине 9-го неприятель потребовал через барабанщика 20,000 рейхсталеров контрибуции: если наши дадут деньги, то неприятель не будет больше удручать город огнеными бомбами, но будет их пускать пустыми. На что решился наш господин генерал-губернатор – неизвестно, и не было о том объявлено жителям, но, однакоже, знают, что деньги не были выданы. Между тем неприятель на целый день приостановил бомбардирование и усердно работал на своих батареях, так что мы опасались, что скоро начнется более сильное бомбардирование». В русских источниках сведения о такой попытке сделки русского командования с рижским комендантом отсутствуют. В начале войны известен случай вымогательства саксонцами «огненного налога» с селян в окрестностях Дерпта весной 1700 г.; для коменданта крепости это было признаком, что враг скоро уйдет . Тогда же король Август «показал милость» и, поддавшись уговорам голландских и английских купцов и французского посла, не стал бомбардировать Ригу, а только взял с города «знатную сумму денег» . Горожане Эльбинга, опасаясь бомбардировки и штурма со стороны русских войск, в 1710 г. призывали прусского короля вмешаться и не дать русским разорять город, а также отправляли своих депутатов к командующему русским отрядом генералу Ностицу (рассматривался, но был отвергнут, вариант заплатить ему несколько тысяч талеров, чтобы он не причинял городу ущерба) .

Маршал Вобан призывал бросать бомбы только на укрепления города: «На обороны и батареи крепости и в середины бастионов и полумесяцов, то есть в те места где неприятель себе ретранжемент зделать может, а на дворы не бросать: ибо сии будут напрасные выстрелы и ничего ко взятью крепости не способствуют, но токмо как та крепость взята будет, то сами атакующие себе чрез то убыток зделают. Чего ради надобно бомбардирам накрепко приказать, куда им бомбы бросать, а на домы весьма запретить, чтоб ни одной бомбы не бросали» . Боргсдорф также указывал, что чрезмерное разрушение города бомбами нанесет вред интересам новых хозяев крепости, – сохраненное имущество и жизни могли бы достаться победителю, а от значительной смертности в городе вырастал риск эпидемий, опасных и для осаждающего. Впрочем, он признавал бомбардирование легитимным методом утеснения крепости в случае ее отчаянной обороны: «Но аще осадные люди неприятеля летом и зимою, жестоковыйную оборону чинят, тогда город бомбами утеснять подобает, и ничего не жалети, по тому, да бы взятие сумнително, и многоценно небыло». Заметим, что и Вобан, и Боргсдорф советовали ограничивать бомбардирование исходя из материальной выгоды осаждающих, а не из доводов морально-этического характера.

О чрезмерном применении бомбардировок городов русскими войсками пишет и историк инженерного искусства Ф. Ф. Ласковский: «Принимая в соображение цель, с какою производились эти осады, в продолжение Северной войны, нельзя не сознаться, что русским следовало бы, кажется, поболее щадить жителей с их жилищами и не распространять опустошения в покоряемой стране. Очевидно, что к таким жестоким мерам вынуждал русских недостаток других средств, не менее существенных и непосредственно проистекающих из знания инженерного дела». Под целью русских осад Северной войны Ласковский имел в виду присоединение городов к Российскому государству, однако это не всегда было так – по первоначальным договорам часть осажденных крепостей (например, Дерпт и Нарва) после окончания войны должна была перейти союзникам Петра, и поэтому Петр не обязательно был заинтересован во взятии городов с наименьшими разрушениями. Там, где города следовало жалеть, на чашу весов ложились другие соображения, например желательность скорейшего завершения осады.

При том, что авторитетные военные авторы, как мы видели выше, выступали за ограниченное применение бомбардировок, нельзя сказать, что такая точка зрения была общепризнанной. Некоторым образом наоборот – мнение Вобана как раз было реакцией на жестокие бомбардировки городов войсками Людовика XIV в последней четверти XVII века . Бомбардировки были скорее способом выбить из городов контрибуции или подорвать их экономику, нежели эффективным способом решения военных задач (так, сожжение Брюсселя в 1695 г. никак не помогло Людовику снять осаду союзников с Намюра); в Войну за испанское наследство бомбардировки как самостоятельный путь принудить крепость к сдаче применялись союзниками и французами шесть раз, но ни разу не приводили к желаемому результату .