2. Восстание 1682 г

27 апреля 1682 г. московские стрельцы приказа Александра Карандеева «учинились сильны и креста не целовали…» провозглашенному царем Петру I. Стрельцов уговорили присягнуть, но необычайно интересен сам факт подобного неподчинения.

А. Карандеев был заслуженным стрелецким офицером, неплохо проявившим себя еще во время подавления восстания Степана Разина, был ранен в бою под Цивильском. В 1671 г. Карандеев был повышен, ему сохранили прежний чин, но перевели из 16-го приказа в 14-й. В дальнейшем полуголова стал головой этого приказа и хорошо показал себя во 2-м Чигиринском походе. После войны Карандеев получил новое повышение и стал головой уже Стремянного приказа, сменив Я. Лутохина.

Таким образом, присягать Петру отказались не просто стрельцы, а элита элиты, Стремянной приказ. М.Ю. Романов упоминал, что поводом к такому вопиющему неподчинению послужили выкрики из строя, что не годится «меньшому вперед старшего крест целовать». Никогда раньше не бывало, чтобы московские стрельцы брали на себя ответственность решать, что верно, а что нет в вопросах престолонаследия. Факт отказа от присяги Стремянного приказа явился первым сигналом, что в корпусе и в московской части стрелецкого сословия произошли серьезные изменения.

Через два дня, 29 апреля, стрельцы приказов Ивана Полтева (2-й приказ, белые кафтаны), Никифора Колобова (7-й приказ, «серогорячие», т. е. «серы горячей», желтые кафтаны), Александра Карандеева (1-й приказ, Стремянной, черевчатые кафтаны), Владимира Воробина, Григория Титова (13-й приказ, лазоревые кафтаны), Семена Грибоедова, Андрея Дохтурова, Матвея Вешнякова, Павла Глебова, Ивана Нелидова, Родиона Остафьева (17-й приказ, «гвоздишные» кафтаны) и солдаты Второго Выборного полка генерала Матвея Кравкова «били челом Великому Государю в насильствах и в налогах, и во всяких разореньях на полковников и на пятидесятских…». Иными словами, против своих начальников выступили стрельцы 11 приказов – половина корпуса, причем среди недовольных были как «тысячные» приказы первого десятка, да еще во главе со Стремянным, так и «семисотные» приказы второго десятка. Обвинения, которые стрельцы выдвинули в челобитных, подробно перечислены в царских указах об отставке и наказании, например, в указе Семену Грибоедову. Цитату из указа ввиду ее важности следует привести целиком: «Им, стрелцом, налоги и обиды и всякие тесноты чинил… И на их стрелецких землях, которые им отведены под дворы, и на выморочных местех построил загородный огороды и всякие овощные семена на те огороды покупати им велел на зборные денги. И для строения и работы на те свои загородныя огороды жен их и детей посылал работати в неволю и в деревни своих прудов копати, и платин и мельниц делати, и лес чистити, и сена косить, и дров сечь, и к Москве на их стрелецких подводах возить заставливал. И для тех своихъ работ велел покупать им лошеди неволю, бив батоги. И кафтаны цветныея с золотыми нашивками и шапки бархатныя и сапоги жолтыя неволею же делать им велел. А из Государева жалованья вычитал ты у них многия денги и хлеб и теми сборными и остаточными денгами и хлебом корыстовался… И будучи на Государских службах в полкех и в малороссийских городех и в дорогах по тому же чинил им стрелцом всякие тягости и на подводах их возил… запасы…». Патриарх и бояре, назначенные разбирать иски по стрелецким челобитным, стремились как можно скорее утихомирить приказы, поэтому голову Грибоедова и других обвинили во всех указанных преступлениях, лишили чинов и подвергли позорному наказанию – битью кнутом и батогами.

С.М. Соловьев, как указывалось выше, считал стрелецких полковников однозначно виновными в тех обвинениях, которые выдвигали стрельцы. Однако аргументация, подобная вот этой: «Время было такое в конце царствования Феодора, что и полковники могли разнуздаться больше прежнего, и стрельцы могли своевольничать…», совершенно неубедительна.

А. В. Чернов проблематику, связанную с восстанием 1682 г., не рассматривал, т. к. целью его исследования был очерк развития вооруженных сил России XV–XVII вв. и обоснование появления регулярной армии в России в 40-е гг. XVII в., при формировании первых полков «нового строя». Московские стрельцы для него также были анахронизмом, как и все части «старого строя».

Н.И. Павленко писал: «Но на ухудшении положения стрельцов сказалась не столько отмена щедрых подачек, сколько общая обстановка в стране в короткое царствование Федора Алексеевича… Стрельцы превратились для командиров полков в неиссякаемый источник грабежа и насилия: стрелецкие полковники присваивали причитавшееся стрельцам жалованье, уподобляли их крепостным крестьянам, принуждая выполнять не относившиеся к службе работы, подвергали жестоким истязаниям, вымогали взятки и т. д…». Подобное доверие к источнику не выглядит убедительным. Текст указа с обвинениями полковнику Грибоедову нуждается в подробном анализе.

Прежде всего, следует учитывать, что Семен Грибоедов был заслуженным стрелецким офицером, обладал хорошим тактическим глазомером. Именно Грибоедова воевода Г. Г. Ромодановский отправил в осажденный Чигирин с инспекцией. От мнения головы, оборонять или эвакуировать крепость, зависела судьба кампании. Грибоедов сумел разобраться в непростой обстановке внутри крепости, оценил «рвение» Гордона и принял тяжелое, но единственно верное в сложившихся условиях решение рекомендовать воеводе оставить крепость.

В бою голова показал себя хорошим полевым командиром, вполне справлявшимся со своей должностью. Это тем более важно, что для исследователей Грибоедов выступал не как конкретный человек, а как пример злоупотреблений стрелецкого полковника.

Никто не принял во внимание ряд очевидно абсурдных обвинений. Голова Грибоедов никаким образом не мог выгнать в свою деревню на работы стрелецких жен и детей, т. к. семьи стрельцов не являлись личным составом приказов и головам не подчинялись. Грибоедов мог нанять работников из числа стрелецких семей своего приказа, но и только. Заставить стрельцов покупать лошадей было невозможно даже побоями, т. к. те, кому была нужна лошадь в хозяйстве, могли ее купить достаточно свободно, а для перевозки боеприпасов, пушек и продовольствия во время походов стрельцам выдавались казенные «орленые» лошади из дворцовых табунов. Знаменитая цитата про кафтаны, шапки и сапоги вызывала у униформологов немало споров. Думается, стрельцы были недовольны тем, что голова якобы приказал им шить униформу из выданного сукна и других материалов самостоятельно, без оплаты работы из Приказа Оружейной палаты или Царициных мастерских. Дело в том, что московские стрельцы шили свою униформу, но не просто шили из выданных отрезов ткани, а выполняли заказы на пошив, как ремесленники московского посада. В данном случае Грибоедов каким-то образом лишил стрельцов заработка, что и стало одним из обвинений. Также возможен вариант, что Грибоедов просто претворял в жизнь положения голицынской реформы, по которой московские стрельцы лишались «суконного» жалованья и должны были «строить» служилое платье сами, на собственный кошт. Претензия про подводы также не выдерживает критики, т. к. упоминаются «их», т. е. стрельцов, собственные подводы, тогда как весь транспорт в походе был казенным. Удерживать жалованье голова также не мог, т. к. жалованье выдавалось каждому стрельцу лично в руки под роспись, о чем сохранилось множество свидетельств – раздаточные книги денежного и хлебного жалованья московским стрелецким приказам. Возможность присвоить деньги больных или выбылых стрельцов у головы была, но очень слабая, т. к. в московских приказах стрельцы служили поколениями, и за несправедливо обойденного жалованьем могла вступиться родня. Не следует забывать, что в 1679 г. этот офицер получил назначение в один из приказов первой пятерки, а в 1680-м г. была проведена военная реформа В. В. Голицына, по которой стрельцы были лишены жалованья, замененного на земельные наделы. Поэтому обвинения в хищениях жалованья также выглядят надуманно. Практика откупов за караулы и даже за военные походы сложилась задолго до головы Грибоедова. Периодически стрелецкие офицеры злоупотребляли своим положением, например, упомянутые в первой главе настоящей работы Афанасий Левшин или Герасим Козлянинов. Вполне возможно, что Грибоедов принимал откупные деньги от богатых стрельцов своего приказа, не желавших рисковать в походах. Возможно утверждать, что истинной причиной челобитной был земельный спор, «огороды» на стрелецких землях, которые устроил Грибоедов. Ранее, при наличии регулярно выплачиваемого жалованья, государственных привилегий и социальной защиты, стрельцы могли стерпеть такое своевольство своего командира или даже договориться с ним на взаимовыгодных условиях. После реформы Голицына московские стрельцы стали зависеть от своей земли, и утрата каждого клочка могла стать условием выживания. Поэтому действия головы не могли не вызвать такую резкую реакцию.

После удовлетворения исков по челобитным стрельцы совершили ряд совершенно диких в свете их прежней службы поступков. Так, в слободах целую неделю шли расправы над средним и младшим командным звеном. Стрельцы избивали и даже убивали, сбрасывая с раскатов, десятников, пятидесятников, сотников и полуголов, кто отваживался появиться в слободе. Формальной причиной таких действий было якобы стремление рассчитаться с теми, кто присваивал себе стрелецкие деньги, и выправить на них все незаконно присвоенное.

С. М. Соловьев в качестве причины такого падения дисциплины в стрелецких приказах выдвигал интересный тезис о группе заговорщиков, связанных с князем Хованским, который прямо подстрекал стрельцов к неповиновению. «Прежде всего, говорят, обратился к стрельцам Хованский; слова его, как известного боевого воеводы, производили сильное влияние. «Вы сами видите, – говорил Тараруй то одному, то другому из стрельцов, – вы сами видите, в каком вы у бояр тяжком ярме, теперь выбрали бог знает какого царя, увидите, что не только денег и корму не дадут, но и работы тяжкие будете работать, как прежде работали, и дети ваши вечными невольниками у них будут; а что всего хуже, продадут и вас и нас в неволю какому-нибудь чужеземному неприятелю, Москву сгубят и веру православную искоренят». Но не один Хованский делал подобные внушения; Иван Михайлович Милославский, лежа на постели, притворяясь больным, кипятил заговор: к нему по ночам приходили выборные стрельцы – Одинцов, Петров, Чермный и толковали о стрелецких движениях вместе с Толстым, Цыклером, Озеровым…».

Н.И. Павленко не упоминал о таких, с его точки зрения, мало значимых деталях, просто указав, что «по ночам в дом к Милославским приезжали представители стрелецких полков, а от покоев Софьи разъезжали по слободам ее эмиссары, не жалевшие ни вина, ни денег на подкуп стрельцов…». Павленко большее внимание уделял придворным интригам между группировками Милославских и Матвеева-Н-рышкиных. В его работе упомянуты «представители стрелецких полков», но никаких намеков на группу заговорщиков, как у Соловьева, нет. Стрельцы показаны как безликая масса.

М.Ю. Романов следовал за источниками, не заостряя внимания на фактах самоуправства стрельцов в слободах.

Интересно, что за рамками внимания исследователей остался один очевидный факт. Московские стрелецкие приказы были неразрывно связаны внутренней дисциплиной и родственными связями. Все десятники и пятидесятники были не просто назначенными людьми, они занимали свои посты годами. Важно, что на эти должности не назначали, а выбирали. Их дети, зятья, дяди и прочая родня служили в тех же приказах. Поэтому избить или убить десятника или пятидесятника безнаказанно, без того, чтобы вмешалась многочисленная родня, было практически невозможно. Думается, что акции силового воздействия были не массовыми, а точечными, направленными против лиц, заведомо не пользовавшихся популярностью. Косвенно это подтверждает тот факт, что стрельцы, узнав о якобы произошедшем убийстве царя Ивана Алексеевича, выдвинулись к Кремлю «стройством», т. е. соблюдая строй и равнение в походных колоннах, хотя офицеров в строю не было. Организовать четкое движение таких масс людей могли только опытные младшие командиры, опираясь на не менее опытный и привычный к военной службе личный состав.

Хронология и факты восстания 1682 г. известны, тема противоборства Нарышкиных и Милославских является предметом отдельного исследования. В калейдоскопе событий этого конфликта необычайно интересно исследовать именно действия самих стрельцов. Слабость кремлевской администрации, интриги придворных группировок, стремившихся сделать стрельцов своим оружием в борьбе за трон, совпали с настроениями внутри корпуса. Потеря статуса, финансовые проблемы не могли не вызвать волну возмущения. Но стрельцы старались соблюдать государственный порядок, даже поднимаясь на восстание. Так, 15 мая, перед тем, как выдвигаться в Кремль, «пришли розных приказов стрельцы пятидесятники и десятники и рядовые розных приказов стрельцы на Пушечный двор и взяли с собою зелейныя казны целовальника Сидорку Иванова с коробкою насильством, и велели у зелейные казны и у свинцовые и у фетильные казны печати снять, и замки отмыкать, и зелье и свинец и фетиль учели собою имать сколько в которой приказ надобно им зелья и свинцу и фетилю, и о том они давали расписки за сотенными руками порознь…». Восставшие выдали расписки на изъятые боеприпасы вместо того, чтобы просто забрать все необходимое из арсеналов!

15 мая 1682 г. московские стрельцы вошли в Кремль с оружием, не будучи при выполнении служебных обязанностей, что по нормам Соборного Уложения уже классифицировалось как преступление. Стрельцы шли защитить царя. Массовость выступления, а по тревоге были подняты все восемнадцать находившихся тогда в Москве приказов, свидетельствует о том, что стрельцы совершенно искренне хотели защитить царя Ивана от покушения или жестоко отомстить за его смерть. В последовавшей после представления царей расправе над Нарышкиными, так же как и в расправах последовавших дней, традиционно обвиняют всех стрельцов. При этом никто не задался вопросом, сколько людей могло поместиться во дворе царского терема перед крыльцом? В восемнадцати приказах было не менее десяти тысяч человек, даже с учетом всех погрешностей при подсчете. Исследователи слепо доверяли данным датского посланника, согласно которым стрельцы в последующие дни искали и убивали в городе сторонников Нарышкиных. Чтобы представить толпу в десять тысяч человек, скопом гоняющуюся за своими жертвами по узким московским улицам, надо было иметь очень развитое воображение. Возможно, что расправу на царском крыльце и все последующие убийства совершила небольшая группа зачинщиков выступления, связанных с группировкой Милославских или князем Хованским.

Личный состав московского стрелецкого корпуса решал свою судьбу во время политической игры боярских кланов и действий упомянутой группы. Стрельцы стремились, как это ни удивительно в свете обвинений в бунте и погромах, поддерживать порядок в городе, задерживать и казнить мародеров, причем как посадских, так и стрельцов.

Стрельцы выступали за свое новое место в новом мире. Впервые за весь XVII в. московские стрелецкие приказы выдвинули политические требования и выступали не столько от своего имени, сколько от имени своего сословия, точнее, своей касты внутри этого сословия. В этой связи необычайно интересна челобитная московских стрельцов от 6 июня 1682 г. В ней стрельцы позиционируют себя делегатами именно сословия, для которого придумывают совершенно новое определение: «надворная пехота». Так, в начале документа они все еще стрельцы: «…бьют челом холопи Ваши пятидесятники и десятники и рядовые московских стрельцов приказов стрельцы, и урядники и рядовые салдаты всех полков, и пушкари, и затинщики, и гости, и гостиных разных сотен, и кодашевцы, и дворцовые, и Конюшенной слободы, и сироты Ваши посадские люди, и холопи Ваши ямщики всех слобод…». Все перечисленные сословные группы так или иначе были связаны с московскими стрельцами, которые составляли почти половину московского посада. Интересно, что в челобитной перечислены самые привилегированные части московского посада, не платившие налогов, купцы и Выборные солдаты. Новое наименование «надворная пехота» объединило собственно полевые части – приказы московских стрельцов и стрелецкие семьи, родню, свойственников, словом, всех тех, кто не имел отношения к службе, но по рождению относился к стрелецкому сословию, точнее, к его московской части. Об этом говорит и интересная оговорка.

Сам факт восстания именно московских стрельцов против царя уничтожил базовый критерий их боеспособности – верность присяге при любых обстоятельствах. Стрельцы подняли руку на то, что всегда защищали от любых врагов, на царскую власть. Они пусть и по призыву защитить царя, но без приказа, без командиров пришли в Кремль с оружием и заставили царей подчиниться своей воле. Более того, именно стрельцы устроили кровопролитие. В драке с боярином Матвеевым кто-то из зачинщиков не постеснялся малолетнего царя Петра,

которого просто отшвырнули от боярина сильным пинком. Никогда ранее стрельцы не выступали против царя. Это стало возможным благодаря реформе Голицына, уничтожившей тандем «царь – стрельцы» и заменившей его на тандем «стрельцы – земля». Не случайно в своей челобитной московские стрельцы особенно настаивали на индульгенциях для себя, подчеркивали свою верность: «Ныне мы бьем челом и просим у Вас, Великих Государей… чтобы за наши многия службишки и за верность пожаловали Великие Государи, указали среди своего Московского государства учинить в Китае городе на Красной площади столб и тех побитых злолихоиметелев, хто за что побит, на том столбе имяна подписать, чтоб впредь иные… кто бы нас поносными словами словами и бунтовщиками, и изменниками не называли бы и без вашего государского имянного указу и бес подлинного розыска нас, холопей Ваших, всяких чинов людей никово бы в ссылки напрасно не ссылали и безвинно кнутом и батогами не били и не казнили…». Стрельцы, выступая от имени своего сословия, требовали, чтобы их действия были оправданы самой властью, и всячески подчеркивали свою «верность». Столб, своего рода памятник произошедших событий, о котором просили стрельцы, был своего рода гарантией соблюдения властью требований челобитной. Для России XVII в. такой способ увековечивания памяти чего-либо был довольно экзотическим, в случае сохранения памяти обычно на памятном месте ставили церковь в честь того святого, в день памяти которого случилось событие. Но мир изменился, и стрельцы требовали твердых гарантий в этом новом мире. И столб-памятник должен был быть зримым и понятным каждому знаком таких гарантий. Интересно, что после подавления последнего стрелецкого восстания 1698 г. по приказу Петра I также были возведены столбы, украшенные медными плитами с текстом «вины» стрельцов и отрубленными головами, насаженными на железные штыри. 6 июня 1682 г. цари Петр и Иван подтвердили в своей «Жалованной грамоте» все, о чем просили стрельцы в челобитной. Более того, в тексте грамоты стрельцы уже официально были названы «надворной пехотой». О таком переименовании была сделана соответствующая запись в Разрядном приказе 28 июня 1682 г.

В ходе восстания 1682 г. была сделана попытка возродить «старую» веру. Вероучители раскольников во главе с Никитой Пустосвятом едва не преуспели в этом начинании, пользуясь поддержкой князя Хованского и стрельцов. Общеизвестно, что в результате противостояния официальной Церкви и раскольников последние потерпели поражение, а сам Пустосвят был казнен. Не вдаваясь в подробности придворных интриг Хованского против Милославских и царевны Софьи, крайне важно установить, почему стрельцы («надворная пехота») не пошли за раскольниками, а поддержали государственную власть – Софью и патриарха Иоакима.

С. М. Соловьев отмечал, что «далеко не все приказы были согласны в том, что надобно постоять за старую веру… «Зачем нам руки прикладывать? Мы отвечать против челобитной не умеем; а если руки приложим, то и ответ должны будем давать против патриарха и архиереев; старцы сумеют ли против такого собора отвечать? Они намутят тут да и уйдут. Все это дело не наше, а патриаршее; мы и без рукоприкладства рады тут быть, стоять за православную веру и смотреть правду, а по-старому не дадим жечь и мучить»…». Главной причиной, по которой стрельцы встали на сторону Софьи в споре с раскольниками, Соловьев считал угрозу царевны покинуть Москву вместе с обоими царями и патриархом: «Не променяйте нас и все Российское государство на шестерых чернецов, не дайте в поругание святейшего патриарха и всего освященного собора!» – говорила Софья выборным, и те отвечали ей: «Нам до старой веры дела нет, это дело св. патриарха и всего освященного собора». Выборные были щедро награждены и угощены за такие умные речи; рядовые стрельцы побуянили, но не могли устоять перед царским погребом, когда выставили на десять человек по ушату: принесли заручные, что вперед не будут вступаться за старую веру, а раскольников начали бить, крича: «Вы, бунтовщики, возмутили всем царством!».

Н. И. Павленко никак не комментировал факты, связанные с попыткой раскольников дать «бой» патриарху, всей Церкви и царевне Софье, и никак не отметил роль стрельцов в этих событиях.

М. Ю. Романов считал, что Софья перетянула стрельцов на свою сторону за счет щедрой выдачи хмельного: «Началась раздача пития: на каждый десяток по ушату простого и «поддельного» пива, а также по мере меда. Стрельцы, солдаты и пушкари «и думать перестали» о прежних своих замыслах, «да побежали всякой десяток с своим ушатом, да перепилися пьяны». Таким образом, за три дня «перебрали» все полки. Пьяные стрельцы стали кричать раскольникам: «Вы де бунтовщики и возмутили всем царством» и принесли царевне Софье свои «повиные», а самых видных расколоучителей взяли под стражу…».

Простой подсчет показывает, что один ушат составлял два ведра, т. е. 22–24 литра жидкости. Ведро, соответственно, вмещало 12 литров. Мера составляла 26 литров. При выдаче 24 литров простого или крепленого пива и 26 литров меда на десятню, каждому стрельцу доставалось почти два с половиной литра пива и два с половиной литра меда. При примерном пересчете крепости напитков можно предполагать, что каждый стрелец получил чуть больше пол-литра водки. Общее количество выданных напитков можно подсчитать как 50–52 бочки по сорок ведер каждая.

Ранее, при царе Алексее Михайловиче, стрельцов награждали алкоголем в схожих количествах. В 1676 г. 26 августа «московским стрелцом Микифорова приказу Колобова, Ларионова приказу Лопухина, Дмитреева приказу Лаговчина Офанасию Григорьеву с товарыши сорока шти человеком и тем велено Государева жалованья за пушечную стрельбу вместо погреба ведро вина…». Иными словами, за пушечную стрельбу каждому из сорока шести стрельцов-пушкарей досталось примерно двести грамм «вина», т. е. водки. Интересно, что водка, входившая в состав продуктов походного пайка московских стрельцов, выдавалась в значительно меньших объемах. Например, в 1676 г. для похода из Москвы в Киев «московским стрельцам стольников и полковников Микифорова приказу Колобова да Ларионова приказу Лопухина да Митреева приказу Лаговчина Государева жалованья велено дать вместо погреба вина двадцать семь ведер с четью…», что составляло 327 литров водки. В трех упомянутых приказах на момент выдачи продуктов состояло 2139 человек, на одного стрельца приходилось чуть больше 150 грамм водки на все время похода.

Следует отметить, что алкоголь для московских стрельцов был вполне доступен и без пожалований. В Москве действовали «питейные дворы» и прочие места досуга, по домам варили брагу и ставили мед. За «курение вина» следовало платить пошлину всем, кроме церкви и дворян.

Таким образом, каждый стрелец получил примерно пять литров пива и меда (т. е. по крепости – чуть больше 500 грамм водки). Думается, что говорить о том, что приказы «перепились пьяны» и в результате массового загула разогнали раскольников, несколько некорректно.

Наиболее вероятную причину, по которой стрельцы поддержали царевну и патриарха в конфликте с раскольниками, наметил, но не стал выделять С.М. Соловьев. 5 июля 1682 г., во время прений в Грановитой палате, в ответ на выпад одного из расколоучителей Софья со слезами на глазах «…начала говорить: «Если Арсений и Никон патриарх еретики, то и отец наш и брат такие же еретики стали; выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон». С этими словами царевна отошла от своего места и стала поодаль. Хованский, бояре все и выборные расплакались: «Зачем царям-государям из царства вон идти, мы рады за них головы свои положить». Раздались и другие речи между стрельцами: «Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет»…». Слова раскольников о том, что царь Алексей Михайлович был еретик, не просто переворачивали стрелецкий мир с ног на голову, они разрывали его в клочья. Если стрельцы не слишком признавали право Софьи править от имени Государей, о чем как раз свидетельствует резкий выпад с предложением уйти в монастырь, то признание Алексея Михайловича еретиком было равнозначно признанию еретиками и врагами Веры и Государя самих себя. В 1682 г. личный состав московских приказов в подавляющем большинстве состоял из участников подавления восстания Степана Разина, русско-турецкой войны 1672-82 гг. и Чигиринских походов. Наряду с ними продолжали нести службу и ветераны последнего этапа Тринадцатилетней войны. Не следует игнорировать то обстоятельство, что поколение московских стрельцов, служившее в конце 70-х гг. – начале 80-х гг. XVII в., выросло на рассказах своих отцов и дедов, прошедших первые этапы Тринадцатилетней войны и русско-шведскую войну 1656–1658 гг. Все это время прошло под знаком абсолютной верности московских стрельцов Алексею Михайловичу. Царевна жалобно пригрозила «уйти из Москвы», демонстрируя нежелание жить и править там, где бесчестят память ее отца и брата. Столица и Государство без Государя были для стрельцов совершенно немыслимы. Старая вера, которую считали вариантом решения всех проблем, оказалась отрицанием самой сущности московских стрельцов, их связи с царем. После указа об удовлетворении стрелецкой челобитной они рассматривали себя как неотъемлемую часть государства, невозможную без Государя и без Службы. Раскольники же предлагали анафемствовать все, что составляло самую суть стрельцов. Старообрядческие лидеры, «твердые адаманты», были для стрельцов чужаками. А царевна была дочерью своего отца. Мудрая Софья еще больше подчеркнула это обстоятельство пожалованием «погреба», как это практиковалось во времена Алексея Михайловича. Ключевым в этом пожаловании был не алкоголь, а сам факт пожалования, демонстрация щедрости и, самое главное, преемственности царской власти. Стрельцы поддержали царевну, т. к. они просто не могли поступить иначе.

После ликвидации Софьей князя И. А. Хованского тон стрельцов разительно поменялся. В челобитной Стремянного приказа Н. Д. Глебова нет ни слова ни о каких гарантиях, столбе, почетном наименовании и т. п.: «…и Вас, Великих Государей, на гнев привели, и в винах наших волны Вы, Великие Государи, Цари, смилуйтеся!». «Точка фокуса» всего восстания, князь И. А. Хованский, был объявлен изменником и казнен вместе с сыном. Таким жестоким наказаниям представители высшей знати не подвергались со времен окончания Смоленской войны, когда были казнены воевода М. Шеин и окольничий А. Измайлов с сыном. Группа стрельцов-раскольников осталась без руководства и без покровителя. Основная масса московских стрельцов не поддерживала этих радикалов. Во главе Государства снова встал Государь, даже два, которым стрельцы должны были служить. Думается, что покаянный тон челобитной можно объяснить именно так. Доводы о том, что стрельцы якобы испугались дворянской конницы или других сил, не выдерживают критики. В руках московских приказов, отлично вооруженных и оснащенных артиллерией, был Кремль – неприступная крепость – и вся Москва. Никакая дворянская конница или солдаты не могли противостоять десятитысячному контингенту, если бы он решил драться насмерть на московских улицах.

В первой декаде октября 1682 г. цари Петр и Иван дали новую «Жалованную грамоту» стрельцам и солдатам Выборного полка Р. Жданова, в которой простили все вины бунтовавших частей. Казалось бы, прошлое, уничтоженное реформой Голицына, вернулось. Но в тексте грамоты стрелецкие приказы названы «полками надворной пехоты». 28 октября стрельцы полка Л. Ермолова били челом о снесении столба-памятника. Свою часть стрельцы не назвали полком «надворной пехоты», в тексте этой челобитной везде просто «полк». Но запись в Разрядном приказе об этой челобитной по-прежнему называет стрельцов «надворной пехотой». Прежнее наименование «стрельцы» было возвращено царским указом только 17 декабря 1682 г. Но в указе четко выделено: «…а стрелецкие приказы, в которых живут стрельцы, писать и называть полками для того: наперед сего писали их и называли стрелецкими приказами потому, что у тех приказов были головы, а ныне во всех стрелецких полкех велено быть полковником…». Указ низводил московский стрелецкий корпус до положения обычных городовых стрельцов. Стрельцы потеряли статус элиты, но восприняли это как наказание за «шатости».

Были отменены положения голицынской реформы, касающиеся стрелецкой земли, стрельцам возвратили жалованье и привилегии, но закрепили единую для солдат и стрельцов систему званий и полковую организацию.

Процесс синтеза московских стрельцов и солдат «нового строя» не останавливался, но, в результате неудачных действий В. В. Голицына, принял иную форму: после восстания 1682 г. стрельцы были сведены до уровня солдат, а не солдаты возвышены до уровня стрельцов. Это возвышение, т. е. реорганизация солдат и предоставление им части стрелецких привилегий (повышенное жалованье, цветная униформа и т. д.) было осуществлено Петром I накануне и во время Северной войны в ходе военной реформы.