6

 

Из аудиоотчета Холли Гибни детективу Ральфу Андерсону :

Все еще шестнадцатое декабря. Я в аэропорту, приехала рано, поэтому у меня есть немного времени. Если на то пошло, предостаточно.

[Пауза. ]

Думаю, я закончила на том, что сразу узнала доктора Мортона. С первого слова. Он сообщил, что консультировался со своим адвокатом после нашей последней сессии – по его словам, из любопытства, – чтобы выяснить, права ли я в том, что он не нарушит никаких этических норм, связав меня с психотерапевтом другого пациента.

«Как выяснилось, это «серая зона», – продолжил он, – поэтому я не стал этого делать, тем более что вы решили прекратить психотерапию, во всяком случае, со мной. Но вчерашний телефонный звонок бостонского психотерапевта Джоэла Либермана заставил меня передумать».

Ральф, Карл Мортон больше года знал о еще одном возможном чужаке, но не позвонил мне. Боялся. Я сама боязливая, поэтому могу его понять, но все равно меня это бесит. Возможно, не должно, потому что мистер Белл тогда не знал про Ондовски, но все равно…

[Пауза. ]

Я забегаю вперед. Извини. Давай поглядим, удастся ли мне изложить все по порядку.

В две тысячи восемнадцатом и две тысячи девятнадцатом годах у доктора Либермана был пациент, живший в Портленде, штат Мэн. Этот пациент садился на «Даунистер» – надо полагать, это поезд – и раз в месяц приезжал в Бостон. Дэн Белл, так звали этого пожилого господина, казался доктору Либерману совершенно здравомыслящим, за исключением одного: непоколебимой уверенности в существовании сверхъестественного существа, которое он называл «психическим вампиром». Мистер Белл утверждал, что это существо находится в Америке давно, как минимум шестьдесят лет, а может, гораздо дольше.

Либерман побывал на лекции, которую доктор Мортон прочитал в Бостоне. Прошлым летом, в две тысячи девятнадцатом году. По ходу лекции доктор Мортон подробно описал случай «Каролины Х.». Другими словами, мой. Предложил присутствующим, у которых были пациенты с аналогичными бредовыми идеями, связаться с ним, как я его и просила. Либерман связался.

Ты понимаешь? Мортон говорил о моем случае, как я его и просила. Он интересовался, а не было ли у присутствующих врачей пациентов, которые утверждали примерно то же, что и я, опять же, как я его и просила. Но потом шестнадцать месяцев не связывал меня с Либерманом, хотя я практически умоляла его это сделать. Его удерживали этические нормы, а также кое-что еще. Я к этому подойду.

Вчера доктор Либерман вновь позвонил доктору Мортону. Его пациент из Портленда какое-то время у него не появлялся, и он решил, что больше его не увидит. Но на следующий день после взрыва в школе Макриди пациент вдруг позвонил и попросил экстренно его принять. По голосу чувствовалось, что он чрезвычайно взволнован, и Либерман выделил ему время. Пациент, Дэн Белл, как я теперь знаю, заявил, что взрыв школы Макриди – дело рук этого психического вампира. Он был так расстроен, что доктор Либерман подумал о срочной принудительной госпитализации в психиатрическую клинику, хотя бы на короткое время. Но мужчина успокоился и сказал, что ему необходимо обсудить свои идеи с человеком, который известен ему как Каролина Х.

Тут мне нужно свериться со своими записями.

[Пауза. ]

Сверилась. Здесь я хочу процитировать доктора Мортона, насколько смогу точно, потому что речь о другой причине, которая удерживала его от звонка мне.

Он сказал: «Я не звонил вам не только по этическим соображениям. Опасно сводить вместе людей с одинаковыми бредовыми идеями. Обычно они индуцируют друг друга, что может превратить неврозы в полноценные психозы. Это документально подтверждено».

«Тогда почему вы позвонили?» – спросила я.

«Потому что большая часть вашей истории основана на фактах, – ответил он. – Потому что в какой-то степени это вызов моей устоявшейся системе взглядов. И потому что пациент Либермана уже узнал о вас, не от своего психотерапевта, а из статьи, которую я написал для журнала «Сайкиэтрик куотерли». Он сказал, что Каролина Х. его поймет».

Теперь ты понимаешь, что я подразумеваю под силой добра, Ральф? Дэн Белл пытался меня найти, как я пыталась найти его, даже не зная о его существовании.

«Я дам вам телефоны доктора Либермана, рабочий и мобильный, – сказал доктор Мортон. – Он решит, соединять вас со своим пациентом или нет». Потом он спросил, есть ли у меня какие-то мысли по части взрыва в средней школе в Пенсильвании. Мысли, напрямую связанные с нашими обсуждениями на сессиях. В этом он себе льстил, потому что никаких обсуждений не было: я говорила, а Мортон слушал. Я поблагодарила его за то, что он связался со мной, но на вопрос не ответила. Полагаю, я была вне себя из-за того, что он так долго мне не звонил.

[Вздох. ]

Нет, «полагаю» я могла бы и опустить. Мне еще следует поработать над своим гневом.

Скоро мне придется прерваться, но осталось не так уж много, чтобы окончательно ввести тебя в курс дела. Я позвонила Либерману на мобильник, потому что был вечер. Представилась как Каролина Х. и попросила дать мне имя и фамилию пациента и его контактный номер. Он дал, но неохотно.

Сказал: «Мистер Белл очень хочет поговорить с вами, и, тщательно все обдумав, я решил пойти ему навстречу. Он глубокий старик, и по сути это его последнее желание. Хотя должен добавить, что, если не считать его фиксации на этом так называемом психическом вампире, он совершенно не страдает от снижения когнитивных способностей, какое мы часто наблюдаем у пожилых».

Конечно, я сразу подумала о дяде Генри, Ральф, у которого Альцгеймер. В прошлые выходные мы отправили его в дом престарелых. И мне от этого очень грустно.

Либерман сказал, что мистеру Беллу девяносто один год, последний приезд в Бостон дался ему очень тяжело, хотя его сопровождал внук. Он сказал, что у мистера Белла целый букет хронических заболеваний, худшее из которых – хроническая сердечная недостаточность. Он сказал, что при других обстоятельствах тревожился бы из-за того, что разговор со мной усилит невротическую фиксацию и причинит вред в остальном творческой и продуктивной жизни, но, учитывая текущие возраст и состояние мистера Белла, это вряд ли станет проблемой.

Ральф, возможно, это субъективное мнение, но я сочла доктора Либермана весьма напыщенным. Однако сказанное им в конце нашего разговора тронуло меня, и эти слова я хорошо запомнила. Он сказал: «Этот старик очень напуган. Постарайтесь не напугать его еще сильнее».

Не знаю, смогу ли я, Ральф. Я тоже напугана.

[Пауза. ]

Народу прибавляется, и мне пора на посадку, поэтому я заканчиваю. Я позвонила мистеру Беллу, представилась Каролиной Х. Он спросил мое настоящее имя. Это был мой Рубикон, Ральф, и я его перешла. Сказала, что меня зовут Холли Гибни, и спросила, могу ли приехать и повидаться с ним. Он сказал: «Если речь пойдет о взрыве школы и о том существе, что называет себя Ондовски, то как можно быстрее».

 

7

 

С пересадкой в Бостоне Холли прибывает в аэропорт Портленда незадолго до полудня. Снимает номер в «Эмбасси сьютс» и звонит Дэну Беллу. После пяти или шести гудков задается вопросом, а вдруг старик умер этой ночью, оставив без ответов ее вопросы о Чарлзе Ондовски по прозвищу Чет. Если допустить, что у старика действительно были какие-то ответы.

Она уже собирается оборвать звонок, когда трубку снимают. Не Дэн Белл, а мужчина помоложе.

– Алло?

– Это Холли, – говорит она. – Холли Гибни. Хотела узнать, когда…

– О, мисс Гибни! Да хоть сейчас. У дедушки хороший день. После разговора с вами он спал всю ночь, а я не помню, когда такое было в последний раз. Адрес у вас есть?

– Лафайетт-стрит, дом девятнадцать.

– Совершенно верно. Я – Брэд Белл. Когда вас ждать?

– Как только поймаю «Убер». – И съем сэндвич, думает она. Сэндвич ей не помешает.

 

8

 

Едва она проскальзывает на заднее сиденье «Убера», звонит мобильник. Джером. Хочет знать, где она, что делает и не нужна ли ей помощь. Ей жаль, но дело сугубо личное, отвечает Холли. Говорит, что все расскажет позже, если сможет.

– Насчет дяди Генри? – спрашивает он. – Ты узнала о каком-то новом способе лечения и поехала разбираться? Так думает Пит.

– Нет, дядя Генри ни при чем. – Но Белл тоже старик, думает она. Который может пребывать – а может и не пребывать – compos mentis. – Джером, я не могу сейчас об этом говорить.

– Хорошо. У тебя все в порядке?

Это хороший вопрос, и Холли полагает, что Джером вправе его задать, поскольку помнит, какая она, когда не в порядке.

– У меня все хорошо. – И добавляет, чтобы показать, что не утратила связи с реальностью: – Не забудь сказать Барбаре о фильмах про частных детективов.

– Уже сделано, – отвечает он.

– Скажи ей, что она, возможно, не сможет использовать эти материалы в своей работе, но они обеспечат важный фон. – Холли замолкает, улыбается. – И смотреть их – одно удовольствие.

– Я ей все скажу. Ты уверена…

– У меня все хорошо, – говорит Холли, но, обрывая разговор, думает о человеке… существе… с которым она и Ральф столкнулись в пещере, и по ее телу пробегает дрожь. Ей страшно даже думать об этом существе, а если есть и другое, как она сумеет противостоять ему в одиночку?

 

9

 

И уж конечно, она не сможет противостоять этому существу в паре с Дэном Беллом, который весит восемьдесят фунтов и сидит в инвалидном кресле с прикрепленным к нему кислородным баллоном. Он – человек-тень, с большим лысым черепом и темно-лиловыми мешками под яркими, но очень усталыми глазами. Он и его внук живут в красивом старом особняке, обставленном красивой старой мебелью. Портьеры в просторной гостиной раздвинуты, в окна вливается холодный свет декабрьского солнца. Однако запахи, пробивающиеся сквозь аромат освежителя воздуха («Глейд – чистое белье», если она не ошибается), безусловно, напоминают запахи, упрямые и навязчивые, которые Холли явственно чувствовала в вестибюле центра ухода за престарелыми «Пологие холмы»: «Мастерол», «Бенгей», тальковая присыпка, моча, приближающийся конец жизни.

Ее проводит в гостиную внук Белла, мужчина лет сорока, манеры и одежда которого забавно старомодны, почти аристократичны. В прихожей висит полдюжины карандашных портретов в рамах, лица четырех мужчин и двух женщин, профессиональные, определенно одного мастера. По мнению Холли, они не гармонируют с обстановкой дома: лица на портретах весьма неприятные. В гостиной над камином, в котором горит уютный огонь, висит картина гораздо больших размеров. На этой картине маслом изображена красивая молодая женщина с веселыми черными глазами.

– Моя жена, – говорит Белл надтреснутым голосом. – Давно умерла, и мне так ее недостает. Добро пожаловать в наш дом, мисс Гибни.

Он едет к ней, тяжело дышит от усилий, которые для этого требуются, но когда внук делает к нему шаг, чтобы помочь, Белл отмахивается. Протягивает руку, из-за артрита напоминающую скрюченную сухую ветку. Холли осторожно пожимает ее.

– Вы уже пообедали? – спрашивает Брэд Белл.

– Да, – отвечает Холли. Торопливо заглотнула сэндвич с куриным салатом, пока ехала из отеля в этот престижный район.

– Хотите чаю или кофе? О, и у нас есть пироги от «Двух толстых котов». Они изумительные.

– С удовольствием выпью чаю, – отвечает Холли. – Без кофеина, если у вас такой есть. И от пирога не откажусь.

– Мне тоже чай и кусок пирога, – говорит старик. – Яблочного или черничного, без разницы. И я хочу настоящий чай.

– Уже несу, – говорит Брэд, оставляя их.

Дэн Белл тут же наклоняется вперед, сверлит взглядом Холли и произносит заговорщическим шепотом:

– Брэд – законченный гей, знаете ли.

– Ох, – вырывается у Холли. На ум приходит только: Я так и подумала , – но это прозвучало бы грубо.

– Законченный гей. Но гений. Помогал мне в моих изысканиях. Я мог не сомневаться – и не сомневался , – но Брэд предоставил доказательства. – Старик нацеливает на нее палец, подчеркивая каждый слог: – Бес… спор… ные .

Холли кивает и садится на вольтеровское кресло. Колени вместе, сумка на коленях. Она склоняется к мысли, что Белл действительно угодил в тиски невротической фиксации, а она угодила в тупик. Ее это не раздражает и не приводит в отчаяние. Наоборот – она испытывает облегчение. Потому что если у него невротическая фиксация, то и у нее, возможно, тоже.

– Расскажите мне о вашем существе. – Дэн еще сильнее наклоняется вперед. – В статье доктор Мортон пишет, что вы называете его чужаком. – Он смотрит на нее не отрываясь яркими усталыми глазами. Холли приходит на ум образ мультяшного стервятника, сидящего на толстой ветви.

И хотя когда-то ей было крайне трудно, практически невозможно не делать того, о чем ее просили, она качает головой.

Он разочарованно откидывается на спинку кресла.

– Не расскажете?

– Вы знаете большую часть моей истории из статьи доктора Мортона в «Сайкиэтрик куотерли» и из видео, которые могли видеть в Сети. Я приехала, чтобы выслушать вашу историю. Вы назвали Ондовски существом, оно . Я хочу знать, откуда у вас такая уверенность, что он – чужак.

– Чужак – хорошее прозвище для него. Очень хорошее. – Белл поправляет съехавшую канюлю. – Очень хорошее. Я вам все расскажу за чаем с пирогами. Мы поднимемся наверх, в мастерскую Брэда. Я расскажу вам все. Вас это убедит. О да.

– Брэд…

– Брэд знает все, – говорит Дэн, небрежно махнув рукой-веткой. – Хороший мальчик, гей или нет. – Холли успевает подумать, что даже мужчины на двадцать лет старше Брэда будут мальчиками, когда тебе за девяносто. – И умный . И можете не рассказывать мне вашу историю, если не хотите… хотя я бы с удовольствием уточнил некоторые подробности, которые меня интересуют. Но прежде чем я расскажу вам все, что знаю, я настаиваю на том, чтобы вы сказали мне, почему у вас возникли подозрения насчет Ондовски.

Это логичное требование, и она выкладывает свои аргументы… какие есть.

– Сами видите, по большей части дело в маленьком пятачке волос у рта, который не давал мне покоя, – заканчивает она. – Словно у него были фальшивые усы и он избавлялся от них в такой спешке, что не сумел убрать все. Но я не понимаю, зачем ему вообще понадобились фальшивые усы, если он может полностью менять внешность?

Белл пренебрежительно отмахивается.

– У вашего чужака были волосы на лице?

Холли, хмурясь, задумывается. У первого человека, за которого выдавал себя чужак (и о котором она знала), санитара Хита Холмса, волос не было. У второго тоже. У третьей жертвы была козлиная бородка, но когда Холли и Ральф нашли чужака в пещере, трансформация еще не завершилась.

– Думаю, что нет. О чем вы говорите?

– Я думаю, они не могут отращивать волосы на лице, – отвечает Дэн Белл. – И если бы вы увидели чужака голым… Полагаю, вы не видели?

– Нет, – отвечает Холли – и добавляет, поскольку ничего не может с собой поделать: – Фу-у-у!

Что вызывает у Дэна улыбку.

– Если бы увидели, думаю, оказалось бы, что у него нет лобковых волос. И голые подмышки.

– У существа, которое мы нашли в пещере, были волосы на голове. И у Ондовски. И у Джорджа.

– Джорджа?

– Так я называю человека, который привез бомбу в школу Макриди.

– Джордж. Понимаю. – Дэн на мгновение задумывается. Легкая улыбка изгибает уголки его рта, потом исчезает. – Волосы на голове – это другое, так? У детей волосы на голове появляются задолго до пубертатного периода. Некоторые рождаются с волосами на голове.

Холли понимает его логику – и надеется, что это действительно логика, а не очередной компонент невротической фиксации старика.

– Есть и другие вещи, которые террорист, или Джордж, если вам угодно, не может изменить так же, как меняет свой физический облик, – продолжает Дэн. – Ему нужна фальшивая униформа и фальшивые очки. А также фальшивый фургон и фальшивый считыватель. И фальшивые усы.

– Возможно, у Ондовски также фальшивые брови, – говорит Брэд, входя с подносом. На подносе – две кружки чая и блюдо с пирогами. – А может, и нет. Я всматривался в его фотографии, пока глаза не полезли на лоб. Думаю, у него импланты, иначе брови выглядели бы как пушок. Такие брови бывают у младенцев. – Он ставит поднос на кофейный столик.

– Нет, нет, идем в твою мастерскую, – говорит Дэн. – Пора переходить к делу. Мисс Гибни… Холли, вас не затруднит довезти меня до лестницы? Я что-то устал.

– Конечно.

Они проходят строго обставленную столовую и огромную кухню. В конце коридора – транспортировочный стул, который поднимается на второй этаж по стальному рельсу. Холли надеется, что этот механизм более надежный, чем лифт во Фредерик-билдинг.

– Брэд все это смонтировал, когда ноги окончательно мне отказали, – говорит Дэн.

Брэд протягивает Холли поднос и переносит старика на транспортировочный стул с легкостью, свидетельствующей о многолетней практике. Дэн нажимает кнопку и начинает подниматься. Поднос вновь у Брэда. На пару с Холли они идут по лестнице рядом со стулом, который движется медленно, но уверенно.

– Очень красивый дом, – говорит Холли. Естественное продолжение остается невысказанным: Наверняка дорогой .

Дэн, однако, читает ее мысли.

– Остался от дедушки. Целлюлозно-бумажные фабрики.

Тут до Холли доходит. На работе в стенном шкафу для канцелярских принадлежностей лежат пачки бумаги для принтера марки «Белл». Дэн видит выражение ее лица и улыбается.

– Да, именно так. «Белл пейпер продактс», теперь часть международного конгломерата, сохранившего название. До двадцатых годов прошлого века моему деду принадлежали фабрики по всему западному Мэну. Льюистон, Лисбон-Фоллз, Джей, Меканик-Фоллз. Теперь все они закрыты или превращены в торговые центры. Большую часть состояния он потерял в биржевом крахе двадцать девятого года и в Великую депрессию. Я в том году родился. Нам с отцом беззаботной жизни не выпало. Пришлось зарабатывать на пиво и кегельбан. Но дом удалось сохранить.

На втором этаже Брэд переносит Дэна в другое инвалидное кресло и подсоединяет к другому кислородному баллону. Второй этаж, судя по всему, представляет собой одно большое помещение, куда вход декабрьскому солнечному свету воспрещен. Окна плотно закрыты черными шторами. На двух рабочих столах – четыре компьютера, несколько игровых приставок, которые Холли кажутся последним словом техники, разнообразное звуковое оборудование, гигантский телевизор с плоским экраном. Несколько колонок развешаны по стенам. Еще две – по обеим сторонам телевизора.

– Поставь поднос, Брэд, пока все не расплескал.

Стол, на который указывает Дэн скрюченной артритом рукой, завален компьютерными журналами (среди них несколько экземпляров «Саундфайла», о котором Холли никогда не слышала), флешками, внешними жесткими дисками, проводами. Холли начинает расчищать место.

– Просто сбросьте все это на пол, – говорит Дэн.

Холли смотрит на Брэда, тот виновато кивает.

– С аккуратностью у меня не очень.

Когда поднос оказывается в безопасности на столе, Брэд раскладывает пирог по тарелкам. Выглядит пирог замечательно, но Холли уже не знает, голодна она или нет. Она чувствует себя Алисой на чаепитии у Безумного Шляпника. Дэн Белл отпивает глоток, причмокивает, потом морщится и прижимает руку к сердцу. Брэд тут же оказывается рядом.

– У тебя есть таблетки, дедушка?

– Да, да, – отвечает Дэн и хлопает по боковому карману кресла. – Я в порядке, перестань суетиться. Просто волнение от присутствия в доме нового человека. Человека, который знает . Вероятно, мне это только на пользу.

– А вот у меня такой уверенности нет, – говорит Брэд. – Может, тебе лучше принять таблетку?

– Я же сказал, все хорошо.

– Мистер Белл… – начинает Холли.

– Дэн, – прерывает ее старик и снова грозит пальцем, гротескно искривленным, но по-прежнему наставительным. – Я – Дэн, он – Брэд, вы – Холли. Мы все здесь друзья. – Он смеется и начинает задыхаться.

– Тебе надо притормозить, – говорит Брэд. – Если не хочешь вновь оказаться в больнице.

– Да, мамочка, – соглашается Дэн. Прикрывает костистый нос ладонью и несколько раз глубоко вдыхает кислород. – А теперь дай мне кусок пирога. И нам нужны салфетки.

Но салфеток нет.

– Я принесу из ванной бумажные полотенца, – говорит Брэд и уходит.

Дэн поворачивается к Холли.

– Ужасно забывчивый. Ужасно . На чем я остановился? Это имело значение?

А что-нибудь из всего имеет значение? – задается вопросом Холли.

– Я говорил, что нам с отцом пришлось зарабатывать на жизнь. Вы видели картины внизу?

– Да, – кивает Холли. – Насколько я понимаю, ваши?

– Да, да, все мои. – Он поднимает скрюченные руки. – До того, как со мной случилось это .

– Они очень хороши, – говорит Холли.

– Неплохи, – соглашается он, – хотя те, что в прихожей, не из лучших. Обычная работа. Брэд их повесил. Настоял. В пятидесятых и шестидесятых я также сделал несколько обложек для книг, для таких издательств, как «Голд медл» и «Монэк». Они были гораздо лучше. В основном детективы. Полураздетые девицы с дымящимися пистолетами. Они приносили дополнительный доход. Ирония судьбы, если вспомнить мою основную работу. Я служил в управлении полиции Портленда. Ушел в отставку в шестьдесят восемь. Отбарабанил сорок лет и еще четыре года.

Не художник, а еще один коп, думает Холли. Сначала Билл, потом Пит, потом Ральф – и теперь он. Она снова думает, что некая сила, невидимая, но мощная, будто затягивает ее в эту историю, незаметно подсовывая параллели и продолжения.

– Мой дед был капиталистом, владельцем фабрик, но потом мы все стали копами. Отец служил в полиции, я пошел по его стопам, мой сын последовал за мной. Я имею в виду отца Брэда. Он погиб в автомобильной аварии, преследуя человека, вероятно, пьяного, угнавшего автомобиль. Тот человек выжил. Может, жив до сих пор, кто знает.

– Я очень сожалею, – говорит Холли.

Дэн игнорирует ее усилия по части соболезнований.

– Даже мать Брэда поддержала семейную традицию. В каком-то смысле. Была судебной стенографисткой. После ее смерти я взял мальчика к себе. Меня не волнует, гей он или нет, полицейское управление – тоже. Хотя он работает у них не на полную ставку. Для него это скорее хобби. В основном он занимается… этим. – Деформированная рука указывает на компьютерное оборудование.

– Я создаю звуковое сопровождение видеоигр, – негромко произносит Брэд. – Музыка, эффекты, сведение.

Он вернулся с рулоном бумажных полотенец. Холли отрывает два куска и кладет на колени. Дэн продолжает, похоже, с головой уйдя в прошлое:

– Когда мои дни в патрульном автомобиле закончились – до детектива я так и не вырос, да и не хотел, – я главным образом работал диспетчером. Некоторые копы терпеть не могут сидеть за столом, а я не возражал, потому что у меня была другая работа, которая продолжалась и после того, как я вышел в отставку. Можно сказать, это одна сторона медали. А то, что делает Брэд, когда они его зовут, – другая сторона. На пару, Холли, мы прижали этого, простите мой французский, этого говнюка . Он уже многие годы у нас на прицеле.

Холли наконец-то откусила кусок пирога, но теперь раскрыла рот, окатив неприглядным душем из крошек тарелку и бумажные полотенца у себя на коленях.

– Годы?

– Да, – говорит Дэн. – Брэд узнал, когда ему еще не было тридцати. Он работает со мной с две тысячи пятого или около того. Так, Брэд?

– Чуть позже, – отвечает Брэд, сначала проглотив кусочек пирога.

Дэн пожимает плечами. Судя по всему, это движение причиняет ему боль.

– Все начинает сплавляться воедино, когда доживаешь до моего возраста, – говорит он, затем сверлит Холли взглядом. Сдвигает кустистые брови (однозначно натуральные). – Но не с Ондовски, как он себя теперь называет. Насчет него у меня все четко. С самого начала… или с того момента, где я вписался в его историю. Мы приготовили для вас целое шоу, Холли. Брэд, первое видео наготове?

– Да, дедушка. – Брэд хватает айпад и использует пульт дистанционного управления, чтобы включить большой телевизор. На синем экране – надпись: «ГОТОВО».

Холли надеется, что она тоже готова.

 

10

 

– Мне был тридцать один год, когда я впервые увидел его, – продолжает Дэн. – Я это помню, потому что буквально за неделю жена и сын устроили мне вечеринку в честь дня рождения. С одной стороны, прошло много времени, с другой – кажется, будто это было вчера. Тогда я еще ездил в патрульном автомобиле. Мы с Марселем Дюшамом припарковались за большим сугробом у Марджинал-уэй и ловили нарушителей скоростного режима. Утром буднего дня шансов на успех у нас было немного. Мы ели пирожки, пили кофе. Я помню, как Марсель подкалывал меня насчет какой-то обложки для книги, спрашивал, нравится ли моей жене, что я рисую сексуальных женщин в нижнем белье. Думаю, я как раз говорил ему, что для этой обложки мне позировала его жена, когда к нашему автомобилю подбежал какой-то парень и постучал в водительское стекло. – Он замолкает. Качает головой. – Всегда запоминаешь, где был, когда услышал плохие новости, верно?

Холли думает о том дне, когда узнала, что Билла Ходжеса больше нет. Ей позвонил Джером, и она не сомневалась, что он глотает слезы.

– Марсель опустил стекло и спросил парня, не нуждается ли он в помощи. Тот ответил, что нет. В руке он держал транзисторный приемник, в те дни они заменяли айподы и мобильники, и спросил, слышали ли мы о том, что только что случилось в Нью-Йорке.

Дэн делает паузу, чтобы поправить канюлю и подрегулировать поток кислорода из баллона, закрепленного на боку кресла.

– Мы ничего не слушали, кроме полицейской волны, поэтому Марсель переключился на регулярные диапазоны. Нашел новости. И вот о чем говорил этот бегун. Запускай первое видео, Брэд.

Планшет лежит на коленях Брэда. Он касается его и говорит Холли:

– Сейчас выведу картинку на большой экран. Секундочку… Поехали.

На экране, под печальную музыку, появляется заставка стародавнего выпуска новостей. С надписью: «САМАЯ СТРАШНАЯ АВИАКАТАСТРОФА В ИСТОРИИ». Потом следуют черно-белые кадры с городской улицей, которая выглядит так, словно в нее ударила бомба.

«Ужасные последствия самой страшной авиакатастрофы в истории! – сообщает закадровый голос диктора. – На бруклинской улице лежат обломки самолета, столкнувшегося с другим авиалайнером в туманном небе над Нью-Йорком. – На хвостовой части самолета – или том, что от него осталось, – Холли читает: «ЮНАЙ». – Самолет «Юнайтед эйрлайнс» рухнул на застроенную жилыми коттеджами часть Бруклина. Погибли шесть человек на земле, а также восемьдесят четыре пассажира и экипаж».

Теперь Холли видит пожарных в стародавних шлемах, которые бегают среди руин. Некоторые несут носилки, на которых лежат прикрытые одеялами тела.

«Обычно, – продолжает диктор, – столкнувшиеся самолеты «Юнайтед» и «Транс уорлд эйрлайнс» разделяют мили, но на этот раз самолет «ТУЭ», рейс двести шестьдесят шесть, с сорока четырьмя пассажирами и экипажем на борту, далеко отклонился от курса. Он рухнул на Стейтен-Айленд».

Опять прикрытые тела на носилках. Огромное самолетное колесо, еще дымящаяся резина свисает лохмотьями. Камера пробегается по обломкам 266-го, и Холли видит разбросанные повсюду рождественские подарки. Камера наезжает на один, крупным планом показывает закрепленного на луке маленького Санта-Клауса, дымящегося, почерневшего от сажи.

– Можешь на этом остановиться, – говорит Дэн. Брэд подносит палец к планшету, и большой экран вновь становится синим.

Дэн поворачивается к Холли.

– Всего сто тридцать четыре погибших. И когда это произошло? Шестнадцатого декабря тысяча девятьсот шестидесятого года. Ровно шестьдесят лет назад.

Всего лишь совпадение, думает Холли, но тем не менее по ее спине пробегает холодок, и она вновь думает о том, что, возможно, в мире есть силы, которые двигают людьми, как пожелают, словно мужчины (и женщины) – фигуры на шахматной доске. Даты – возможно, лишь совпадение, но может ли она сказать такое обо всем том, что привело ее в этот дом в Портленде, штат Мэн? Нет. Есть цепочка событий, уходящих к другому монстру, Брейди Хартсфилду. Брейди, благодаря которому она поверила.

– Выжил только один человек, – говорит Дэн Белл, выдергивая Холли из ее мыслей.

Она указывает на синий экран, словно там по-прежнему идет хроника:

– Кто-то выжил в этом ?

– Только на один день, – говорит Брэд. – Газеты назвали его «Мальчиком, который упал с неба».

– Но придумал это прозвище не газетчик, – добавляет Дэн. – Тогда в Большом Нью-Йорке помимо национальных телекомпаний работали три или четыре независимых. Среди них была Дабл-ю-эл-пи-ти. Разумеется, ее давно уже нет, но если что-то снималось или записывалось, велики шансы, что это найдется в Сети. Готовьтесь к потрясению, юная леди. – И он кивает Брэду, который вновь касается пальцем планшета.

На коленях матери (и с молчаливого одобрения отца) Холли узнала, что открыто выражать эмоции не просто неприлично и неприятно, но постыдно. И после многолетних сессий с Элли Уинтерс она обычно не выказывает своих чувств, даже в кругу друзей. Сейчас рядом незнакомцы, но как только на экране появляется второе видео, Холли кричит. Ничего не может с собой поделать.

– Это он! Это Ондовски!

– Я знаю, – соглашается Дэн Белл.

 

11

 

Только большинство людей не согласились бы, и Холли это знает.

Они сказали бы: Да, конечно, сходство есть, как есть сходство между мистером Беллом и его внуком, между Джоном Ленноном и его сыном Джулианом или между мной и тетей Элизабет . Они сказали бы: Готов поспорить, это дед Чета Ондовски. Господи, яблоко точно падает недалеко от яблони .

Но Холли, как и старик в инвалидном кресле, знает.

У мужчины, который держит в руке старомодный микрофон с логотипом Дабл-ю-эл-пи-ти, лицо полнее, чем у Ондовски, и, судя по морщинам на лице, он лет на десять, может, на двадцать старше. Его тронутые сединой волосы коротко подстрижены, и виден легкий «вдовий мыс», которого нет у Ондовски. Щеки немного обвисли, у Ондовски этого нет.

За его спиной в почерневшем снегу копошатся пожарные, собирая багаж, другие направляют шланги на обломки самолета «Юнайтед» и два горящих коттеджа за ними. Отъезжает «скорая» – старый большой «кадиллак» с включенной мигалкой.

– Это Пол Фриман, я веду репортаж из Бруклина, с места самой ужасной авиакатастрофы в истории Америки, – говорит репортер, пар вырывается у него изо рта при каждом слове. – Все, кто был на борту самолета «Юнайтед эйрлайнс», погибли, за исключением одного мальчика. – Он указывает вслед отъехавшей «скорой». – Мальчика, его личность еще не установлена, увезли на этой «скорой». Он… – Репортер, назвавшийся Полом Фриманом делает театральную паузу. – Мальчик, который упал с неба! Его, охваченного огнем, вышвырнуло из хвостовой части самолета, и он упал в большой сугроб. Напуганные прохожие снегом загасили пламя, но я видел, как его заносили в «скорую», и могу сказать, что ранения очень серьезные. Одежда почти полностью сгорела или спеклась с кожей.

– Хватит, – командует старик. Его внук выключает просмотр. Дэн поворачивается к Холли. Синие глаза выцвели, но в них есть огонек. – Вы это видите, Холли? Слышите? Я уверен, зрители видят ужас на его лице и слышат в его голосе, он же ведет репортаж с места трагедии, но…

– Он не в ужасе, – прерывает его Холли. Она думает о первом репортаже Ондовски из школы Макриди. Теперь ей открывается многое. – Он возбужден .

– Да, – кивает Дэн. – Да, именно так. Вы понимаете. Хорошо.

– Слава богу, кто-то еще понимает, – вставляет Брэд.

– Мальчика звали Стивен Болц, – говорит Дэн, – и этот Пол Фриман видел обожженного ребенка, может, слышал его крики боли, поскольку свидетели подтверждали, что мальчик был в сознании , по крайней мере, сначала. И знаете, что я думаю? Во что я теперь верю? Он кормился .

– Конечно, кормился, – кивает Холли. Чувствует, как немеют губы. – Болью мальчика и ужасом находившихся рядом. Кормился смертью .

– Да. Готовь следующее видео, Брэд. – Дэн откидывается на спинку кресла, он выглядит уставшим. Холли это не волнует. Она должна увидеть продолжение. Должна увидеть все. Она горит от нетерпения.

– Когда вы начали все это искать? Как узнали?

– Сначала я увидел сюжет, который вы только что просмотрели, в «Отчете Хантли-Бринкли». – Он видит ее недоумение и улыбается. – Вы слишком молоды, чтобы помнить Чета Хантли и Дэвида Бринкли. Теперь это «Вечерние новости» на Эн-би-си.

– Если репортеры независимой телестудии прибывали на место какого-то большого события первыми и делали хороший репортаж, они продавали его национальным каналам, – вставляет Брэд. – Так, вероятно, все и произошло. Так дедушка этот репортаж и увидел.

– Фриман добрался туда первым, – задумчиво говорит Холли. – Вы полагаете… вы думаете, Фриман устроил эту авиакатастрофу?

Дэн Белл так энергично трясет головой, что остатки его волос паутинкой взлетают в воздух:

– Нет, нет, ему просто повезло. Или он поставил на более вероятный исход. Потому что в мегаполисах трагедии случаются чаще. И для такого существа, как он, там больше шансов подкормиться. Кто знает, может, он способен предчувствовать близость катастрофы. Может, как комар, унюхивает кровь за мили. Но откуда нам это знать, если мы даже не знаем, кто он. Давай следующее видео, Брэд.

Брэд запускает показ, на экране вновь появляется Ондовски… но другой. Более стройный. Моложе «Пола Фримана» и моложе Ондовски, ведущего репортаж у пролома в стене школы Макриди. Но это он. Лицо другое – и то же самое. На микрофоне, который он держит, – буквы Кей-ти-ви-ти. Рядом с ним стоят три женщины. У одной значок с изображением Кеннеди. У второй плакат, мятый и какой-то жалкий, с надписью: «ИДУ с ДжФК в 1964!»

– С вами Дейв Ван Пелт, я веду репортаж из парка Дили-Плаза, напротив Техасского школьного книгохранилища, где…

– Стоп! – командует Дэн, и Брэд останавливает показ. Дэн поворачивается к Холли. – Это опять он, так?

– Да, – говорит Холли. – Не уверена, что кто-то еще это увидит, я не знаю, каким образом вы распознали его после репортажа о крушении самолета, но это он. Мой отец однажды рассказывал мне об автомобилях. И сказал, что компании – «Форд», «Шевроле», «Крайслер» – предлагают множество разных моделей и меняют их год от года, но все они сделаны по одному шаблону. Он… Ондовски… – У нее перехватывает дыхание, и она может только показать на черно-белое изображение на экране. Ее рука дрожит.

– Да, – негромко говорит Дэн. – Очень удачное сравнение. Он – разные модели, но шаблон один. Разве что шаблонов этих все-таки два, а может, и больше.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я до этого доберусь. – Его голос скрипит сильнее, чем прежде, и он делает пару глотков, чтобы смочить горло. – Этот сюжет я увидел случайно, потому что вечерние новости всегда смотрел с Хантли-Брикли. Но после убийства Кеннеди все переключились на Уолтера Кронкайта, в том числе и я. Потому что лучше всех эту трагедию освещала Си-би-эс. В Кеннеди стреляли в пятницу. Этот сюжет показали в «Вечерних новостях» Си-би-эс на следующий день, в субботу. У новостных журналистов это называется фоновой сводкой. Давай, Брэд. Только с начала.

Молодой репортер в отвратительном клетчатом спортивном пиджаке вновь начинает:

– С вами Дейв Ван Пелт, я веду репортаж из парка Дили-Плаза, напротив Техасского школьного книгохранилища, где вчера получил смертельное ранение Джон Эф Кеннеди, тридцать пятый президент Соединенных Штатов. Со мной Грета Дайсон, Моника Келлогг и Хуанита Альварес, сторонницы Кеннеди, которые стояли там, где стою я, когда раздались роковые выстрелы. Дамы, вы можете рассказать, что вы видели? Мисс Дайсон?

– Выстрелы… Кровь… Кровь текла из его бедного затылка . – Грета Дайсон рыдает, слова едва можно разобрать, и Холли понимает, что это общее состояние. Зрители, вероятно, плачут вместе с ней, думая, что она выражает их горе. И горе нации. А вот репортер…

– Он его пожирает, – говорит она. – Изображает озабоченность, но не очень-то старается.

– Именно так, – соглашается Дэн. – Стоит только понять, как надо смотреть, и упустить это уже невозможно. И посмотрите на двух других женщин. Они тоже плачут. Черт, да многие плакали в ту субботу. И в последующие недели. Вы правы. Он пожирает их горе.

– Вы думаете, он знал, что это случится? Как комар унюхивает кровь?

– Не знаю, – отвечает Дэн. – Просто не знаю.

– Нам известно, что в Кей-ти-ви-ти он начал работать летом того года, – вставляет Брэд. – Я немногое о нем нашел, но это мне найти удалось. Из истории телестанции, выложенной в Сети. К весне тысяча девятьсот шестьдесят четвертого он уже ушел.

– В следующий раз он появляется, насколько мне известно, в Детройте, – продолжает Дэн. – В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Во время так называемого Детройтского восстания, или Бунта Двенадцатой улицы. Все началось с налета полиции на нелегальный бар, после чего беспорядки распространились на весь город. Сорок три убитых, тысяча двести раненых. Пять дней это была главная новостная история, так долго продолжалось противостояние. Это сюжет еще одной независимой телестанции, но его приобрела Эн-би-си и показала в вечерних новостях. Давай, Брэд.

Репортер, стоящий перед горящим магазином, берет интервью у чернокожего с окровавленным лицом. Мужчина вне себя от горя, едва может говорить. Принадлежащая ему химчистка, расположенная чуть дальше на другой стороне улицы, горит, и он не знает, где его жена и дочери. Они растворились в охвативших город беспорядках. «Я потерял все, – говорит он. – Все ».

А репортер, который на этот раз называет себя Джимом Эвери? Типичный провинциальный телевизионщик. Ростом ниже «Пола Фримана», лысый толстячок (мужчина, у которого он берет интервью, высится над ним). Другая модель, тот же шаблон. Это Чет Ондовски, погребенный в толстом лице. И Пол Фриман. И Дейв Ван Пелт.

– Как вы это сделали, мистер Белл? Как, во имя Господа…

– Дэн, помните? Дэн.

– Как вы смогли разглядеть сходство, которое и на сходство-то не похоже?

Дэн и его внук переглядываются, понимающе улыбаются. Холли, наблюдая за этой короткой немой сценой, думает: разные модели, один шаблон.

– Вы обратили внимание на картины в прихожей? – спрашивает Брэд. – Это была другая работа дедушки, когда он служил в полиции. Его призвание.

До Холли снова доходит. Она поворачивается к Дэну:

– Вы были полицейским художником? Это была ваша другая работа?

– Да, хотя рисовал я нечто большее, чем фотороботы. Я не был карикатуристом. Я рисовал портреты . – Он задумывается, потом добавляет: – Вы слышали о людях, которые никогда не забывают увиденное лицо? Большинство преувеличивает или откровенно лжет. Я – нет. – Старик говорит это очень буднично. Если это дар, думает Холли, то он от рождения. Может, когда-то он удивлялся этому. А теперь воспринимает как должное.

– Я видел его за работой, – говорит Брэд. – Если бы не артрит, он мог бы развернуться лицом к стене и за двадцать минуть нарисовать вас, Холли, во всех подробностях, с ювелирной точностью. Картины в прихожей? Это преступники, которых поймали благодаря портретам дедушки.

– И все-таки… – начинает Холли с сомнением в голосе.

– Запоминать лица – это еще далеко не все, – говорит Дэн. – Пользы от этого никакой, когда надо добиться сходства с преступником, потому что видел его не я, понимаете?

– Да, – кивает Холли. Ей это интересно по причинам, отличным от его умения узнавать Ондовски в различных ипостасях. Ей это интересно, потому что розыск – ее работа, а она только учится.

– Приходит свидетель. В некоторых случаях, если это угон автомобиля или ограбление, – несколько свидетелей. Они описывают того, кто это сделал. Только получается как со слепцами и слоном. Знаете эту историю?

Холли знает. Один слепец хватается за хвост и говорит, что это лиана. Другой – за хобот и думает, что это питон. Третьему нога кажется стволом большой старой пальмы. В итоге слепцы ссорятся, потому что каждый уверен в собственной правоте.

– Каждый свидетель видит угонщика или грабителя по-своему. А если свидетель один, он или она видит его по-разному в разные дни. Нет, нет, говорят они, я ошибался, это лицо слишком толстое. Или слишком худое. У него была бородка. Нет, усы. Глаза синие. Нет, я подумал и теперь точно знаю, что на самом деле они серые.

Дэн делает долгий глоток кислорода. Он выглядит еще более уставшим, чем прежде. За исключением глаз над лиловыми мешками. Глаза остаются яркими. Целеустремленными. Холли думает, что Ондовски испугался бы, увидев такие глаза. Наверняка захотел бы закрыть их до того, как они увидят слишком много.

– Моя работа заключалась в том, чтобы проанализировать все версии и найти общее. Это настоящий дар, который я вкладывал в свои портреты. Именно его я вложил в мои первые рисунки этого парня. Смотрите.

Из бокового кармана кресла он достает маленькую папку и протягивает Холли. Внутри полдюжины листов тонкой рисовальной бумаги, ставшей ломкой от времени. На каждом – своя версия Чарлза Ондовски по прозвищу Чет. Не столь прорисованная, как галерея преступников в холле, но все равно портреты замечательные. Первые три, на которые она смотрит, – Пол Фриман, Дейв Ван Пелт и Джим Эвери.

– Вы нарисовали их по памяти? – спрашивает она.

– Да, – отвечает Дэн. Вновь не хвалится, просто излагает факты. – Этих троих я нарисовал после того, как увидел Эвери. Летом шестьдесят седьмого года. Потом сделал копии, но это – оригиналы.

– Обратите внимание на временной период, Холли. Дедушка видел этих людей в телевизоре, до появления кассетных видеомагнитофонов, цифровой видеозаписи или Интернета. Обычные зрители видели то, что им показывали, а потом это исчезало. Ему приходилось полагаться на память.

– А остальные? – Она просматривает еще три портрета, разложив их веером, как карты. Лица с разными линиями волос, разными глазами и ртами, разными морщинами, разного возраста. Разные модели одного шаблона. Все – Ондовски. Она это видит, потому что видела слона. Поразительно, что Дэн Белл увидел это в те далекие времена. Гений, что тут скажешь.

Он указывает на портреты, которые она держит, один за другим:

– Это Реджинальд Холдер. Вел репортаж из Уэстфилда, штат Нью-Джерси, после того, как Джон Лист убил всю свою семью. Брал интервью у рыдавших друзей и соседей. Следующий – Гарри Вейл, вел репортаж из Университета штата Калифорния в Фуллертоне после того, как уборщик по имени Эдвард Аллауэй застрелил шесть человек. Вейл прибыл на место преступления прежде, чем засохла кровь, и брал интервью у выживших. Последний, забыл, как его звали…

– Фред Либерманенбах, – приходит на помощь Брэд. – Репортер Дабл-ю-кей-эс, Чикаго. Освещал отравления тайленолом в тысяча девятьсот восемьдесят втором. Умерло семь человек. Говорил со скорбевшими родственниками. У меня есть все эти видео, если хотите посмотреть.

– У него много видео. Мы нашли семнадцать версий вашего Чета Ондовски, – говорит Дэн.

– Семнадцать? – Холли потрясена.

– Это только те, о ком мы знаем. Нет нужды смотреть их все. Сложите три первых портрета вместе перед телевизором и посмотрите на просвет, Холли. Негатоскоп, конечно, лучше, но и это сойдет.

Холли смотрит, зная, что увидит. Одно лицо.

Лицо Ондовски.

Чужака.

 

12

 

Когда они возвращаются вниз, Дэн Белл не сидит на транспортировочном стуле, а почти вываливается из него. Уже не уставший – вымотанный донельзя. Холли не хочет и дальше мучить его, но должна.

Дэн Белл тоже знает, что они не закончили. Он просит Брэда принести ему стаканчик виски.

– Дедушка, доктор сказал…

– На хрен доктора и лошадь, на которой он приехал, – обрывает его Дэн. – Меня это подбодрит. Мы закончим, ты покажешь Холли последнюю… вещь… а потом я прилягу. Я спал прошлую ночь и, готов спорить, буду спать следующую. С моих плеч свалился такой камень.

И лег на мои, думает Холли. Я так хочу, чтобы здесь был Ральф. А еще лучше – Билл.

Брэд приносит флинтстоунский десертный стакан. Виски едва покрывает донышко. Дэн мрачно смотрит на него, но берет без комментариев. Из бокового кармана инвалидного кресла он достает пузырек с удобной для пожилого человека свинчивающейся крышкой. Вытрясает из него одну таблетку, а еще полдюжины падают на пол.

– Черт, – бурчит старик. – Подними их, Брэд.

– Я подниму, – вызывается Холли и поднимает. Дэн тем временем отправляет таблетку в рот и запивает виски.

– Теперь я знаю, что это плохая идея, дедушка, – чопорно произносит Брэд.

– На моих похоронах никто не скажет, что я умер молодым и красивым, – отвечает Дэн. На его щеках появляется легкий румянец, он вновь садится прямо. – Холли, у меня есть минут двадцать, прежде чем этот почти бесполезный глоток виски перестанет действовать. Максимум полчаса. Я знаю, у вас много вопросов, и нам нужно еще кое-что вам показать, поэтому давайте постараемся не затягивать.

– Джоэл Либерман, – говорит она. – Психотерапевт, к которому вы ездили начиная с две тысячи восемнадцатого года.

– А что с ним?

– Вы обратились к нему не потому, что засомневались в собственном здравомыслии.

– Разумеется, нет. Я обратился к нему по тем же причинам, по каким вы, насколько я понимаю, обратились к Карлу Мортону, со всеми его книгами и лекциями о людях, страдающих странными неврозами. Я обратился к нему, чтобы рассказать все, что знал, человеку, который получает деньги, слушая. И найти кого-то еще, у кого есть причины верить в невероятное. Я искал вас, Холли. Так же, как вы искали меня.

Да, это правда. И все-таки, думает Холли, наша встреча – чудо. Или судьба. Или Божья воля.

– Хотя Мортон в своей статье изменил все имена и места действия, нам с Брэдом не составило труда вычислить вас. Между прочим, существо, которое называет себя Ондовски, не вело репортаж из той техасской пещеры. Мы с Брэдом просмотрели все, что там отсняли.

– Моего чужака не было видно на пленке. Есть видеозаписи, когда он просто должен был попасть в кадр вместе с толпой, но не попал. – Она постукивает пальцем по папке с портретами Ондовски в его различных ипостасях. – Этот тип постоянно на экране.

– Значит, он другой. – Старик пожимает плечами. – У домашней кошки и рыси есть сходства и различия. Один шаблон, разные модели. Что касается вас, Холли, в новостных репортажах вы упоминались крайне редко и никогда – по имени. Только как частное лицо, помогавшее в расследовании.

– Я об этом просила, – бормочет Холли.

– А потом я прочитал о Каролин Х. в статьях доктора Мортона. Попытался связаться с вами через доктора Либермана. Поехал в Бостон, хотя мне это далось нелегко. Я знал, что у вас, даже если вы не распознали в Ондовски чужака, будут веские основания поверить в мою историю, выслушав ее. Либерман позвонил Мортону, и вот вы здесь.

Один нюанс волнует Холли, и очень.

– Почему сейчас? – спрашивает она. – Вы знали об этом существе многие годы, охотились за ним…

– Не охотился, – уточняет Дэн. – Следил – так будет правильнее. Примерно с две тысячи пятого года Брэд прочесывал Интернет. Мы искали его в каждой трагедии, в каждом массовом убийстве. Так, Брэд?

– Да, – кивает Брэд. – Он показывался далеко не везде. Его не было в Сэнди-Хук или в Лас-Вегасе, когда Стивен Пэддок убил множество людей, пришедших на концерт. Но в две тысячи шестнадцатом году он работал в Орландо, на телестудии Дабл-ю-эф-ти-ви. На следующий день после бойни в ночном гей-клубе «Пульс» брал интервью у выживших. Выбирал самых расстроенных, тех, кто находился внутри или потерял там друзей.

Естественно, думает Холли. Естественно. Их горе особенно вкусное.

– Но мы узнали, что он был в ночном клубе, лишь после взрыва в школе на прошлой неделе, – говорит Брэд. – Правда, дедушка?

– Да, – соглашается Дэн. – Хотя мы, разумеется, просматривали все новостные репортажи из Орландо после того расстрела.

– Как же вы его упустили? – спрашивает Холли. – После трагедии в «Пульсе» прошло чуть больше четырех лет. Вы сказали, что никогда не забываете лица, а к тому времени вы уже знали лицо Ондовски, которое даже с изменениями остается прежним, свиным.

Оба недоуменно хмурятся, и Холли излагает версию Билла, согласно которой у большинства людей лица свиные или лисьи. В каждой увиденной ею версии лицо у Ондовски округлое. Иногда больше, иногда меньше, но всегда свиное.

На лице Брэда по-прежнему недоумение, но его дедушка улыбается.

– Это хорошо. Мне нравится. Хотя есть исключения, у некоторых людей…

– Лошадиные лица, – заканчивает за него Холли.

– Именно это я и собирался сказать. А еще бывают лица, как у ласки, хотя их тоже можно отнести к лисьим, да? Конечно же, Филип Хэннигэн… – Он замолкает. – Да, в таком аспекте у него всегда лисье лицо.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Покажи ей видео из «Пульса», Брэд.

Брэд включает видео и поворачивает айпад к Холли. Вновь репортер берет интервью на месте событий, на этот раз перед гигантской грудой цветов, воздушных шариков, плакатов с надписями вроде «БОЛЬШЕ ЛЮБВИ – МЕНЬШЕ НЕНАВИСТИ». Репортер выслушивает рыдающего молодого человека с потеками туши или грязи на щеках. Холли не слушает и на этот раз не кричит, потому что у нее перехватывает горло. Репортер – Филип Хэннигэн – молодой, светловолосый, худощавый. Выглядит так, словно поступил на работу, едва окончив школу, и да, у него, по терминологии Билла Ходжеса, лисье лицо. Он смотрит на интервьюируемого с заботой… пониманием… симпатией… или едва скрываемой жадностью.

– Останови, – командует Дэн и поворачивается к Холли. – Вы в порядке?

– Это не Ондовски, – шепчет она. – Это Джордж . Тот, кто привез бомбу в школу Макриди.

– Нет, это Ондовски . – Голос у Дэна мягкий, даже добрый. – Я вам уже говорил. У этого существа не один шаблон. А два. Как минимум два.

 

13

 

Холли отключила мобильник, прежде чем постучаться в дверь дома Беллов, и вспомнила, что надо его включить, лишь вернувшись в свой номер в «Эмбасси сьютс». Мысли ее несутся, как опавшие листья на сильном ветру. Включив мобильник, чтобы продолжить наговаривать отчет Ральфу, она видит четыре текстовых сообщения, пять пропущенных вызовов и пять голосовых сообщений. Пропущенные звонки и голосовые сообщения – от матери. Шарлотта знает, как посылать текст, Холли ей показывала, но никогда не утруждает себя, во всяком случае, ради дочери. Холли думает, что ее мать считает текстовые сообщения недостаточными, если нужно вызвать реальное чувство вины.

Сперва она просматривает эсэмэски.

Пит: Все в порядке, Х? Я несу вахту в офисе, так что занимайся своими делами. Если что-то потребуется, проси .

Холли улыбается.

Барбара: Я взяла фильмы. Смотрятся неплохо. Спасибки, верну . ☺

Джером: Может, нашел ниточку к этому шоколадному лабу. В Парма-Хайтс. Проверю. Если что-то потребуется, мобильник всегда со мной. Сразу звони.

Последнее тоже от Джерома: Холлиберри. ☺

Несмотря на все то, что она узнала на Лафайетт-стрит, Холли не может сдержать смех. И слезы. Они заботятся о ней, а она заботится о них. Это удивительно. И ей надо помнить об этом, разговаривая с матерью. Она уже знает, как заканчивается каждое из голосовых сообщений Шарлотты.

«Холли, ты где? Позвони мне». Это первое.

«Холли, мне надо обсудить с тобой твой визит к дяде в эти выходные». Второе.

«Где ты? Почему твой телефон выключен? Это крайне неразумно. А если возникла чрезвычайная ситуация? Позвони мне». Третье.

«Эта женщина из «Пологих холмов», миссис Брэддок, мне она не понравилась, слишком напыщенная, позвонила и сказала, что дядя Генри очень расстроен ! Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Позвони». Четвертое, большое-пребольшое.

И пятое, сама простота: «Позвони мне!»

Холли идет в ванную, открывает косметичку, принимает таблетку аспирина. Встает на колени, ставит локти на край ванны, складывает ладони.

– Господи, это Холли. Сейчас мне нужно позвонить матери. Помоги мне помнить о том, что я должна постоять за себя, без злобы, не ругаясь и не ввязываясь в спор. Помоги мне закончить еще один день без курения. Мне недостает сигарет, особенно в такие моменты. Мне недостает Билла, но я рада, что в моей жизни есть Джером и Барбара. И Пит тоже, хотя иногда до него так медленно доходит. – Она уже встает, но вновь опускается на колени. – Мне также недостает Ральфа, и я надеюсь, что он славно проводит время в отпуске, с женой и сыном.

В надежде, что молитва ей поможет, Холли звонит матери. Говорит главным образом Шарлотта, ее очень злит, что Холли не рассказывает, где она, что делает и когда вернется. Под злостью Холли ощущает страх, потому что ей, Холли, удалось выскользнуть из-под пяты Шарлотты. У нее теперь своя жизнь. А этого не должно было случиться.

– Что бы ты ни делала, ты должна вернуться к выходным, – чеканит Шарлотта. – К Генри мы должны поехать вместе. Мы – его семья . Все, что у него есть.

– Возможно, у меня не получится, мама.

– Почему? Я хочу знать почему!

– Потому что… – Потому что я веду расследование . Так сказал бы Билл. – Потому что я работаю.

Шарлотта начинает плакать. Последние пять лет это было ее крайним средством, к которому она прибегала, чтобы прижать Холли к ногтю. Оно больше не срабатывает, но Шарлотта продолжает им пользоваться, и это причиняет Холли боль.

– Я люблю тебя, мама, – говорит она и заканчивает разговор.

Это правда? Да. Ушла симпатия, а любовь без симпатии – цепь с наручниками на концах. Может ли она порвать цепь? Обрубить наручник? Вероятно. Она многократно обсуждала такую возможность с Элли Уинтерс, особенно после того, как мать сказала ей – с гордостью, – что голосовала за Дональда Трампа (о-о-о-о). Сделает ли она это? Не теперь. Может, никогда. Когда Холли росла, Шарлотта Гибни вдалбливала ей, терпеливо, вероятно, даже из добрых побуждений, что она неразумная, беспомощная, незадачливая, несерьезная. Что она – никто. Холли верила ей. Пока не встретила Билла Ходжеса, который полагал, что она – кто-то. Теперь у нее была своя жизнь, по большей части счастливая. Но если бы она порвала с матерью, ее жизнь стала бы менее полной.

Я этого не хочу, думает Холли, сидя на кровати в номере «Эмбасси сьютс». Я там уже побывала.

– И заполучила футболку, – добавляет она.

Она берет колу из мини-бара (черт с ним, с кофеином). Потом включает диктофон и продолжает аудиоотчет для Ральфа. Как и молитва Господу, в существование которого она верит не до конца, отчет прочищает ей голову, и, закончив, она знает, что делать дальше.

 

14

 

Из аудиоотчета Холли Гибни детективу Ральфу Андерсону :

Отсюда и дальше, Ральф, я постараюсь пересказать тебе мой разговор с Дэном и Брэдом Беллами, пока он свеж в памяти. Он будет точен не на сто процентов, но близко к этому. Мне следовало просто записать наш разговор, но такой мысли у меня не возникло. В этой работе мне нужно еще многому научиться. Остается надеяться, что у меня будет такой шанс.

Я видела, что мистер Белл, старший мистер Белл, хочет продолжать, но после того, как прекратилось действие виски, он уже не мог. Сказал, что ему нужно лечь и отдохнуть. Последнее, что он сказал Брэду, касалось аудиозаписей. Тогда я не поняла. Теперь понимаю.

Внук укатил деда в его спальню, но сначала дал мне айпад и открыл фотогалерею. Я просмотрела фотографии, пока его не было, потом снова просмотрела и продолжала смотреть, когда Брэд вернулся. Семнадцать фотографий, все сделаны с видео, выложенных в Сети, на всех – Чет Ондовски в его разных…

[Пауза. ]

В его разных инкарнациях, как, я полагаю, ты скажешь. И восемнадцатая. Филипа Хэннигэна около ночного клуба «Пульс» четыре года назад. Никаких усов, светлые волосы вместо темных, моложе, чем Джордж в поддельной униформе водителя службы доставки на фотографии с камеры наблюдения, но это был он, вне всяких сомнений. То же лицо, проглядывающее изнутри. То же лисье лицо. Но не такое, как у Ондовски. Совершенно не такое.

Брэд вернулся с бутылкой и двумя десертными стаканами.

«Дедушкин виски, – сказал он. – «Мейкерс марк». Хотите немного?»

Когда я отказалась, он плеснул чуть-чуть в один из стаканов.

«А я выпью. Дедушка сказал вам, что я гей? Законченный гей?»

Я ответила, что да, и он улыбнулся.

«Так он начинает каждый разговор обо мне. Хочет сразу внести ясность, для протокола, чтобы показать, что ничего не имеет против. Но он против. Любит меня, но против».

Когда я сказала, что в каком-то смысле чувствую то же самое по отношению к матери, он улыбнулся и ответил, что у нас есть что-то общее. Я полагаю, действительно есть.

Он сказал, что его деда всегда интересовал, как он говорил, «второй мир». Истории о телепатии, призраках, непонятных исчезновениях, огнях в небе. «Некоторые люди собирают марки, – сказал Брэд. – Мой дедушка собирает истории о втором мире. До этого я сильно сомневался, что за этими историями что-то стои́т».

Он указал на айпад, на экране которого по-прежнему была фотография Джорджа. Джордж держит коробку со взрывчаткой, ждет, пока его впустят в школу Макриди.

«Думаю, теперь, – продолжил Брэд, – я могу поверить во все, от летающих тарелок до клоунов-убийц. Это действительно второй мир. Он существует, потому что люди отказываются верить в его существование».

Я знаю, это правда, Ральф. Ты тоже. Именно поэтому существо, которое мы убили в Техасе, продержалось так долго.

Я спросила Брэда, почему его дед ждал столько лет, хотя достаточно ясно представляла себе причину.

Он ответил, что его дед считал это по сути безвредным. Видел в Ондовски некоего экзотического хамелеона, если не последнего из ему подобных, то одного из последних. Он живет на страданиях и боли, может, существо не слишком хорошее, но мало отличающееся от опарышей, которые живут на гниющей плоти, или стервятников, которые кормятся раздавленными на дороге животными.

«Койоты и гиены такие же, – сказал Брэд. – Санитары звериного царства. А чем мы отличаемся от них? Разве люди не сбрасывают скорость, чтобы получше рассмотреть аварию на автотрассе? Это ведь то же раздавленное на дороге животное».

Я сказала, что в таких случаях всегда отворачиваюсь. И молюсь, чтобы у людей, попавших в аварию, все было хорошо.

Он сказал, если это правда, то я – исключение. Он сказал, что большинству людей нравится боль, если она чужая. Потом спросил: «Могу предположить, что фильмы ужасов вам тоже не нравятся?»

Что ж, они мне нравятся, Ральф, но эти фильмы – выдумка. После того как режиссер говорит: «Снято!» – девушка, чье горло перерезал Джейсон или Фредди, поднимается и берет чашку кофе. Но после всего этого я, возможно…

[Пауза. ]

Не важно, у меня нет времени рассуждать об этом. Брэд сказал: «На каждое из собранных нами видео убийств и катастроф есть сотни других. Может, тысячи. У новостных репортеров есть присказка: «Будет кровь – будет рейтинг». Потому что из новостей людей больше всего интересуют плохие. Убийства. Взрывы. Автомобильные аварии. Землетрясения. Цунами. Люди это любят, а теперь, с появлением видео с мобильников, полюбили еще больше. Запись камер видеонаблюдения со стрельбой Омара Матина в «Пульсе» собрала миллионы просмотров. Миллионы! »

По его словам, мистер Белл думал, что это редкое существо ничем не отличалось от людей, смотрящих плохие новости: что оно кормилось на трагедии. Монстру – он не называл его чужаком – просто повезло, что это поддерживало его жизнь. Мистера Белла вполне устраивала возможность наблюдать и изумляться, до тех пор, пока он не увидел фотографию террориста, сделанную камерой наблюдения в школе Макриди. У него память на лица, и он знал, что видел похожее лицо в связи с каким-то актом насилия, причем недавно. Брэду потребовалось меньше часа, чтобы выйти на Филипа Хэннигэна.

«Пока я нашел террориста из школы Макриди еще трижды, – сказал Брэд и показал мне фотографии мужчин с лисьим лицом: все лица разные, но в каждом проступал Джордж. Всякий раз мужчина брал интервью на месте трагедии: ураган «Катрина» в две тысячи пятом, торнадо в Иллинойсе в две тысячи четвертом и башни Торгового центра в две тысячи первом. – Я уверен, есть и еще, но у меня не было времени, чтобы их раскопать».

«Может, это другой человек, – предположила я. – Или существо». Я исходила из того, что если их было двое – Ондовски и тот, кого мы убили в Техасе, – то вполне могло быть и трое. Или четверо. Или десяток. Я помнила программу на Пи-би-эс про исчезающих животных. В мире осталось только шестьдесят черных носорогов, только семьдесят амурских леопардов, но это намного больше, чем три.

«Нет, – твердо возразил Брэд. – Это один человек».

Я спросила, откуда такая уверенность.

«Дедушка рисовал для полиции предполагаемых преступников. Я иногда обеспечиваю им прослушку по решению суда, и несколько раз мне доводилось ставить микрофоны ВА. Вы знаете, кто это?»

Я, разумеется, знала. Внедренные агенты.

«Теперь под рубашку ничего не засовывают. Ныне в ходу специальные запонки или пуговицы. Однажды я вставил микрофон в букву «Би» на бейсболке «Ред сокс». Но это только часть того, что я делаю. Смотрите сюда».

Он пододвинул свой стул к моему, чтобы мы вместе могли смотреть на экран айпада. Открыл приложение «Опознай голос». В нем было несколько файлов. Один назывался «Пол Фриман». Ипостась Ондовски, ведущая репортаж с места авиакатастрофы в тысяча девятьсот шестидесятом году, как ты помнишь.

Брэд включил запись, и я услышала голос Фримана, только более ясный и отчетливый. Брэд сказал, что почистил запись, убрал весь звуковой фон. Освежил трек, так он это называл. Голос звучал из динамика айпада. А на экране я видела голос, точно так же, как видны звуковые волны в нижней части экрана телефона или планшета, когда нажимаешь на иконку с маленьким микрофоном, чтобы отправить голосовое сообщение. Брэд назвал это голосовой спектрограммой и заявил, что он сертифицированный специалист по голосовому спектру человека. Что давал показания в суде.

Ральф, ты видишь, как работает сила, о которой мы говорили? Я вижу. Дед и внук. Один – специалист по портретам, второй – по голосам. Без них это существо, их чужак, будет являться с разными лицами и прятаться у всех на виду. Некоторые назовут такое случайностью или совпадением, как выигрышный билет в лотерее. Но я не могу. И не хочу.

Брэд включил повтор аудио Фримана с места авиакатастрофы. Потом открыл звуковой файл Ондовски, ведущего репортаж от школы Макриди. Оба голоса наложились друг на друга, получилось какое-то бессмысленное месиво. Брэд приглушил звук, а потом пальцами разнес две спектрограммы: Фримана на верхнюю половину экрана, Ондовски – на нижнюю.

«Видите?» – спросил он, и я, разумеется, увидела. Те же пики и провалы, почти синхронные. Минимальные отличия имелись, но голос был одним и тем же, хотя между записями прошло шестьдесят лет. Я спросила Брэда, как эти две спектрограммы могут быть столь схожи, если Фриман и Ондовски говорят каждый свое?

«Лицо меняется, тело меняется, но голос не меняется никогда, – ответил Брэд. – Это называется голосовой уникальностью. Он пытается его изменить, иногда делает очень высоким, иногда низким, иногда говорит с легким акцентом… но особых усилий не прилагает».

«Потому что считает, что достаточно изменений внешности, а также переездов с места на место».

«И я так думаю, – согласился Брэд. – И вот что еще. У каждого человека – уникальное произношение. Особый ритм, определяемый дыханием. Посмотрите на пики. Это Фриман произносит какие-то слова. Посмотрите на провалы. Это он вдыхает. А теперь посмотрите на Ондовски».

Все было одинаково, Ральф.

«И еще кое-что, – продолжил Брэд. – Оба голоса делают паузу на определенных словах, всегда с шипящими звуками. Я думаю, когда-то, одному Богу известно когда, это существо шепелявило, но, разумеется, новостной телерепортер шепелявить не может. И он избавился от шепелявости, научившись прикасаться кончиком языка к нёбу, держа его подальше от зубов, потому что шепелявость возникает именно так. Она едва заметная, но есть. Послушайте».

Он начал с Ондовски, взял фразу из репортажа у школы Макриди. «В средней школе имени Альберта Макриди как минимум семнадцать погибших и намного больше раненых».

Брэд спросил, слышу ли я. Я попросила прогнать фразу еще раз, чтобы убедиться, что дело не в моем воображении. Это было не воображение. Ондовски говорит: «В средней… школе имени Альберта Макриди как минимум семнадцать погиб…ших и намного боль…ше раненых».

Потом Брэд включил Пола Фримана с места авиакатастрофы шестидесятого года. Фриман говорит: «Его, охваченного огнем, вышвырнуло из хвостовой части самолета, и он упал в большой сугроб». Я прослушала еще раз, Ральф. Крошечные паузы были в словах «вышвырнуло», «хвостовой», «самолета», «части», «большой», «сугроб». Кончик языка касался нёба, чтобы исключить шепелявость.

Брэд включил третью спектрограмму. Филип Хэннигэн брал интервью у молодого человека из «Пульса», со следами туши на щеках. Голоса молодого человека я не слышала, Брэд убрал его вместе со звуковым фоном, воем сирен и голосами других людей. Говорил только Хэннигэн, он же Джордж , и казалось, он здесь, в одной комнате с нами. «На что это было похоже, Родни? Как вы спаслись?»

Брэд прокрутил мне эту фразу трижды. Пики и провалы этой спектрограммы целиком и полностью совпадали с пиками и провалами первых двух, Фримана и Ондовски. Это была техническая часть, и я признаю ее важность, но больше всего меня поразили эти крохотные паузы. Где-то совсем короткие, где-то чуть длиннее, если слово было особенно трудным для человека с шепелявостью.

Брэд спросил, убедил ли он меня, и я ответила, что да. Того, кто не прошел через все, что выпало на нашу долю, он бы не убедил, но я-то прошла. Это существо не было таким, как наш чужак, которому приходилось впадать в спячку при очередной трансформации и который не попадал на видео, но определенно доводилось ему двоюродным или троюродным братом. Мы еще так многого не знаем о подобных существах – и, полагаю, никогда не узнаем.

На этом я должна остановиться, Ральф. Ничего не ела сегодня, кроме рогалика, сэндвича с куриным салатом и кусочка пирога. Если не поем в самое ближайшее время, вероятно, грохнусь в обморок.

Продолжение следует.

 

15

 

Холли делает заказ в «Доминос» – маленькую вегетарианскую пиццу и большую колу. Когда появляется молодой человек, она дает ему чаевые в соответствии с правилом большого пальца, которому ее научил Билл Ходжес: пятнадцать процентов от суммы счета, если обслуживание не вызывает нареканий, двадцать – если хорошее. Молодой человек принес заказ очень быстро, поэтому Холли дает чаевые по максимуму.

Она сидит за маленьким столом у окна, жует и наблюдает, как сумерки медленно наползают на автомобильную стоянку «Эмбасси сьютс». На установленной там рождественской ели весело перемигиваются лампочки, но рождественского настроения у Холли нет и в помине. Сегодня ее расследование – видео на телевизионном экране и спектрограммы на айпаде. А вот завтра, если все пойдет, как она надеется (а Холли надеется), ей предстоит встретиться с этим существом наяву. И это пугает.

Это надо сделать, выбора у нее нет. Дэн Белл слишком стар, а Брэд Белл слишком напуган. Он отказался наотрез, даже после того, как Холли объяснила, что реализация ее планов в Питсбурге скорее всего ничем ему не грозит.

– Вы этого не знаете, – сказал Брэд. – Вполне возможно, это существо – телепат.

– Я встречалась с таким лицом к лицу, – напомнила Холли. – Будь оно телепатом, Брэд, я была бы мертва, а оно – живо.

– Я с вами не поеду. – Губы Брэда дрожали. – Я нужен дедушке. У него очень слабое сердце. Неужели у вас нет друзей?

Друзья у Холли есть, и один из них – очень хороший коп, но если бы Ральф был сейчас в Оклахоме, рискнула бы она его жизнью? У него семья. Не рискнула бы. Что касается Джерома… нет. Никогда. Питсбургская часть ее только намечающегося плана действительно не должна быть опасной, но Джером захочет участвовать по полной, а вот это будет опасно. Есть еще Пит, ее партнер в сыскном агентстве, да только он начисто лишен воображения. Он бы ей помог, но отнесся бы к этой истории как к шутке, а Чета Ондовски можно считать кем угодно, только не шутником.

Дэн Белл в более молодые годы мог бы разобраться с этим оборотнем, но предпочел лишь наблюдать, зачарованный происходящим, когда тот возникал время от времени в поле его зрения. Вариант книжки-гляделки «Где Уолли?», только ищем не мальчишку, а беду. Возможно, раньше он жалел это существо. Но теперь все переменилось. Оборотень больше не хотел жить на последствиях трагедии, пожирая горе и боль, пока кровь еще свежая.

На этот раз он сам устроил бойню – и, если ему все сойдет с рук, устроит снова. Только смертей может быть больше, а Холли этого не допустит. Она открывает ноутбук на убогом подобии письменного стола и находит электронное письмо от Брэда Белла, которого ждет.

В прикрепленных файлах – то, что вы просили. Пожалуйста, используйте эти материалы с умом и, пожалуйста, не втягивайте нас в эту историю. Мы сделали все, что могли.

Нет, думает Холли, не совсем. Загружает файлы в свой ноутбук, потом звонит Дэну Беллу. Ожидает, что ответит Брэд, но слышит голос старика, достаточно энергичный. Здоровый дневной сон способен творить чудеса. Холли всегда спит днем, если есть такая возможность, но в последнее время она выпадает крайне редко.

– Дэн, это Холли. Позволите задать еще вопрос?

– Валяйте.

– Как вышло, что он меняет работу, не вызывая ни малейших подозрений? Все-таки сейчас век социальных сетей. Не понимаю, как такое может быть.

Несколько секунд слышится только тяжелое, поддерживаемое кислородом дыхание. Потом голос Дэна:

– Мы с Брэдом говорили об этом. Есть кое-какие идеи. Он… Оно … Подождите, Брэду нужен этот чертов телефон.

Приглушенные голоса, Холли не разбирает слов, но улавливает тон: у старика определенно свое мнение, не совпадающее с мнением внука. Наконец мобильник у Брэда.

– Вы хотите знать, как ему удается получать работу в телестудиях?

– Да.

– Это хороший вопрос. Очень хороший. Полной уверенности у нас нет, но мы думаем, что он использовал трамплины.

– Трамплины?

– В переносном смысле. Так известные радио- и тележурналисты обычно попадают в национальные компании. Практически везде есть местные телестудии. Маленькие, ни с кем не связанные. С символической зарплатой. Освещают в основном местные события. Открытие моста, благотворительные мероприятия, заседания городского совета. Этот парень выходит там в эфир, работает несколько месяцев, затем обращается в одну из больших компаний, предлагая примеры своей работы. Любой, кто видит эти записи, понимает, что имеет дело с профи. – Брэд смеется. – Он и должен быть профи, так? У него за плечами шестьдесят чертовых лет. Да с таким опытом…

Старик что-то ему говорит. Брэд отвечает, что скажет ей, но Холли этого недостаточно. Она уже устала от них обоих. День выдался долгим.

– Брэд, включите громкую связь.

– Что? Ладно, хорошая идея.

– Я думаю, он работал на радио , – кричит Дэн. Словно думает, что они общаются через консервные банки на вощеной нитке. Холли морщится и отодвигает мобильник от уха.

– Дедушка, не обязательно так кричать.

Дэн понижает голос, но не слишком:

– На радио, Холли! Даже до появления телевидения! А до появления радио – освещал кровавые события для газет! И одному Богу известно, сколько он… оно … живет на этом свете.

– К тому же, – добавляет Брэд, – у него, должно быть, толстая пачка рекомендаций. Возможно, тот, кого зовут Джордж, пишет их для Ондовски, а Ондовски, соответственно, для Джорджа. Вы понимаете?

Холли понимает… в каком-то смысле. Она думает об анекдоте, который в свое время рассказал ей Билл, про двух брокеров, которые оказались на необитаемом острове и разбогатели, продавая друг другу одежду.

– Дай мне договорить, черт побери, – сердится Дэн. – Я все понимаю не хуже тебя. Я не идиот.

Брэд вздыхает. Жить с Дэном Беллом нелегко, думает Холли. С другой стороны, жизнь с Брэдом Беллом – тоже не сахар.

– Холли, это работает, потому что для местных филиалов национальных компаний хорошие репортеры всегда в цене. Кто-то идет на повышение, кто-то заканчивает карьеру… А он свое дело знает.

– Оно , – поправляет его Брэд. – Оно знает свое дело.

Холли слышит кашель. Брэд велит деду принять таблетку.

– Господи, перестань трястись надо мной, как старуха!

Феликс и Оскар, кричащие друг на друга через пропасть поколений, думает Холли. Комедия положений, возможно, получилась бы неплохой, но вот по части получения информации результат отвратительный.

– Дэн? Брэд? Может, перестанете… – На ум приходит слово «цапаться», но Холли не может заставить себя его произнести, пусть она и взвинчена. – Может, на минутку прервете свою дискуссию?

Воцаряется блаженное молчание.

– Я понимаю, о чем вы говорите, и все это логично, но как насчет его карьеры? Где он учился? Никто этим не интересовался? Не задавал вопросов?

– Он, наверное, говорит будущим работодателям, – бурчит Дэн, – что на какое-то время отошел от дел, а теперь хочет вернуться в профессию.

– На самом деле мы ничего не знаем, – говорит Брэд. Судя по его голосу, он злится либо потому, что не может удовлетворить любопытство Холли (и свое собственное), либо потому, что его назвали старухой. – Послушайте, один парень в Колорадо почти четыре года выдавал себя за врача. Выписывал лекарства, даже делал операции. Может, вы об этом читали. Ему было семнадцать, он говорил, что ему двадцать пять, и у него не было вообще никакого диплома, не говоря о медицинском. Если он смог найти лазейку, этот чужак тем более справился.

– Ты закончил? – спрашивает Дэн.

– Да, дедушка. – Брэд вздыхает.

– Хорошо. Потому что у меня есть вопрос. Вы собираетесь встретиться с ним, Холли?

– Да. – Вместе с фотографиями Брэд прислал спектрограммы голосов Фримана, Ондовски и Филипа Хэннигэна, он же Джордж-террорист. По мнению Холли, абсолютно идентичные.

– Когда?

– Надеюсь, завтра, и я бы хотела, чтобы вы никому об этом не говорили. Я могу на это рассчитывать?

– Мы не скажем, – отвечает Брэд. – Конечно, не скажем. Так, дедушка?

– При условии, что вы сообщите нам, что из этого вышло, – отвечает Дэн. – Если сможете. Я был копом, и Брэд работает с копами. Вероятно, нет нужды говорить вам, что эта встреча может быть опасна. Будет опасна.

– Я знаю, – тихо отвечает Холли. – Я работаю с бывшим копом. – И работала с другим, который был лучше, думает она.

– Вы будете осторожны?

– Я постараюсь, – отвечает Холли, но она знает, что всегда наступает момент, когда об осторожности приходится забывать. Джером говорил о птице, которая разносит зло, как вирус. Мерзкой и заиндевело-серой. И если ты хочешь поймать ее и свернуть ей долбаную шею, в какой-то момент тебе приходится забыть об осторожности. Холли не думает, что это случится завтра – но случится достаточно скоро.

Скоро.

 

16

 

Джером превратил помещение над гаражом Робинсонов в личный кабинет, где и работает над книгой о своем прапрадеде Элтоне, известном также как Черный Филин. Пишет он ее и в этот вечер, когда появляется Барбара и спрашивает, не помешала ли она. Джером отвечает, что не прочь прерваться. Они берут по коле из маленького холодильника, что стоит под скатом крыши.

– Где она? – спрашивает Барбара.

Джером вздыхает.

– Не как продвигается твоя книга, Джей? Не нашел ли ты этого шоколадного лабрадора, Джей? А я, между прочим, нашел. Живым и здоровым.

– Молодец. И как продвигается твоя книга, Джей?

– Я на странице девяносто три, – отвечает он и взмахивает руками. – Лечу на всех парусах.

– Это тоже хорошо. Так где она?

Джером достает из кармана мобильник, касается иконки приложения «Веб-Дозорный».

– Смотри сама.

Барбара всматривается в экран.

– В аэропорту Портленда? Портленда, штат Мэн ? И что она там делает?

– Почему бы тебе не позвонить ей и не спросить? – говорит Джером. – Просто скажи: «Джером установил программу отслеживания на твой телефон, поскольку тревожится о тебе, так что ты там задумала?» Давай, девочка. Думаешь, ей это понравится?

– Шутишь? – Барбару передергивает. – Она взбесится. Это плохо, но она еще и обидится, а это хуже. Кроме того, мы знаем, с чем это связано. Так?

Джером предположил – только предположил, – что Барбара, придя в квартиру Холли за фильмами для школьного доклада, могла бы заглянуть в ее домашний компьютер, посмотреть, что в последнее время интересовало Холли. Если, конечно, пароль на ее домашнем компьютере такой же, как тот, что она использовала на работе.

Так и вышло. И пусть Барбара чувствовала себя не в своей тарелке, проглядывая историю поисковых запросов подруги, она это сделала. Потому что Холли сильно изменилась после поездки в Оклахому, а потом в Техас, где ее чуть не убил рехнувшийся коп по имени Джек Хоскинс. В той истории крылось гораздо больше, чем было известно широкой общественности, и они оба это знали, но Холли отказывалась говорить о том, что произошло в пещере. И поначалу казалось, что это даже хорошо: затравленность мало-помалу уходила из глаз Холли. Она стала почти нормальной… По крайней мере нормальной по меркам Холли. А теперь она уехала, занявшись чем-то таким, о чем отказывалась говорить.

Вот Джером и решил следить за местонахождением Холли с помощью приложения «Веб-Дозорный».

А Барбара заглянула в историю поисковых запросов на домашнем компьютере Холли.

И Холли – доверчивая душа, когда дело касалось ее друзей, – историю эту не стерла.

Барбара обнаружила, что Холли просматривала много трейлеров выходящих на экраны фильмов, заглядывала в «Гнилые помидоры» и «Хаффингтон пост», несколько раз посетила сайт знакомств «Сердца и друзья» (кто бы мог подумать), но в центре ее интересов в последнее время был взрыв в средней школе имени Альберта Макриди. Внимание Холли привлек Чет Ондовски, новостной репортер телестанции Дабл-ю-пи-и-эн в Питсбурге, ресторан «У Клаусона» в Пьер-Виллидж, штат Пенсильвания, и человек по имени Фред Финкель, как выяснилось, оператор Дабл-ю-пи-и-эн.

Со всем этим Барбара пришла к Джерому и спросила, не думает ли он, что Холли на грани нервного срыва, возможно, вызванного взрывом в школе Макриди. «Может, ей вспомнился другой взрыв, устроенный Брейди Хартсфилдом, при котором погибла ее кузина Джейни?»

На основании ее поисков в Сети Джером, конечно, подумал, что Холли вышла на след какого-то мерзавца, но еще один вариант показался – по крайней мере ему – не менее правдоподобным.

– «Сердца и друзья», – говорит он теперь сестре.

– И что?

– Тебе не пришло в голову, что Холли могла, только не ахай, кем-то увлечься? Решила встретиться с парнем, с которым переписывалась?

Барбара смотрит на него, открыв рот. Уже собирается рассмеяться, но сдерживается. Потом говорит:

– Хм-м-м.

– И как тебя понимать? – спрашивает Джером. – Поделись тем, что знаешь. Ты болтаешь с ней о вашем, о девичьем…

– Сексист.

Он пропускает это мимо ушей.

– Есть ли у нее приятель мужского пола? Сейчас или вообще?

Барбара задумывается.

– Знаешь, мне так не кажется. По-моему, она все еще девушка.

У Джерома тут же возникает мысль: А как насчет тебя, Барб? – но некоторые вопросы старшие братья не должны задавать своим восемнадцатилетним сестрам.

– Она не лесбиянка , – торопливо добавляет Барбара. – Не пропускает ни одного фильма с Джошем Бролином, а два года назад, когда мы смотрели ту глупую киношку про акул, она буквально застонала, когда Джейсон Стэйтем появился без рубашки. Ты действительно думаешь, что она отправилась в Мэн на свидание?

– Интрига закручивается. – Он всматривается в экран мобильника. – Она не в аэропорту. Если увеличить масштаб, видно, что она в «Эмбасси сьютс». Вероятно, пьет шампанское с каким-нибудь парнем, который любит замороженное дайкири, и прогуливается с ним под лунным светом, обсуждая классические фильмы.

Барбара делает вид, будто собирается врезать ему по носу, но в последний момент разжимает кулак.

– Вот что я тебе скажу, – продолжает Джером. – Думаю, нам лучше оставить ее в покое.

– Правда?

– Думаю, да. Не следует забывать, что она пережила Брейди Хартсфилда. Дважды. И что бы ни произошло в Техасе, она прошла через это. Со стороны она, возможно, кажется хлипкой, но внутри – крепкая сталь.

– Я тебя поняла, – кивает Барбара. – Но я сама себе противна… из-за того, что залезла в ее компьютер.

– От этого я чувствую то же самое, – говорит Джером, постукивая пальцем по мигающей точке на экране, которая отмечает отель «Эмбасси сьютс». – Сегодня ничего делать не буду, а завтра утром поглядим. Если ощущения останутся такими же, я его удалю. Она – хорошая женщина. Смелая. И одинокая.

– А ее мать – ведьма, – добавляет Барбара.

С этим Джером спорить не собирается.

– Может, нам лучше оставить ее в покое. Пусть само рассосется, что бы это ни было.

– Может, и следует. – Но вид у Барбары несчастный.

Джером наклоняется вперед.

– В одном у меня сомнений нет, Барб. Она никогда не узнает, что мы следили за ней. Так?

– Никогда, – кивает Барбара. – И о том, что я залезала в ее компьютер.

– Отлично. С этим разобрались. Теперь я могу вернуться к работе? Хочу сделать еще две странички до того, как отрублюсь.

 

17

 

Холли отрубаться рано, она только собирается приступить к серьезной вечерней работе. Думает о том, чтобы еще раз преклонить колени в молитве, но решает, что это лишь оттягивание неизбежного. Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

У раздела новостных выпусков «Чет начеку», который ведет Чет Ондовски, есть свой сайт, люди, которым есть что сказать, могут позвонить туда по бесплатному номеру, начинающемуся с 800. Эта линия обслуживается двадцать четыре часа в сутки, а на сайте указано, что все звонки строго конфиденциальны.

Холли делает глубокий вдох и звонит. Ей отвечают после первого гудка.

– «Чет начеку», говорит Моника, чем я могу вам помочь?

– Моника, мне нужно поговорить с мистером Ондовски. Дело срочное.

Женщина реагирует без задержки, уверенно. Холли не сомневается, что у женщины есть сценарий, предусматривающий самые различные варианты, и сценарий этот сейчас перед ней.

– Сожалею, мэм, но у Чета или закончился рабочий день, или он на выезде. Буду рада, если вы сообщите мне вашу контактную информацию, которую я ему передам. Также не помешает информация о вашей потребительской жалобе.

– Жалоба не совсем потребительская, – отвечает Холли, – но насчет потребления. Вас не затруднит ему это передать?

– Мэм? – Моника явно озадачена.

– Мне нужно поговорить с ним, и не позже девяти вечера. Скажите ему, что речь пойдет о Поле Фримане и авиационной катастрофе. Записали?

– Да, мэм. – Холли слышит, как щелкают клавиши.

– Скажите ему, что речь также пойдет о Дейве Ван Пелте из Далласа и Джиме Эвери из Детройта. И скажите, это очень важно, что не останется без внимания и Филип Хэннигэн с ночным клубом «Пульс».

Тут Моника перестает печатать.

– Это там мужчина расстрелял…

– Да, – говорит Холли. – Скажите ему, что он должен позвонить не позже девяти, иначе я передам всю эту информацию в другое место. И не забудьте сказать, что речь пойдет не о потребителях, а о потреблении . Он поймет.

– Мэм, я все передам, но не могу гарантировать…

– Если передадите, он позвонит, – отвечает Холли, надеясь, что права. Потому что «плана Б» у нее нет.

– Мне нужна ваша контактная информация, мэм.

– Номер телефона высветился у вас на экране, – говорит Холли. – Я буду ждать звонка мистера Ондовски и назову ему свое имя. Приятного вам вечера.

Холли заканчивает разговор, вытирает пот со лба, проверяет «Фитбит». Пульс восемьдесят девять. Неплохо. Было время, когда после такого звонка пульс у нее превысил бы сто пятьдесят. Она смотрит на часы. Без четверти семь. Достает книгу из дорожной сумки, тут же убирает обратно. Она слишком напряжена, чтобы читать. Поэтому кружит по номеру.

Телефон звонит без четверти восемь, когда она в ванной, без блузки, моет подмышки (дезодорантом она не пользуется; гидроксохлорид алюминия вроде бы безопасен, но у нее есть сомнения). Два глубоких вдоха, короткая молитва: Господи, помоги мне не облажаться , – и она отвечает.

 

18

 

На экране высвечено «НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН». Холли не удивлена. Он звонит с личного мобильника, а может, с одноразового предоплаченного телефона.

– Это Чет Ондовски, с кем я говорю? – Голос дружелюбный, мягкий, уверенный. Голос ветерана теленовостей.

– Меня зовут Холли. Это все, что вам сейчас нужно знать. – Она думает, что пока ее голос звучит правильно. Включает «Фитбит». Пульс девяносто восемь.

– Так в чем дело, Холли? – Заинтересованно. Приглашая поделиться сокровенным. Совсем не тот голос, что сообщал о кровавом кошмаре в городке Пайнборо. Это Чет-Начеку, желающий узнать, как человек, который мостил вашу подъездную дорожку, вдруг изменил оговоренную цену или как энергетическая компания выставила счет за киловатты, которые вы не сжигали.

– Я думаю, вы знаете, но давайте убедимся. Я намерена послать вам фотографии. Дайте мне ваш электронный адрес.

– Если вы заглянете на сайт «Чет начеку», то найдете…

– Ваш личный электронный адрес. Потому что вы не хотите, чтобы их увидел кто-то еще. Точно не хотите.

Пауза, достаточно длинная, чтобы Холли подумала, что потеряла его, но потом Чет диктует адрес. Она записывает его на листке с логотипом «Эмбасси сьютс».

– Я все посылаю прямо сейчас. Обратите особое внимание на спектрографический анализ и фотографию Филипа Хэннигэна. Перезвоните мне через пятнадцать минут.

– Холли, это крайне необыч…

– Это вы крайне необычный, мистер Ондовски. Ведь так? Позвоните мне через пятнадцать минут, а не то эта информация станет публичной. Время пойдет, как только я отправлю мое письмо.

– Холли…

Она обрывает разговор и роняет мобильник на ковер. Наклоняется, голова между колен, лицо закрыто руками. Никаких обмороков, говорит она себе. Никаких долбаных обмороков.

Как только Холли берет себя в руки, насколько можно взять себя в руки при подобных напряженных обстоятельствах, она открывает ноутбук и посылает материалы, полученные от Брэда Белла. Обходится без письма. Фотографии и есть письмо.

Потом ждет.

Экран мобильника загорается через одиннадцать минут. Она хватает его сразу, но принимает звонок лишь после четвертого гудка.

Теперь никаких приветствий.

– Это ничего не доказывает. – По-прежнему голос ветерана теленовостей, но теплоты нет и в помине. – Вы это знаете, так?

– Подождите, пока люди сравнят вас в ипостаси Филипа Хэннигэна с вами у школы с посылкой в руках. Ложные усы никого не обманут. Подождите, пока они сравнят спектрограмму голоса Филипа Хэннигэна со спектрограммой Чета Ондовски.

– Кого вы подразумеваете под «ними», Холли? Полицию? Вас там только высмеют.

– Нет, не полицию, – отвечает Холли. – У меня есть варианты получше. Если не заинтересуется Ти-эм-зет, обращусь в «Пожирателя сплетен». Или в «Глубокий прыжок». Или в «Доклад Драджа». Их всегда интересуют истории о необычном. А на телевидении есть «Оборотная сторона» и «Селеб». Но знаете, куда я обращусь в первую очередь?

Молчание на другом конце. Но Холли слышит его дыхание.

Оно дышит.

– Есть еще «Взгляд изнутри», – продолжает она. – Историю «Ночного летуна» они мусолили год. «Тощего» – два года. Выдоили обе полностью. И тираж у них больше трех миллионов. Они это проглотят.

– Никто не поверит в это дерьмо.

Это ложь, и они оба это знают.

– Они поверят. Информации у меня много, мистер Ондовски. Насколько мне известно, вы, репортеры, называете это «не для печати», и когда все это выплывет наружу – если выплывет, – люди всерьез займутся вашим прошлым. Всеми вашими прошлыми. Ваша легенда не просто развалится, она взорвется. – Как бомба, которую ты подложил, чтобы убить тех детей, думает она.

Никакой реакции.

Холли грызет костяшки пальцев и ждет. Это трудно, но она справляется.

Наконец он спрашивает:

– Где вы взяли эти фотографии? Кто вам их дал?

Холли знала, что такой вопрос последует, и знала, что придется бросить ему кость.

– Человек, который следил за вами долгое время. Вы его не знаете и никогда не найдете, да и тревожиться из-за него вам нет нужды. Он очень старый. Кто должен вызывать у вас тревогу, так это я.

Еще одна долгая пауза. Одна костяшка уже кровоточит. Наконец Холли слышит вопрос, которого ждет:

– Чего вы хотите?

– Я скажу вам завтра. Вы встретитесь со мной в полдень.

– У меня задание…

– Отмените, – командует женщина, которая когда-то шла по жизни ссутулясь и с опущенной головой. – Теперь ваше задание – встреча со мной. И я не хочу, чтобы вы его провалили.

– Где?

Холли готова к этому вопросу. Она провела необходимую работу.

– Ресторанный дворик «Монровилл-молла». Это менее чем в пятнадцати милях от вашей телестанции, так что удобно для вас и безопасно для меня. Зайдите в «Сбарро», оглядитесь и увидите меня. Я буду в коричневой кожаной куртке поверх розовой водолазки. Буду есть пиццу и запивать кофе из чашки с логотипом «Старбакс». Если вы не появитесь до пяти минут первого, я уйду и начну предлагать желающим мой товар.

– Вы чокнутая, и никто вам не поверит. – В его голосе нет уверенности, но нет и страха. Только злость. Это нормально, думает Холли, с этим можно работать.

– Кого вы стараетесь убедить, мистер Ондовски? Меня или себя?

– Вы та еще штучка, мадам. Вам это известно?

– За мной будет приглядывать друг, – говорит она. Неправда, но Ондовски этого не узнает. – Он не в курсе дела, не волнуйтесь, но будет приглядывать за мной. – Пауза. – И за вами.

– Чего вы хотите? – вновь спрашивает он.

– Завтра, – отвечает она и заканчивает разговор.

Позже, забронировав билет в Питсбург на следующее утро, она лежит в кровати, надеясь уснуть, но не слишком на это рассчитывая. Она задается вопросом – задавалась им, когда придумывала свой план, – действительно ли ей нужно встречаться с ним лицом к лицу? Она думает, что да. Она убедила Ондовски, что у нее достаточно компромата на него (как сказал бы Билл). Теперь ей надо взглянуть ему в глаза и дать шанс на спасение. Она должна убедить его, что готова пойти на сделку. И что это за сделка? Первая идея заключалась в том, чтобы сказать ему, что она хочет стать такой же, как он, хочет жить… может, не вечно, это слишком, но сотни лет. Поверит ли он – или решит, что она обманывает его? Слишком рискованно.

Тогда деньги. Да, пожалуй.

В это он поверит, потому что слишком долго наблюдал за человеческим обществом. Глядя на него сверху вниз. Ондовски верит, что низшие существа, стадо, которое он иногда прореживает, всегда все сводит к деньгам.

Засыпает Холли уже после полуночи. Ей снится пещера в Техасе. Снится существо, которое выглядит как человек, пока Холли не ударяет его носком, наполненным стальными шариками, и голова проваливается, как декоративный фасад, каковым она и являлась.

Холли плачет во сне.

 

17 декабря 2020 г.

 

 

1

 

Отличница выпускного класса средней школы Хоутона, Барбара Робинсон может делать что пожелает во время, отведенное на самостоятельные занятия, в тот день – с девяти часов до без десяти десять. Едва звонок возвещает окончание урока «Первые английские писатели», она направляется в художественную мастерскую, пустующую в этот час, достает из заднего кармана мобильник и звонит Джерому. По голосу понимает, что разбудила его. Думает: вот она, писательская жизнь.

Времени Барбара не теряет:

– Где она этим утром, Джей?

– Не знаю, – отвечает он. – Я удалил шпиона.

– Правда?

– Правда.

– Ну… ладно.

– Так я могу спать дальше?

– Нет, – заявляет Барбара. Она встала без четверти семь, а страдать в одиночку – удовольствие маленькое. – Пора подниматься и хватать мир за яйца.

– Ну ты выдала, сестра, – говорит он и обрывает связь.

Барбара стоит у скверной акварели какого-то ребенка – вроде бы это озеро, – смотрит на мобильник, хмурится. Вероятно, Джером прав. Холли отправилась на встречу с каким-то парнем, которого нашла на сайте знакомств. Не для того, чтобы потрахаться, это не для Холли, но ради человеческого общения. Чтобы раскрыться, как, без сомнения, неоднократно советовала ее психотерапевт. В это Барбара может поверить. Портленд, в конце концов, в пятистах милях от той школы, где прогремел заинтересовавший Холли взрыв. Может, и дальше.

Поставь себя на ее место, размышляет Барбара, разве тебе не нужна личная жизнь? Разве ты не взбесишься, узнав, что твои друзья – твои так называемые друзья – шпионят за тобой?

Холли этого не узнает , но разве по сути это что-то меняет?

Нет.

Она все еще тревожится (немного тревожится)?

Да. Но с некоторыми тревогами приходится жить.

Барбара сует мобильник в карман и решает пойти в музыкальный класс, поупражняться на гитаре до «Американской истории двадцатого столетия». Она пытается разучить мелодию старого соула Уилсона Пикетта. Освоить баррэ нелегко, но она справится.

Выйдя из музыкального класса, она чуть не сталкивается с Джастином Фрейлендером, одиннадцатиклассником, одним из основателей школьной команды компьютерных фанатов, который, согласно слухам, втюрился в нее. Она ему улыбается, и Джастин мгновенно краснеет как помидор, на что способны только белые парни. Слухи подтверждаются. И внезапно до Барбары доходит, что это судьба.

– Эй, Джастин, – говорит она. – Я подумала, что ты можешь мне кое с чем помочь. – И достает из кармана мобильник.

 

2

 

Пока Джастин Фрейлендер изучает мобильник Барбары (о боже, все еще теплый от пребывания в заднем кармане), самолет Холли приземляется в международном аэропорту Питсбурга. Десять минут спустя она в очереди у стойки «Ависа». «Убер» дешевле, но в такой ситуации иметь свои колеса – это правильно. Через год после прихода Пита Хантли в агентство «Найдем и сохраним» Холли с Питом прошли курс вождения, призванный научить, как наблюдать за подозрительным автомобилем и уходить от преследования. Для него – повторение пройденного, для нее – в новинку. Она сомневается, что сегодня столкнется с первым, но применение на практике второй части курса не исключено. У нее встреча с опасным человеком.

Она паркуется на стоянке отеля при аэропорте, чтобы убить время. Вновь думает: я прибуду слишком рано даже на собственные похороны. Звонит матери. Шарлотта не отвечает, но это не значит, что она не слышит звонка. Перевод на голосовую почту – один из ее излюбленных способов наказать дочь, показать, что та провинилась. Потом Холли звонит Питу, который спрашивает, где она и когда вернется. Думая о Дэне и его внуке, который «законченный гей», Холли говорит, что гостит у друзей в Новой Англии и вернется в офис в понедельник с утра пораньше.

– Уж возвращайся, – отвечает Пит. – Во вторник ты даешь показания под присягой, а в среду рождественская вечеринка в офисе. Я рассчитываю поцеловать тебя под омелой.

– Ф-у-у-у, – говорит Холли, но улыбается.

В «Монровилл-молл» она приезжает в четверть двенадцатого и заставляет себя просидеть в автомобиле еще пятнадцать минут, по очереди включая «Фитбит» (пульс чуть выше ста) и молясь о силе и спокойствии. А также о том, чтобы выглядеть и говорить убедительно.

В половине двенадцатого она входит в торговый центр и неспешно шагает вдоль магазинов – «Джимми Джаз», «Клатч», «Коляски Бубалу», – поглядывая на витрины. Не оценивая товар, но в надежде поймать отражение Чета Ондовски, если тот выслеживает ее. И это будет Чет . Другая его ипостась, которого она называет Джорджем, сейчас самый разыскиваемый человек в Америке. Холли предполагает, что может быть и третий шаблон, но считает это маловероятным. Он использует свиное лицо и лисье лицо, так зачем ему что-то еще?

Без десяти двенадцать она встает в очередь «Старбакса» за чашкой кофе, потом в очередь «Сбарро» за куском пиццы, который совсем не хочет. Холли расстегивает коричневую куртку, чтобы показалась розовая водолазка, потом идет к пустующему столику. Хотя время ланча, в ресторанном дворике таких столиков много, больше, чем она ожидала, и ее это тревожит. Да и в торговом центре маловато покупателей, хотя сейчас самое время для рождественских покупок. Похоже, в эти тяжелые времена большинство отдает предпочтение «Амазону».

Полдень. Молодой парень в крутых солнцезащитных очках и стеганой куртке (на застежке-молнии болтаются, весело позвякивая, два карабинчика) замедляет шаг, словно собирается заговорить с ней, потом проходит мимо. Холли испытывает облегчение. Она не умеет отшивать назойливых ухажеров, у нее никогда не было такой необходимости.

В пять минут первого она начинает думать, что Ондовски не придет. Потом, в семь минут первого, за ее спиной раздается мужской голос, обволакивающий, теплый – «мы-тут-все-друзья» – голос телевизионного профи:

– Привет, Холли.

Она подпрыгивает и чуть не разливает кофе. Это тот самый молодой человек в крутых солнцезащитных очках. Поначалу она думает, что это все-таки третий шаблон, но потом он снимает очки, и она видит, что это Ондовски. Лицо более угловатое, складок около рта нет, глаза посажены ближе друг к другу (для телевидения это минус), но это он. И он вовсе не молод. Кожа на лице гладкая, но Холли чувствует морщины и складки, думает, что их множество. Маскировка хорошая, но с такого близкого расстояния напоминает ботокс или пластическую хирургию.

Потому что я знаю, думает Холли. Я знаю, кто он.

– Я подумал, будет лучше, если я чуть изменю внешность, – говорит он. – Когда я Чет, меня часто узнают. Тележурналисты – не Том Круз, но… – Мысль завершает скромное пожатие плечами.

Теперь, когда он снял очки, Холли видит кое-что еще: глаза мерцают, словно они под водой… или их нет вовсе. И что-то похожее происходит с его ртом. Холли думает о том, как выглядит «картинка», когда ты смотришь 3D-фильм и снимаешь очки.

– Вы это видите, да? – Голос по-прежнему теплый и дружелюбный. Хорошо сочетается с легкой улыбкой в уголках рта. – Большинство людей – нет. Это переход. Через пять минут, максимум десять, все уйдет. Мне пришлось приехать сюда прямо с телестанции. Вы создали мне проблемы, Холли.

Она осознает, что слышит коротенькие паузы, когда он время от времени прижимает кончик языка к нёбу, чтобы не допустить шепелявости.

– Это напомнило мне старую песню Трэвиса Тритта. – Ее голос звучит достаточно спокойно, но она не может оторвать взгляда от его глаз, где склеры мерцают, превращаясь в радужку, а радужка мерцает, превращаясь в зрачок. На какое-то время они – страны с переменчивыми границами. – Она называется «Вот тебе четвертак, позвони тому, кого это волнует».

Он улыбается, губы расходятся слишком широко, а потом резко смыкаются. Мерцание глаз остается, но рот уже трансформировался. Ондовски смотрит влево, где пожилой мужчина в куртке с капюшоном и твидовой кепке читает журнал.

– Это ваш друг? Или женщина, которая подозрительно долго стоит у витрины «Двадцать один навсегда»?

– Может, оба, – отвечает Холли. Теперь, когда встреча произошла, она в норме. Или почти. Эти глаза тревожат и дезориентируют. У нее разболится голова, если долго в них смотреть, но отвести взгляд… Он воспримет это как слабость. И так оно и будет.

– Вы знаете меня, но я знаю только ваше имя. Какова вторая часть?

– Гибни. Холли Гибни.

– И чего вы хотите, Холли Гибни?

– Триста тысяч долларов.

– Шантаж. – Он покачивает головой, словно она его разочаровала. – Вы знаете, что такое шантаж, Холли?

Она помнит один из постулатов покойного Билла Ходжеса: «Ты не отвечаешь на вопросы преступника. Преступник отвечает на твои вопросы». Поэтому она просто садится и ждет, ее маленькие руки сложены рядом с нежеланным куском пиццы.

– Шантаж – это арендная плата, – говорит он, усаживаясь напротив. – Причем это не аренда с правом выкупа, афера, которую Чет-Начеку знает очень хорошо. Допустим, у меня есть триста тысяч долларов, которых у меня нет. Существует большая разница между заработками тележурналиста и телеактера. Но допустим.

– Допустим, вы живете здесь очень-очень давно, – говорит Холли, – и все это время откладываете деньги. Допустим, так вы финансируете ваш… – Ваш что? – Ваш образ жизни. Прикрываете свое прошлое. Приобретаете подложные документы и так далее.

Он улыбается. У него обаятельная улыбка.

– Хорошо, Холли Гибни, допустим. Но главная проблема для меня остается: шантаж – это арендная плата. Когда триста тысяч закончатся, вы вернетесь ко мне с этими отредактированными в «Фотошопе» фотографиями и подкорректированными на компьютере спектрограммами голосов, чтобы снова угрожать мне разоблачением.

Холли к этому готова. Она и без Билла знает, что лучшая выдумка – та, что по большей части состоит из правды.

– Нет, – отвечает она. – Триста тысяч – это все, что я хочу, потому нужно мне ровно столько. – Пауза. – Хотя есть еще один момент.

– И какой же? – В приятном, вышколенном телевизионными репортажами голосе появляются пренебрежительные нотки.

– Пока давайте ограничимся денежной стороной. Недавно у моего дяди Генри диагностировали болезнь Альцгеймера. Сейчас он в доме престарелых, который специализируется на уходе и лечении таких стариков. Удовольствие это дорогое, но проблема в том, что ему там очень не нравится, его это расстраивает , и моя мать хочет привезти дядю домой. Но заботиться о нем она не сможет. Думает, что сможет, но не получится. Она сама стареет, у нее тоже проблемы со здоровьем, и дом необходимо перестроить под инвалида. – Она думает о Дэне Белле. – Пандусы, транспортировочный стул, специальная кровать, но это мелочи. Я хочу организовать для него круглосуточное дежурство, включая присутствие днем дипломированной медсестры.

– Какие дорогие планы, Холли Гибни. Похоже, вы очень любите своего старого дядюшку.

– Да, люблю, – отвечает Холли.

Это правда, пусть даже иногда от него одна головная боль. Любовь – это дар. А еще цепь с наручниками на концах.

– Его физическое состояние оставляет желать лучшего. Главная проблема – хроническая сердечная недостаточность. – Она вновь черпает вдохновение от Дэна Белла. – Он в инвалидном кресле и с кислородной подушкой. Может прожить два года. Может три. По моим расчетам, трехсот тысяч долларов должно хватить на пять.

– А если он проживет шесть, вы вернетесь ко мне.

Она думает о Фрэнке Питерсоне, убитом другим чужаком во Флинт-Сити. Убитом ужасным, крайне болезненным способом. И внезапно ее охватывает ярость по отношению к Ондовски. К нему, к его вышколенному репортерскому голосу, к его снисходительной улыбке. Он же какашка. Только какашка – это мягко сказано. Холли наклоняется вперед, фиксирует взгляд на его глазах (которые, слава богу, завершают трансформацию).

– Послушай меня, ты, кусок говна, который убивает детей. Я не хочу просить тебя о большей сумме. Я не хотела просить тебя и об этой сумме. Не могу поверить, что действительно собираюсь дать тебе выйти сухим из воды, но если ты не сотрешь с лица эту долбаную улыбку, я могу и передумать.

Ондовски подается назад, словно ему влепили пощечину, и улыбка исчезает. Обращались ли к нему так когда-либо? Возможно, но очень давно. Он – уважаемый телерепортер! Когда он Чет-Начеку, жуликоватые подрядчики и владельцы аптек трясутся при его приближении! Его брови (очень редкие, замечает Холли, словно волосы действительно не хотят там расти) сдвигаются.

– Вы не имеете права…

– Заткнись и слушай меня, – говорит Холли тихо, но жестко. Еще больше наклоняется вперед, не просто вторгаясь в его личное пространство, но угрожая ему. Такую Холли ее мать никогда не видела, хотя за последние пять или шесть лет Шарлотта повидала достаточно, чтобы считать свою дочь незнакомкой, может, даже оборотнем. – Ты слушаешь? Тебе лучше слушать, а не то я закончу этот разговор и уйду. Я не получу трехсот тысяч от «Взгляда изнутри», но готова спорить, что получу пятьдесят, а это больше, чем ничего.

– Я слушаю. – В «слушаю» – коротенькая пауза. Но чуть длиннее, чем обычно. Потому что он встревожился, предполагает Холли. Хорошо. Он ей таким и нужен. Встревоженным.

– Триста тысяч долларов. Наличными. Купюры по пятьдесят и сто. Положи их в коробку вроде той, что принес в школу Макриди, и можешь обойтись без рождественских наклеек и фальшивой униформы. Принесешь деньги мне на работу, в субботу, в шесть вечера. На сбор денег у тебя есть вторая половина сегодня и весь завтрашний день. Приходи вовремя, не опаздывай, как сегодня. Если опоздаешь, твоя песенка спета. Запомни, я готова отменить сделку. Меня от тебя тошнит. – Это правда, и Холли думает, что, включи она сейчас «Фитбит», тот показал бы, что пульс у нее под сто семьдесят.

– Чисто для информации, где вы работаете? И чем занимаетесь?

Ответить на эти вопросы – все равно что подписать себе смертный приговор, если она облажается, и Холли это знает, но отступать поздно.

– Фредерик-билдинг, – отвечает она, называет город. – В субботу, в шесть вечера, перед Рождеством, все здание будет в нашем распоряжении. Пятый этаж. «Найдем и сохраним».

– И что такое «Найдем и сохраним»? Коллекторское агентство? – Он морщит нос, словно уловил дурной запах.

– Этим мы тоже занимаемся, – признает Холли. – Среди прочего. Но по большей части мы – сыскное агентство.

– Боже мой, вы – настоящий частный детектив? – Хладнокровие вернулось к нему в достаточной степени для того, чтобы он смог саркастически похлопать себя по груди в области сердца. (Если оно у него и есть, думает Холли, то черное.)

Она не собирается ему подыгрывать.

– Шесть часов, пятый этаж. Триста тысяч долларов. Купюры по пятьдесят и сто, в коробке. Воспользуйтесь черным ходом. Позвоните мне, когда подойдете, и я пришлю вам код замка.

– Там есть камера?

Вопрос Холли не удивляет. Он – телевизионный репортер. В отличие от чужака, который убил Фрэнка Питерсона, камеры – его жизнь.

– Камера есть, но она сломана. После ледяного дождя в начале месяца. Ее еще не починили.

Она видит, что он ей не верит, но это чистая правда. Эл Джордан, техник-смотритель здания, – лентяй, которого следовало давным-давно уволить (по скромному мнению как ее, так и Пита). И дело не только в камере над дверью черного хода. Если бы не Джером, люди из офисов восьмого этажа поднимались бы на работу пешком.

– А вот металлодетектор за дверью работает. Он встроен в стены, поэтому его не обойдешь. Если вы придете раньше, я узнаю. Если принесете пистолет, тоже узнаю. Следите за ходом моих мыслей?

– Да. – Больше никаких улыбок. И ей не нужно быть телепатом, чтобы знать: он считает ее назойливой, надоедливой сукой. Холли это устраивает. Все лучше, чем размазня, которая боится собственной тени.

– Подниметесь на лифте. Я его услышу, он шумный. Буду ждать вас в коридоре. Там и обменяемся. Все материалы будут на флешке.

– И как сработает обмен?

– Сейчас об этом не будем. Просто верьте, что все сработает и мы разбежимся.

– Вы полагаете, я должен вам довериться?

Очередной вопрос, на который она не собирается отвечать.

– Давайте поговорим о том, что еще мне нужно от вас. – На этом она либо поставит точку… либо нет.

– О чем именно? – Теперь его голос звучит почти обиженно.

– Старик, о котором я вам говорила, тот, что вас вычислил…

– Как? Как он это сделал?

– Это тоже не важно. Главное, он следил за вами годы. Десятилетия.

Холли пристально наблюдает за выражением его лица и удовлетворена тем, что видит: шок.

– Он вас не трогал, потому что считал гиеной. Или вороной. Падальщиком. Существом неприятным, но частью… я не знаю, экосистемы, что ли. Но потом вы решили, что этого недостаточно, так? Подумали, а чего ждать трагедии, бойни , когда можно устроить ее самому. Правильно?

Никакой реакции Ондовски. Он просто смотрит на нее, и хотя его глаза больше не мерцают, они ужасны. Это ее смертный приговор, все так, и она не просто ставит под ним подпись. Она пишет его собственноручно.

– Вы делали это раньше?

Долгая пауза. И когда Холли решает, что ответа не дождется – а это само по себе будет ответом, – он произносит:

– Нет. Но я был голоден. – И улыбается. Ей от этой улыбки хочется кричать. – Вы выглядите испуганной, Холли Гибни.

Нет смысла это отрицать.

– Я испугана. Но еще я полна решимости. – Она вновь наклоняется, вторгаясь в его личное пространство. Это одна из самых сложных вещей, что она когда-либо проделывала. – Поэтому вот второе условие. На этот раз я тебя отпущу, но никогда больше этого не делай. Если сделаешь, я узнаю.

– И что тогда? Снова выйдете на охоту за мной?

Холли не отвечает.

– Сколько у вас копий этих материалов, Холли Гибни?

– Только одна, – отвечает Холли. – Все на флешке, и я отдам ее вам в субботу вечером. Но! – Она наставляет на него палец, радуясь, что он не дрожит. – Я знаю ваше лицо. Я знаю оба ваших лица. Я знаю ваш голос, возможно, знаю о вас то, чего не знаете вы сами. – Она думает о паузах, призванных скрыть шепелявость. – Идите своим путем, ешьте падаль, но если я хотя бы заподозрю, что из-за вас случилась еще одна трагедия, еще одна школа Макриди, тогда да, я устрою охоту за вами. Выслежу вас и взорву вашу жизнь.

Ондовски оглядывает почти опустевший ресторанный дворик. И старик в твидовой кепке, и женщина, которая смотрела на манекены в витрине магазина «Двадцать один навсегда», ушли. У кафе быстрого обслуживания небольшие очереди, но все эти люди стоят к ним спиной.

– Не думаю, что кто-то наблюдает за нами, Холли Гибни. Я думаю, вы здесь одна. Я думаю, что могу перегнуться через столик и свернуть вашу цыплячью шею, прежде чем кто-то сообразит, что к чему. Двигаюсь я очень быстро.

Только бы он не заметил, что она в ужасе, а она в ужасе, потому что знает: он может это сделать. Вероятно , сделает, если заметит. Он опасен и разъярен. Поэтому она вновь заставляет себя наклониться вперед.

– Возможно, вашей быстроты не хватит, чтобы помешать мне выкрикнуть ваше имя, которое, не сомневаюсь, в большом Питсбурге знают все. Я тоже быстрая. Желаете рискнуть?

Секунду он размышляет или делает вид, что размышляет. Потом говорит:

– Суббота, шесть вечера, Фредерик-билдинг, пятый этаж. Я приношу деньги, вы отдаете мне флешку. Таков наш договор?

– Таков наш договор.

– И вы обо всем молчите.

– Если не будет еще одной школы Макриди – да. Если будет, я начну кричать обо всем, что знаю, с крыш. И буду кричать, пока кто-нибудь мне не поверит.

– Хорошо.

Он протягивает руку, но не слишком удивляется, когда Холли отказывается ее пожать. Даже прикоснуться к ней. Встает и опять улыбается. Той самой улыбкой, от которой ей хочется кричать.

– Школа была ошибкой. Теперь я это вижу.

Он надевает очки и проходит половину ресторанного дворика, прежде чем Холли успевает сообразить, что он ушел. Он не лгал насчет своей быстроты. Может, она сумела бы увернуться, если бы он перегнулся через маленький столик, но у нее есть в этом сомнения. Одно быстрое движение – и он бы ушел, оставив женщину, уткнувшуюся подбородком в грудь, словно задремавшую во время ланча. Однако это лишь отсрочка приговора.

Хорошо , сказал он. И ничего больше. Без колебаний, не спрашивая о гарантиях. Никаких вопросов о том, как она поймет, что будущий взрыв – в автобусе, поезде, торговом центре, таком, как этот, – и многочисленные жертвы не его рук дело.

Школа была ошибкой, сказал он. Теперь я это вижу.

Но ошибкой была она , той, которую следовало исправить.

Он не собирается мне платить, он собирается меня убить, думает Холли, когда несет нетронутый кусок пиццы и пустую чашку к ближайшему контейнеру для мусора. Потом смеется.

Как будто она с самого начала этого не знала?

 

3

 

На продуваемой ветром стоянке у торгового центра холодно. В разгар сезона рождественских покупок она должна быть забита, но половина парковочных мест пустует. Здесь Холли особенно остро ощущает свое одиночество. Машины стоят неравномерно, где-то кучкуются, где-то их нет вовсе, и там ветер разгуливается. От него немеет лицо, и приходится сгибаться, чтобы не унесло. Ондовски может прятаться среди машин, готовый выпрыгнуть из засады (двигаюсь я очень быстро ) и схватить ее.

Последние десять шагов, отделяющих ее от арендованного автомобиля, Холли пробегает, а запрыгнув на водительское сиденье, нажимает кнопку блокировки дверей. С полминуты просто сидит, приходя в себя. С «Фитбитом» не сверяется, и без того уверена, что новости ей не понравятся.

Холли отъезжает от торгового центра, каждые несколько секунд смотрит в зеркало заднего вида. Она не верит, что за ней следят, но все равно использует освоенные ею способы ухода от погони. Береженого Бог бережет.

Холли знает, Ондовски предполагает, что она сегодня же вернется домой самолетом, поэтому собирается провести ночь в Питсбурге, а завтра уехать поездом. Заезжает на стоянку «Холидей инн экспресс» и, прежде чем зайти в отель, включает мобильник. На нем только одно сообщение – от матери.

«Холли, я не знаю, где ты, но с дядей Генри произошел несчастный случай в этих чертовых «Пологих холмах». Возможно, он сломал руку. Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста ». Холли слышит огорчение матери и привычное обвинение: Ты была мне нужна и разочаровала меня. Опять .

Подушечка пальца уже в миллиметре от клавиши быстрого набора номера матери. Старые привычки умирают с трудом, от вбивавшегося с детства чувства вины избавиться сложно. Краска стыда залила лоб и щеки, горло сдавило. Слова, которые она готова сказать матери, уже на языке: Извини, мама . И почему нет? Всю жизнь она извиняется перед матерью, которая всегда прощает ее с лицом, на котором читается: Ох, Холли, ты никогда не изменишься. Можно не сомневаться, что ты и дальше будешь разочаровывать меня . Потому что у Шарлотты Гибни есть свои принципы.

На этот раз Холли думает, не нажимая клавишу.

Почему, собственно, она должна извиняться? За что? За то, что ее не было в доме престарелых, чтобы уберечь бедного, растерянного дядю Генри от перелома руки? За то, что она не ответила на звонок в ту самую минуту, в ту самую секунду, когда мать набрала ее номер, словно жизнь Шарлотты важнее всего, словно она реальна, а Холли – всего лишь отбрасываемая матерью тень?

Ей тяжело далась встреча с Ондовски лицом к лицу. Отказ от немедленного ответа на материнский cri de coeur дается столь же тяжело, может, даже тяжелее, но она справляется. И хотя чувствует себя плохой дочерью, звонит в центр ухода за престарелыми «Пологие холмы». Говорит, кто она, и просит соединить с миссис Брэддок. Звонок ставят на удержание, и ей приходится страдать, слушая «Маленького барабанщика», пока трубку не берет миссис Брэддок. Холли думает, что эта музыка идеальна для самоубийства.

– Мисс Гибни! – восклицает миссис Брэддок. – Еще рано поздравлять вас с Рождеством?

– Отнюдь. Благодарю вас. Миссис Брэддок, мама позвонила и сказала, что с моим дядей произошел несчастный случай.

Миссис Брэддок смеется.

– Скорее счастливый случай! Я позвонила вашей матери и рассказала ей. Может, умственное состояние вашего дяди и не в полном порядке, но с рефлексами у него все отлично.

– Так что случилось?

– В первый день он не захотел выходить из своей комнаты, – говорит миссис Брэддок, – но это обычное дело. Наши новенькие всегда растеряны, а зачастую и огорчены. Иногда они огорчаются так сильно, что мы даем им что-нибудь успокаивающее. Вашему дяде это не потребовалось, и вчера он сам вышел из своей комнаты и направился в зал отдыха. Даже помог миссис Хетфилд с ее пазлом. Потом смотрел это шоу безумного судьи, которое ему нравится…

Джона Лоу , думает Холли и улыбается. Она сама не замечает, что постоянно посматривает в зеркала, дабы убедиться, что Чет Ондовски (двигаюсь я очень быстро ) не подкрадывается к ней.

– …на полдник.

– Простите, – вставляет Холли. – Я отвлеклась.

– Я сказала, что когда передача закончилась, некоторые из них пошли в столовую на полдник. Ваш дядя шел с миссис Хетфилд, которой восемьдесят два года, и она не очень твердо стоит на ногах. Короче, она споткнулась и, падая, могла что-нибудь повредить, если бы Генри не подхватил ее. Сара Уитлок – одна из наших младших медсестер – сказала, что среагировал он очень быстро. «Как молния» – вот ее слова. Короче, он принял ее вес на себя и привалился к стене, на которой висел огнетушитель. В соответствии с законом штата, знаете ли. Заработал большой синяк, но спас миссис Хетфилд от сотрясения мозга, а может, и чего похуже. Она такая хрупкая.

– Дядя Генри ничего не сломал? Когда ударился об огнетушитель?

Миссис Брэддок вновь смеется.

– Господи, нет.

– Это хорошо. Скажите ему, что он – мой герой.

– Обязательно. И еще раз веселого Рождества.

– Раз тебя назвали Холли, веселиться нужно вволю, – говорит она. Эту замшелую остроту она пускает в ход на Рождество с двенадцати лет. Заканчивает разговор под смех миссис Брэддок, потом какое-то время смотрит на кирпичную стену «Холидей инн экспресс», скрестив руки на своей незавидной груди, в задумчивости сдвинув брови. Принимает решение и звонит матери.

– Ох, Холли, наконец-то! Где ты была? Мало мне волнений о моем брате, еще нужно волноваться о тебе?

Вновь возникает стремление сказать: «Извини», – и Холли напоминает себе, что извиняться ей не за что.

– У меня все в порядке, мама. Я в Питсбурге…

– В Питсбурге!

– …Но могу быть дома через два часа с небольшим, если движение не очень плотное и «Авис» позволит мне вернуть автомобиль в нашем городе. Моя комната готова?

– Она всегда готова, – отвечает Шарлотта.

Естественно, всегда, думает Холли. Ведь со временем я образумлюсь и вернусь домой.

– Отлично, – говорит она. – Я буду к ужину. Мы посмотрим телевизор, а завтра съездим к дяде Генри, если ты не…

– Я так о нем волновалась! – восклицает Шарлотта.

Но не настолько, чтобы прыгнуть за руль и поехать к нему, думает Холли. Потому что миссис Брэддок позвонила тебе, и ты все знаешь. Дело не в твоем брате. Тебе нужно вернуть дочь под свой каблук. С этим уже ничего не выйдет, и в глубине сердца ты это знаешь, но будешь и дальше продолжать пытаться. Это тоже дело принципа.

– Я уверена, мама, что с ним все хорошо.

– Они так говорят, но что еще им сказать? Эти заведения всегда начеку из-за возможных судебных исков.

– Мы к нему съездим и все увидим сами. Идет?

– Да, пожалуй. – Пауза. – Полагаю, ты уедешь после того, как мы побываем у него. Вернешься в тот город. – Подтекст: в Содом и Гоморру, средоточие греха и деградации. – Я останусь на Рождество одна, а ты пойдешь на рождественский обед к друзьям. – Включая того молодого чернокожего, который, судя по виду, торгует наркотиками.

– Мама. – Иногда Холли хочется кричать. – Робинсоны пригласили меня давным-давно. Сразу после Дня благодарения. Я тебе говорила, и ты сказала: отлично. – На самом деле Шарлотта сказала: Что ж, пожалуй, если ты считаешь, что должна .

– Тогда я думала, что Генри будет здесь.

– Я могу остаться и на ночь с пятницы на субботу. – Она может так поступить ради матери – и ради самой себя. Холли уверена, что Ондовски по силам выяснить, где она живет, и заявиться туда за двадцать четыре часа до оговоренной встречи, с мыслями об убийстве. – Мы можем встретить Рождество чуть раньше.

– Это будет прекрасно! – В голосе Шарлотты радость. – Я поджарю курицу. И приготовлю спаржу. Ты любишь спаржу!

Холли ненавидит спаржу, но говорить матери об этом бесполезно.

– Очень хорошо, мама.

 

4

 

Холли договаривается с «Ависом» (естественно, за дополнительную плату) и отправляется в путь, останавливаясь только для того, чтобы залить полный бак, съесть «Филе-О-Фиш» в «Макдоналдсе» и сделать пару звонков. Да, говорит она Джерому и Питу, с личными делами покончено. Большую часть выходных она проведет с матерью, и они навестят дядю Генри в его новом доме. В понедельник она выйдет на работу.

– Барбаре фильмы понравились, – говорит ей Джером, – но, по ее словам, в них только белые, и, глядя на них, можно решить, что черных просто не существует.

– Скажи ей, пусть отметит это в своем докладе, – отвечает Холли. – Я дам ей «Шафта», когда будет такая возможность. А теперь мне пора. Транспортный поток очень плотный, хотя я не понимаю, куда они едут. Я заходила в торговый центр, и он полупустой.

– В гости к родственникам, как и ты, – отвечает Джером. – Родственники – единственное, чего нельзя приобрести на «Амазоне».

Вернувшись на автостраду I-76, Холли внезапно осознает, что мать наверняка купила ей рождественские подарки, а у нее для Шарлотты ничего нет. И она буквально видит мученическое лицо матери при виде дочери с пустыми руками.

Поэтому Холли останавливается у следующего торгового центра, хотя это означает, что до casa Гибни она доберется уже в темноте (вести машину ночью Холли терпеть не может), и покупает шлепанцы и банный халат. Берет чек на случай, если размер, по словам Шарлотты, окажется не тем.

Вновь выехав на трассу, в безопасности взятого напрокат автомобиля, Холли набирает полную грудь воздуха и выдыхает его громким криком.

Это помогает.

 

Отправить