4. Московские стрельцы в обороне Чигирина в 1678 г. и 2-м Чигиринском походе армии Г. Г. Ромодановского

Одним из наиважнейших источников, содержащих информацию о фактах второй обороны Чигирина, является неоднократно цитированный выше «Дневник» полковника П. Гордона. Немаловажно, что часть этого документа, рассказывающая о второй Чигиринской кампании, значительно отличается от повествования о первой обороне города. В первом случае Гордон писал на основе чужого рассказа, не будучи очевидцем. По всей вероятности, черновой вариант этой части «Дневника» хранился в доме полковника в Москве. Но во второй кампании Гордон был одним из старших офицеров гарнизона, позднее – комендантом крепости, т. е. самым прямым и непосредственным участником. Интересно, что эта часть «Дневника» была создана Гордоном позже осады, в которой он «лишился всякого имущества», и также составлена из двух частей, рассказа об обороне крепости и данных о действиях армии князя Ф. Ромодановского и гетмана И. Самойловича. Об обороне Гордон писал как очевидец, а рассказ о боях полевой армии составил из чужих воспоминаний и донесений. На рубеже 80-х гг. XVII в. Гордон объединил вторую часть с первой и значительно отредактировал получившийся вариант с учетом сложной политической обстановки в столице. Очевидно, генерал хотел, чтобы при любой власти, будь то Петр или Софья, его репутация и заслуги были бы учтены и не забыты. Кроме того, Гордон не входил в число друзей и сторонников убитого восставшими стрельцами Г. Ромодановского, поэтому дневниковые записи содержат очень много негативных и даже язвительных оценок действий воеводы. Также работа изобилует критикой русского гарнизона Чигирина и постоянным подчеркиванием заслуг, мнимых и реальных, самого Гордона. Таким образом, вторая часть «Дневника» П. Гордона является источником информации, к которому следует подходить крайне внимательно, особенно к оценочным суждениям автора, даваемым им характеристикам.

Весной 1678 г. командование начало переброску московских стрелецких приказов в Чигирин. Высокий статус московских стрелецких приказов подчеркивал важность удержания Чигирина для Российского государства. Уже 17 марта в крепость прибыл окольничий Иван Иванович Ржевский, назначенный новым воеводой. Ржевский приехал в Чигирин в сопровождении приказа московских стрельцов, передислоцированного из Киева: «18 февраля написал к окольничему Ивану Ивановичу Ржевскому, коему предстояло выступить с полком стрельцов из Киева в Чигирин, дабы принять там главную команду, уведомив его, что я с полком готов, выступаю… Сего же дня два приказа стрельцов, назначенных в Чигирин, пришли в Севск, в одном из них было около 500, в другом 450 человек…». В данном случае интересно, что совпала практика сопровождения крупного военачальника приказом московских стрельцов, что являлось показателем его знатности и значимости его полномочий, и факт переброски дополнительных сил для усиления Чигиринского гарнизона. К концу 70-х гг. XVII в. практика сопровождения московскими стрельцами военачальника говорила о его не просто высоких, но высочайших полномочиях, данных царем, показывала исключительную важность и авторитет старшего офицера. Очевидно, въезд нового коменданта в Чигирин во главе приказа московских стрельцов должен был показать как русскому гарнизону, так и казакам, насколько важен этот город для России. «Февраля 19… около полудня явился третий приказ стрельцов, в коем было 600 человек…».

Таким образом, уже в середине февраля из Севска и из Киева в Чигирин были направлены три приказа московских стрельцов. Численность – не более пятисот человек в приказе – позволяет считать, что командование направляло в гарнизон крепости именно «пятисотые» приказы «второго десятка», привычные к несению гарнизонной службы на «украинах» и внутри страны. Предыдущий опыт 1677 г. показал, что в обороне «пятисотые» приказы вполне эффективны. «Тысячные» и «семисотые» приказы «первого десятка» как наиболее обстрелянные и боевые командование, по всей видимости, предполагало использовать в рядах полевой армии воеводы Г. Г. Ромодановского.

Помимо трех приказов, направленных в Чигирин в середине февраля, еще три приказа получили такое же назначение в конце месяца: «Я (Гордон. – А.П.) получил грамоту от его величества с указом, что если я еще не ушел из Севска, то должен дождаться трех приказов или полков, высланных из Москвы в Чигирин, а если выступил оттуда, то ждать там, где застанет меня сей указ…». Гордон встретил приказы уже 12 марта, после чего они вместе «выступили, каждый полк в отдельном плотном вагенбурге…». Возможно, подобная мера предосторожности предпринималась с целью уберечь личный состав от внезапного нападения крымских, ногайских или буджакских татар. Командование уже располагало информацией, что османская армия готовится к новому походу на Украину. Разведывательные рейды татарских чамбулов с целью сбора информации и захвата пленников-«языков», таким образом, были вполне ожидаемы, и меры предосторожности, принятые стрелецкими приказами и полками Гордона, вполне закономерны. Хотя нельзя не отметить, что передвижение в таком боевом порядке сильно замедляет общий темп и ведет к потере времени. Поэтому вполне правомерно заключить, что Гордон перестраховывался.

В конце июня в Чиригин подошли дополнительные силы: «28 июня. Бояре прислали 600 стрельцов под командой полуголовы, или подполковника, 400 человек из выборных пехотных полков под командой майора и 500 белгородских солдат под командой двух капитанов…».

В то же время в перечне частей, составлявших гарнизон Чигирина, Гордон называет только четыре московских стрелецких приказа: «Стрельцы: полковника Давыда Баранчеева полк – 584 человека, полковника Бориса Корсакова полк – 896 человек, полковника Микифора Коптева полк – 487 человек, полковника Ивана Нелидова полк— 624 человека…». Ранее Гордон указывает на по меньшей мере восемь приказов, направленных в Чигирин с февраля по июнь 1678 г. Возможно, Гордон допустил ошибку, называя каждое из виденных им стрелецких подразделений приказом. Вполне возможно, что приказы подходили в город, разделенные на части, например, тысячный приказ Корсакова. Кроме того, немаловажно, что многие данные Гордон восстанавливал по памяти и по рассказам своих соратников значительно позднее Чигиринских событий. Интересно, что уже с этого фрагмента Гордон постоянно подчеркивал недостаточность численности гарнизона, хотя во время осады Чигирина в 1677 г. гарнизон был еще меньше.

Василий Григорьевич Баранчеев по прозвищу «Давыд» возглавил приказ, которым командовал в Чигирине в 1678 г., в промежуток между 1671 г. и 1674 г. В Разрядах на 1674 г. приказ Баранчеева упомянут под 14-м номером. Эрик Пальмквист указывал, что этот приказ носил вишневые кафтаны с зеленым подбоем. Ранее этим приказом, по Белокуровскому списку, командовал Григорий Остафьев. М.Ю. Романов полагал, что В. Баранчеев сменил не Григория Остафьева, а Юрия Петровича Лутохина, в 1672-73 гг. ставшего командиром Стремянного приказа (сменив на этой должности престарелого Я. Соловцова). Однако Романов не принял во внимание данные Разрядов, особенно номер приказа, определявший место подразделения во внутренней иерархии московского стрелецкого корпуса и соблюдавшийся весьма строго.

Приказ Г. Остафьева принял участие в подавлении восстания Степана Разина, причем входил в войсковую группу воеводы Долгорукого и активно участвовал в антипартизанских действиях против восставших в среднем Поволжье. Таким образом, личный состав приказа был закален в полевых боях с разницами, при этом как приказ «второго десятка» он был подготовлен и для гарнизонной службы.

П. Гордон в своем дневнике неоднократно подчеркивал, что московские стрельцы Чигиринского гарнизона неоднократно проявляли «леность и небрежение», а также трусость и часто впадали в панику. Поскольку такие обвинения достаточно часты, ситуация заслуживает более подробного рассмотрения. Ежедневные обстрелы крепости турецкой артиллерией, потери, болезни не могли не воздействовать на моральный уровень гарнизона. Но невыполнение распоряжений командования, упомянутые «леность и небрежение» могли стоить жизни всем обороняющимся. Гордон писал: «Июля 12. Этой ночью турки изумительно продвинулись со своими траншеями, особенно к крайней точке нашего контрэскарпа напротив среднего болверка и в левую сторону: леность и небрежение стрельцов на этих участках дали тем большую выгоду и возможность к тому…». Как указывалось выше, Гордон восстанавливал свой дневник уже в 80-е гг. XVII в., после восстания 1682 г. В это время многие из титулованных ветеранов Чигиринских походов были уже в могиле, как погибший во время восстания 1682 г. князь Г. Ромодановский, а те, кто был жив и здоров, стремились сделать верную ставку в политической игре между кланами Нарышкиных и Милославских. Гордон, изначально поставивший на Милославских (что объясняет его негативную позицию по отношению к Ромодановскому), перешел на сторону Нарышкиных, точнее, молодого царя Петра. Соответственно, полковник, а позднее – генерал, создал себе оправдательный документ, показывающий его героизм в Чигиринской эпопее. Именно «создал», а не «воссоздал», т. к. Гордон не упоминал свой дневник среди вещей, которые успел вынести из крепости. Судя по его словам, кроме шпаги, у него ничего не осталось: «Я лишился двух слуг, лошадей, доспехов, одежды, денег и всего, что имел при себе…». Более того, при анализе вышеприведенной цитаты возникает много вопросов непосредственно к самому Гордону, который был не просто командиром пехотного стрелецкого и драгунского полков, но и генерал-инженером крепости. Почему на опасный участок не был нацелен огонь крепостных батарей? Почему старшие офицеры, прежде всего сам Гордон, не зафиксировали ранее точку продвижения турок и не мобилизовали силы приказов, ответственных за участок обороны, для ликвидации турецких апрошей? Как была организована караульная служба на данном участке обороны? Во время первой обороны Чигирина куда как меньшим числом воинов подобные действия турок не вызывали проблем у русских ратников и их командиров, отвечавших на продвижение траншей и бомбардировки крепости частыми вылазками и контрбатарейной стрельбой крепостной артиллерии. Гордон не дал ответов на эти вопросы, предпочитая упреки и обвинения в адрес гарнизона, в частности, московских стрельцов. Если учесть, что в это время Гордон являлся де-факто комендантом Чигиринского гарнизона, то вполне возможно, бравый шотландец таким образом пытался выгородить себя и оправдать собственные промахи. Так поступал не он один. Как известно, на воеводу Ромодановского после Чигиринской кампании обрушился настоящий шквал обвинений и исков. Как указывалось выше, Гордон тоже не относился к числу сторонников Ромодановского.

Командование оценило опасность факта продвижения турецких траншей к укреплениям города и постановило совершить вылазку силами московских стрелецких приказов и украинских казаков: «3000 человек с казаками было отряжено на вылазку из разных мест. Около 3 часов пополудни они пошли в наступление, добрались до траншей и после упорного противодействия ворвались туда. Учинив избиение, они взяли два знамени… Высыпав из своих траншей на краю холма, турки вынудили наших солдат поскорее отступить, с потерей двух стрелецких капитанов, 11 солдат (павшими) и 27 ранеными…». Таким образом, удачная вылазка позволила приостановить продвижение турецких траншей. Судя по трофеям – двум знаменам, в ходе вылазки были разгромлены, а возможно, и уничтожены две роты турецких пехотинцев. При этом безвозвратные потери составили всего 12 человек. Крайне трудно согласиться с упреками Гордона в адрес московских стрельцов и намеками на конфликт и недоверие между русскими и казаками Чигиринского гарнизона.

Тактика борьбы с вражескими траншеями посредством вылазок ударных отрядов гарнизона успешно оправдала себя во время первой Чигиринской кампании. Причем лучше всего в вылазках показали себя как раз московские стрельцы. В составе гарнизона находились приказы Василия «Давыда» Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова. И это притом, что в гарнизоне не было приказов «первой десятки»! Приказ Баранчеева обозначен в Разрядах как четырнадцатый, номера других установить до настоящего времени не удалось. Однако Гордон решился на вылазку довольно поздно, дав противнику приблизиться к укреплениям Чигирина.

Гордон писал, что 27 июля 1678 г. «около полудня пятнадцать или двадцать пятидесятников, или стрелецких сержантов, не без подстрекательства от своих полковников, пришли ко мне и почти повелительно объявили, что посланы общиною стрельцов, дабы представить мне великий урон людей Его Величества и еще большую опасность и ущерб, ожидаемый в любой миг, если (турки) посредством мины или приступа возьмут край ската, подорванный ими. Меня ревностно убеждали оставить оный, но я вежливо отправил (стрельцов) к губернатору и их полковникам…». Сама ситуация, когда группа московских стрелецких пятидесятников пришла к солдатскому полковнику просить о чем-либо, в т. ч. и о разрешении оставить опасную позицию, является абсурдной. Московские стрелецкие приказы держались на жестком единоначалии, никакой «общины стрельцов» и прочих изысков демократии в этих частях никогда не было и не могло быть. Возможно, Гордон писал эту фразу с учетом стрелецкого бунта 1682 г., знаменитой «Хованщины». Применительно к 1678 г. данный «факт», если он вообще имел место быть, может говорить лишь об уровне тактического глазомера младших стрелецких командиров, разбиравшихся в действиях своих и противника куда лучше «полковника и инженера».

Гордон вообще не жалел усилий, стараясь выставить московских стрельцов, оборонявших Чигирин в 1678 г., в крайне неприглядном свете. Иногда он увлекался и проговаривался: «Итак, понимая, что оный (бруствер) едва ли возможно оборонять дольше, и не желая, чтобы оный скончался у меня на руках, я с восходом солнца настаивал на смене, но не мог сего добиться от русских полковников. Они уверяли, что я должен удерживать оный еще один день и ночь. Однако после долгих препирательств губернатор решил в мою пользу и велел меня сменить. Около 9 часов я был сменен, а в 10 турки приступили к тому месту, главными силами загнали стрельцов в ретрашементы, немедля сровняли бруствер и снова ретировались в свои норы…». Иными словами, Гордон допустил ошибку в создании оборонительных сооружений, и, предчувствуя поражение, сделал все, чтобы покинуть место боя и цинично об этом написал, забыв о том, что именно эту позицию его якобы уговаривали оставить загадочные представители стрелецкой «общины», а он никак не соглашался. Расплачиваться за промахи полковника пришлось оборонявшим позицию московским стрельцам, которые отступили ввиду невозможности выполнения задачи. На первый взгляд стрельцы в данном случае не проявили стойкости, т. е. не показали своего соответствия одному из самых важных критериев своей боеспособности, но это не так. Стойкость в данном случае явилась бы бессмысленной гибелью воинов, чего стрелецкие командиры сумели избежать.

Крайне интересны замечания Гордона о вылазках гарнизона против турок. Например, «однако никто не желал подвергаться опасности ввиду близости (нашей) армии, так что турки без помех, спокойно укрепили свои позиции на бреши, и без больших потерь выбить их оттуда стало трудно. Однако я применил все средства, дабы убедить (солдат) что-то предпринять и посулил добровольцам свободу от всевозможных обязанностей и за каждый мешок с шерстью по 6 пенсов, а с землей – по 3 пенса, и вдоволь водки в придачу». Что же могло произойти со времени первой осады, когда все вылазки, контрбатарейная и контрподкопная, минная война велись силами гарнизона, не в последнюю очередь, московскими стрельцами, без всяких денежных и винных подачек и уж тем более без освобождений от «всевозможных обязанностей». Скорее всего, Гордон, постоянно убеждавший читателя его «Дневника» в том, что его уважали все офицеры и попросили быть командующим силами гарнизона после гибели коменданта окольничего Ржевского, сильно лукавил. Гарнизон не доверял своему новому начальнику, который уже не раз доказал как личную храбрость, так и незнание и неумение вести осадную войну. Гордон же боялся брать на себя ответственность и предпочитал по любым вопросам собирать военный совет, чтобы заручиться поддержкой большинства старших офицеров.

В первых числах августа войска воеводы Ромодановского и гетмана Самойловича подошли к осажденному Чигирину. Турецкий главнокомандующий паша Кара-Мустафа Кепрюлю попытался не допустить русские войска к городу. В случае установления твердой связи между гарнизоном и полевой армией осада города, и без того чрезвычайно тяжелая для османских войск, была бы совершенно бессмысленной.

3 августа 1678 г. произошла одна из самых важных битв этой кампании – сражение за Стрельникову гору. Гордон не был очевидцем этой битвы, но включил в свой дневник данные из официальных документов и рассказов сослуживцев: «Августа, 3… Русские, изготовясь, пошли вперед. Генерал-лейтенант Аггей Алексеевич Шепелев и генерал-майор Матвей Осипович Кровков с выборными пехотными полками, имея пять или шесть тысяч человек, составили правое крыло, в резерве справа был генерал Змеев со своей дивизией конницы и пехоты, состоящей примерно из десяти тысяч человек. В центре было девять приказов стрельцов – около пяти тысяч шестиста человек, в резерве у коих московские дворяне и сотенные, или мелкие сельские дворяне, и несколько полков конницы – всего около пятнадцати тысяч человек. На левом крыле и в резерве расположились своим путаным строем казаки, в этой путанице, однако, каждый полк имел свою собственную позицию. Белгородские и севские полки (шли) слева отдельным корпусом». Восемь из девяти упомянутых Гордоном московских стрелецких приказов, составивших центр боевого порядка русской армии, находились в ведении Белгородского полка, т. е. были в непосредственном подчинении воеводы Ромодановского. Это были приказы Семена Грибоедова, Григория Титова, Якова Лутохина, Александра Карандеева, Никифора Борисова, Александра Танеева, Никифора Колобова и Афанасия Спешнева. Девятым был белгородский приказ Кондратия Крома, имевший права и привилегии московского. Это были опытные, отлично подготовленные воины. Приказ Якова Лутохина (до нач. 70-х гг. – Василия Пушечникова), был одним из самых заслуженных и боевых в корпусе московских стрельцов. Его служба началась в 1655 г. во время похода на Ригу. Приказ участвовал в русско-польской войне, в боях с разницами практически с первых дней восстания. Стрельцы Пушечникова понесли тяжелые потери в Царицынской трагедии, сражались под Симбирском и вели контрпартизанскую войну на средней Волге. Приказ Никифора Колобова был сформирован в нач. 70-х гг. из полка солдат «нового строя», в командование которого входил и П. Гордон. Приказы Карандеева и Грибоедова вообще относились к первой пятерке. Приказ Грибоедова ранее, в 1672 г., участвовал в походе под Азов, а в 1677 г. входил в состав полевой армии Ромодановского. Из списка боевых приказов первой десятки выбивался только тринадцатый приказ Григория Титова, но, как показала битва, он оказался достоин своих славных товарищей.

«В таком порядке они наступали, перед каждым пехотным полком везли пехотные орудия и рогатки. Когда они достигли подножья холма, турки и татары, кои при первом появлении христиан из леса стали сопротивляться, применяли всевозможные средства для обороны – вели стрельбу вниз по склону холма, сбрасывали и скатывали подводы, начиненные гранатами. Русские же, несмотря ни на что, решительно продвигались вверх по склону…». Немаловажно, что основные силы турецких топчу-оджагы (артиллерийского парка в составе капы-кулу – регулярного корпуса султанских войск. —А.П.) не участвовали в сражении за Стрельникову гору, будучи задействованными для бомбардировок крепости. Огня полевых пушек для подавления атаки русских войск было явно недостаточно.

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

Полководческое решение воеводы Ромодановского «привязать» вражескую армию к выматывающей все силы и ресурсы осаде Чигиринского замка принесло свои плоды. В разгар боя туркам удалось прорвать боевые порядки Выборных солдатских полков «нового строя», вынужденных отбиваться врукопашную. «Многие из них были убиты и ранены, да и всех бы несомненно изрубили, если бы стрелецкие приказы не овладели холмом слева. Из пушек и мелкого ружья те обильно потчевали турок и заставили их обратиться в ту сторону, как более опасную. Стрельцы же, заняв верную позицию, оградились рогатками и имели много полевых орудий, кои разряжали беспрерывно, и вынудили (турок) держаться подальше…». Стрельцы действовали в рамках передовой для того времени пехотной тактики, используя передвижные заграждения и легкие полевые пушки, которые располагались в промежутках между сотнями или, как указывал Гордон, впереди строя. Последнее маловероятно, т. к. при такой работе артиллерии слишком велик риск попасть под действие залпов своих же однополчан, и не менее велик риск случайного подрыва боекомплекта от искры или куска горящей селитры от фитилей стрелецких мушкетов, как это случилось во время битвы при Басе в 1660 г. Согласно тактике австрийской и французской пехоты, пушки располагались именно между боевыми формациями от батальона включительно, чтобы иметь возможность накрывать противника перекрестным огнем и не повреждать прикрывающие строй своей пехоты рогатки.

Интересно, что столь критикуемые бравым шотландцем московские стрельцы в ходе сражения показали себя более чем достойно, и Гордон не счел нужным привести ни одного слова критики. Возможно предполагать, что все нападки Гордона на стрельцов и Ромодановского были сделаны с целью поднятия своего авторитета в разгоревшейся внутриполитической драме начала 80-х гг. XVII в. Если обратить внимание на текст «Дневника», то Гордон постоянно кого-либо критиковал. Московские стрельцы, воевода Ромодановский, украинские казаки, московские дьяки, даже офицеры его собственного, Бутырского выборного полка, словом, все те, кто имел несчастье стать соперниками Гордона в гонке за славой и чинами, были подвергнуты мстительным шотландцем всяческому осуждению. Поэтому судить о справедливости упреков полковника по отношению к московским стрельцам следует крайне осторожно.

6 августа один из приказов московских стрельцов был переброшен в крепость для усиления гарнизона и участия в вылазке, устроенной Гордоном: «Засим бояре прислали ко мне шесть полковников с их региментами, всего не более 2500 человек, и 800 стрельцов под командой подполковника, с приказом сделать вылазку…». Вылазка оказалась неудачной, «наши солдаты наступали очень вяло, офицерам даже пришлось гнать их силой. Мало кто проник в ров, да и те вернулись, ничего не добившись и ни разу не подойдя к галерее, причем потери были больше, чем если бы они взялись за дело решительно…». Как случилось, что Гордон, имевший в это время всю полноту военной власти в гарнизоне (после смерти окольничего И. И. Ржевского), спланировал неудачную вылазку?

Первоначальный план вылазки, необходимой штабу Ромодановского для отвлечения турецких войск от развертывания русско-казацкой армии, предполагал использование всех передислоцированных в крепость сил, т. е. почти трех тысяч человек, в одновременной атаке из трех точек обороны отрядами по тысяче солдат. Но Гордон пропустил день, в течение которого турки, по его словам, «преуспели» в продвижении своих траншей к городу и значительно усилили свои позиции, сделав возможную вылазку проблематичной. Генерал созвал военный совет, в ходе которого «встретил весьма прохладную готовность на столь опасные замыслы…». Офицеры гарнизона с большим скепсисом отнеслись к идее своего нового коменданта вести людей на убой ради того, чтобы «подготовить… солдат к более важным предприятиям и показать туркам, что и с таким сильным подкреплением, какое обрели в городе, мы не будем сидеть праздно и не дорожим жизнью; также и для того, чтобы не обмануть ожидания бояр в такой попытке…». Иными словами, храбрый шотландец упустил время, переложил ответственность на решение о вылазке на военный совет, и, в результате, организовал даже не вылазку, а демонстрацию, причем лишь половиной выделенных для этого сил: «мы отрядили на вылазку половину из условленного накануне числа…». Штурмовые группы, выступившие, как и было запланировано, из трех точек обороны города, насчитывали суммарно 1500 человек, примерно по пятьсот человек в каждой группе. Естественно, они ничего не могли добиться такими силами, но зато Гордон мог рапортовать о проведенной вылазке. Ввиду явной неудачи вылазки Гордону было приказано вернуть в распоряжение воеводы незадействованные подразделения, однако комендант отказался, опасаясь генерального штурма. Чигиринская крепость вместо того, чтобы сковывать османов, стала сковывать собственную армию. Гордон просил подкреплений, но вести активную оборону не хотел, ссылаясь на трусость гарнизона.

На этот казус впервые обратил внимание В. Каргалов в 1990 г., но в своей работе «Московские воеводы XVI–XVII вв.», повторяющей книгу «Полководцы XVII в.», он убрал критический по отношению к Гордону фрагмент текста. Возможно, это связано с тем, что работы Каргалова носили научно-популярный характер, в силу чего научное сообщество не сочло выводы исследователя заслуживающими внимания и подвергло их жесткой критике. В сопроводительной статье к публикации «Дневника» Д. Г. Федосов однозначно выводил Гордона героем, а Ромодановского – виновником оставления Чигирина. Ни о каких противоречиях в тексте «Дневника» Федосов не упоминал. Таким образом, Гордон был возведен в ранг канонического героя Чигирина без каких-либо недостатков, с чем вряд ли возможно согласиться.

После неудачной эпопеи с подкреплениями и проваленной вылазкой воевода Г. Ромодановский прислал в крепость московского стрелецкого полковника Семена Грибоедова для оценки ситуации. Гордон совершенно напрасно не придал значения этому факту. Практика направления московских стрелецких голов для расследования ситуации и принятия «антикризисных» решений на месте была широко распространена в России в последней трети XVII в. Голова Грибоедов, таким образом, должен был не просто оценить ситуацию, он должен был сделать ключевой вывод, целесообразна ли дальнейшая оборона Чигирина или нет. Именно от доклада Грибоедова зависела судьба города и гарнизона. Ситуация была крайне сложная. Крепость поглощала подкрепления, но пользы не приносила. Гордон проигрывал контрбатарейную борьбу, начисто проиграл минную войну, держал большие силы в бездействии и постоянно требовал подкреплений. Кроме того, комендант полностью проиграл и «психологическую» войну. Голова передал настоятельную просьбу Ромодановского об организации частых вылазок всеми силами гарнизона. Гордон всячески доказывал Грибоедову, что это невыполнимо из-за «робости солдат». В доказательство своих слов Гордон назначил для вылазки всего сто пятьдесят солдат, хотя и снабдил их касками, кирасами и двойной винной порцией. Нежелание солдат идти на верную бессмысленную смерть вполне объяснимо, как и нежелание стрелецких командиров выделять людей для реализации заведомо проигрышных идей коменданта. Выше указывался пример неудачной вылазки гарнизона, когда успеха не смогли добиться три отряда по пятьсот человек. Вылазка ста пятидесяти смертников оказалась закономерно неудачной. Гордон за все время осады не сделал никаких попыток поднять дух гарнизона, за исключением выдачи небольших денежных премий и винных порций. Единственной неуклюжей попыткой повлиять на защитников крепости был обед на серебре в доме коменданта, в то время как, по словам Гордона, накануне падения Чигирина многие пытались бежать в лагерь русско-казацкой армии: «Между тем, узнав, что большинство старших и младших чинов ухитряются бежать тайком, я написал к боярам с вестью об этом и просьбой сообщить их волю. Затем я распорядился приготовить ужин и подать на стол мою серебряную посуду с целью, дабы солдаты, видя это, не помышляли о дезертирстве со своих постов…». Этот обед не идет ни в какое сравнение с историей о явлении святого Сергия Радонежского одному из стрельцов во время обороны города в 1677 г. Разница в вероисповедании и менталитете сыграла с шотландцем злую шутку, тогда как генерал Афанасий Трауэрнихт, будучи православным, сумел использовать рассказ стрельца о чудесном видении для ободрения всего гарнизона.

Голова Грибоедов отбыл из города в ставку Ромодановского, где, по всей видимости, и озвучил свой вердикт: оборона в том виде, в котором она предстала его глазам, бессмысленна.

Московские стрелецкие приказы Василия «Давыда» Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова, входившие в состав Чигиринского гарнизона, вышли из крепости согласно приказу Ромодановского об эвакуации. Гордон писал о панике и неразберихе, охватившей гарнизон во время оставления города. Возможно, паники избежать не удалось, но источники не зафиксировали ни одного факта попадания приказного имущества, тем более знамен в руки турок. Также не удается обнаружить свидетельства о наказаниях за бегство, трусость или наград за «полонное терпение» тех, кто попал в руки врага во время указанной «паники». Вполне возможно, что впечатляющая картина всеобщего безумия, давки и гибели беглецов в водах Тясмина имела место быть на самом последнем этапе эвакуации гарнизона, если не является вообще выдумкой самого Гордона. Московские стрелецкие приказы сумели выйти из крепости достаточно организованно и соединиться с главными силами русской армии.

Таким образом, в последовавшей за оставлением Чигирина битве на Бужинских высотах участвовали московские стрелецкие приказы Василия Баранчеева, Никифора Коптева, Ивана Нелидова, составлявшие прежде часть Чигиринского гарнизона, и приказы Семена Грибоедова, Григория Титова, Якова Лутохина, Александра Карандеева, Никифора Борисова, Александра Танеева, Никифора Колобова, Афанасия Спешнева, входившими в состав войск, подчиненных Ромодановскому и принявших участие в битве за Стрельникову гору, белгородский приказ с правами московского под командованием головы Кондратия Крома, т. е. одиннадцать из двадцати двух существовавших тогда московских приказов, половина всего корпуса. Количество московских стрельцов, задействованных в операции, наглядно показывает, насколько значимой была вся кампания для государства.

Кампания 1678 г. традиционно оценивается как неудачная из-за факта оставления Чигиринской крепости гарнизоном. Не вдаваясь в историографические споры вокруг решений Ромодановского, целесообразно рассмотреть действия именно московских стрелецких приказов во второй обороне Чигирина и полевых сражениях с турецкими войсками.

Во время осады московские стрельцы находились на своих боевых постах и несли службу, как и все воины гарнизона. Гордон неоднократно свидетельствовал об их низкой боеспособности, неумении и нежелании воевать. Выше были приведены аргументы, позволяющие справедливо усомниться в упреках полковника в адрес стрельцов. При тщательном анализе «Дневника» возможно заключить, что московские стрельцы приказов Василия Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова справились с задачей защиты вверенных им позиций, насколько это было возможно в условиях второй обороны крепости. Командование ставило задачу на инженерные работы, они выполнялись точно и в срок. В приказах не отмечены случаи неподчинения, паники, дезертирства. При этом стрельцы составляли часть орудийной прислуги, т. е. принимали участие в артиллерийских дуэлях и контрбатарейной борьбе. Также стрельцы регулярно участвовали в вылазках, предпринимавшихся гарнизоном. Упреки Гордона чаще всего звучали в ситуациях, когда Гордон стремился избежать потерь в своем полку и пытался подставить стрельцов вместо своих солдат для выполнения каких-либо задач, связанных с неоправданным риском.

В полевом сражении – битве за Стрельникову гору – московские стрелецкие приказы показали себя даже лучше, чем Выборные солдатские полки. В отличие от солдат, стрельцы не допустили прорыва своих боевых порядков и сумели избежать рукопашной, грамотно применив комбинированный пушечный и мушкетный огонь с сочетании с использованием передвижных полевых заграждений – «рогаток». При этом стрельцы непрерывно наступали, причем в гору, по крутому склону, сохраняя общий для всей армии боевой ордер и не допуская разрывов между позициями подразделений, в которые мог прорваться противник. Ни попытки турецкой кавалерии и пехоты прорваться и завязать рукопашную схватку, ни ружейный и пушечный огонь, ни минно-взрывные заграждения (возы с гранатами и т. п.) не остановили московских стрельцов, которые поднялись на холм и выполнили задачу, поставленную воеводой Ромодановским.

В битве на Бужинских высотах (Бужинском поле/Бужинской переправе) московские стрелецкие приказы, как и Выборные солдатские полки, действовали согласно плану оборонительного сражения, принятого Ромодановским. Стрельцы и солдаты встретили атаку турок массированным мушкетным и пушечным огнем с подготовленных и укрепленных позиций, неприступных для вражеской кавалерии. В отражении конных атак русская пехота продемонстрировала весь накопленный в процессе войн с Речью Посполитой арсенал тактических приемов противодействия вражеской коннице: рогатки, надолбы, окопы, комбинированный ружейно-артиллерийский огонь и т. д. Немаловажно, что все указанные приемы полностью соответствуют передовой для Европы последней трети XVII в. австрийской пехотной тактике, также сформировавшейся в австро-турецких войнах.

Таким образом, московские стрелецкие приказы в течение обеих Чигиринских кампаний продемонстрировали несомненное соответствие как моральным, так и профессиональным требованиям, предъявляемым к ним командованием. Указанные выше требования верности присяге, стойкости и умения метко стрелять выдвигались на основе уже сформировавшихся критериев боеспособности.