Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
В субботу вечером Холли составляет маршрут на компьютере, используя приложение «Уэйз», намечает остановку, чтобы облегчиться и заправить «приус». Чтобы прибыть к полудню, выехать надо в половине восьмого, что оставляет ей время на завтрак: чашку чая (без кофеина), тост и вареное яйцо. Столь удачно завершив подготовку к отъезду, она лежит без сна два часа, чего не было в ночь после взрыва в школе Макриди, а когда засыпает, ей снится Чет Ондовски. Он рассказывает о бойне, которую увидел, когда присоединился к тем, кто первым оказался на месте трагедии, и говорит такое, чего никогда бы не сказал в прямом эфире. Кровь на кирпичах, говорит он. Ботинок с оторванной стопой, говорит он. Маленькая девочка, которая звала маму, говорит он, кричала от боли, хотя он был крайне осторожен, когда поднимал ее на руки. Он произносит все это спокойно, но при этом рвет на себе одежду. Не только карман и рукав пиджака. Отрывает один лацкан, потом второй. Сдергивает галстук и разрывает надвое. Срывает с себя рубашку, пуговицы летят в разные стороны.
То ли сон закончился до того, как он принялся за брюки, то ли ее сознание отказывается вспомнить это следующим утром, когда срабатывает будильник. В любом случае просыпается она, не чувствуя себя отдохнувшей, без всякого удовольствия съедает яйцо и тост только для того, чтобы подкрепиться перед трудным днем. Обычно поездки на автомобиле ей нравятся, но эта тяжелым грузом лежит на плечах.
Ее маленькая синяя сумка (со сменой одежды и туалетными принадлежностями) – она называет ее «сумкой для мелочей» – стоит у двери, на случай, если Холли придется остаться на ночь. Набросив лямку на плечо, она спускается на лифте из своей уютной, маленькой квартиры, открывает дверь – и на ступенях сидит Джером. Он пьет колу, рядом с ним стоит рюкзак с наклейкой «ДЖЕРРИ ГАРСИЯ ЖИВ».
– Джером? Что ты здесь делаешь? – спрашивает Холли. И добавляет, потому что ничего не может с собой поделать: – Пить колу в половине восьмого утра? Фу-у-у!
– Я еду с тобой. – Взгляд, которым он ее одаривает, предупреждает: спорить бесполезно. Ее это устраивает, потому что она не хочет спорить.
– Спасибо, Джером. – Это трудно, но ей удается сдержать слезы. – Это так мило с твоей стороны.
Джером проводит за рулем первую половину путешествия, а после остановки на трассе, залив полный бак и посетив туалет, они меняются местами. По мере приближения к Ковингтону, пригороду Кливленда, Холли чувствует, как начинает усиливаться чувство ужаса от того, что ее ждет (нас , поправляет она себя). Чтобы удержать ужас под контролем, она спрашивает Джерома, как продвигается его проект. Его книга.
– Конечно, если ты не хочешь об этом говорить… Я знаю, некоторые авторы не любят…
Но Джером хочет. Началось все с обязательного задания по курсу «Социология в черном и белом». Джером решил написать о своем прапрадеде, который родился у освобожденных рабов в 1878 году. Элтон Робинсон провел детство, отрочество и начало взрослой жизни в Мемфисе, где в последние годы девятнадцатого столетия сформировался процветающий черный средний класс. Когда желтая лихорадка и белые банды линчевателей крепко ударили по этому гармоничному и сбалансированному сообществу, немалая часть черных просто уехала, оставив белых, на которых они работали, самостоятельно готовить еду, вывозить мусор и подтирать обосранные детские задницы.
Элтон перебрался в Чикаго, работал на мясоперерабатывающем заводе, копил деньги и открыл закусочную с продажей спиртного за два года до введения «сухого закона». Вместо того чтобы оставить торговлю, когда «эти сволочи начали разбивать бочонки» (цитата из письма, написанного Элтоном своей сестре; Джером обнаружил в архиве клад из писем и документов), он перебрался в другое место и открыл подпольный бар в Саутсайде, который назвал «Черный Филин».
Чем больше Джером узнавал об Элтоне Робинсоне – его отношениях с Альфонсе Капоне, трех неудачных покушениях на него (выжить после четвертого, увы, не удалось), его возможной причастности к вымогательствам и подкупу политиков, – тем толще становилась его курсовая и тем меньше времени и внимания уделялось другим предметам. Он сдал толстенную работу, получив высшую оценку и хвалебный отзыв преподавателя.
– Что выглядело какой-то шуткой, – говорит он Холли, когда им остается проехать меньше пятидесяти миль. – Курсовая была вершиной айсберга. Или первой строфой одной из этих бесконечных английских баллад. Но к тому времени минула половина весеннего семестра, и пришлось наверстывать отставание по другим предметам. Чтобы родители мною гордились, ты понимаешь.
– Ты повел себя очень по-взрослому, – говорит женщина, уверенная, что ей не удалось добиться того, чтобы мать и покойный отец гордились ею. – Но наверняка тебе это далось нелегко.
– Не то слово, – кивает Джером. – Меня жгло, как огнем. Хотелось бросить все и заниматься только моим прапрадедушкой Элтоном. У него была легендарная жизнь. Бриллиантовые и жемчужные булавки для галстука, норковая шуба. Но я поступил правильно, дав этой истории отстояться. Вновь вернувшись к ней, в конце июня, я увидел, что основная тема есть, или могла появиться, если все сделать правильно. Ты читала «Крестного отца»?
– Читала книгу, смотрела фильм, – без запинки отвечает Холли. – Все три фильма. – И считает необходимым добавить: – Последний – не очень хороший.
– Ты помнишь эпиграф к роману?
Она качает головой.
– Цитата из Бальзака. «За каждым большим состоянием кроется преступление». Эту тему я увидел, пусть даже состояние утекло между пальцев Элтона задолго до того, как его убили в Сисеро.
– Действительно как «Крестный отец», – восхищается Холли, но Джером качает головой:
– Нет, потому что черным никогда не стать такими американцами, какими становятся итальянцы и ирландцы. Черная кожа неподвластна плавильному котлу. Я хочу сказать… – Он на время умолкает. – Я хочу сказать, дискриминация – отец преступности. Я хочу сказать, трагедия Элтона Робинсона – в его надеждах через преступность достигнуть какой-то степени равенства, но это оказалось химерой. В конце концов его убили не потому, что он не нашел общего языка с Паулем Риккой, преемником Капоне, а потому, что он был черным. Потому что он был ниггером .
Джером, который обожал раздражать Билла Ходжеса (и шокировать Холли), иногда переходя на негритянский диалект водевилей, в которых роли черных исполняли белые, со всеми этими «дасса, босс» и «я канешна делать, са», выплевывает последнее слово.
– У тебя есть название? – ровным голосом спрашивает Холли. Они приближаются к съезду в Ковингтон.
– Я думаю, да. Но мне не пришлось ничего придумывать. – На лице Джерома читается смущение. – Послушай, Холлиберри. Если я тебе кое-что скажу, ты пообещаешь сохранить это в секрете? От Пита и от Барб и родителей? Особенно от них.
– Конечно. Я умею хранить секреты.
Джером знает, что это правда, но какое-то время колеблется, прежде чем его прорывает.
– Мой профессор по курсу белой и черной социологии отправил мою работу агенту в Нью-Йорке. Ее зовут Элизабет Остин. Она заинтересовалась, и после Дня благодарения я отправил ей чуть больше сотни уже написанных страниц. Мисс Остин думает, что это могут опубликовать, и не в каком-то университетском издательстве, что было пределом моих мечтаний. Она думает, что этой книгой могут заинтересоваться ведущие издательства. И предложила вынести на обложку название подпольного бара моего прапрадеда. «Черный Филин»: взлет и падение американского гангстера».
– Джером, это прекрасно! Готова спорить, множество людей заинтересует книга с таким названием.
– Черных людей, ты хочешь сказать.
– Нет! Всех! Ты думаешь, только белым нравится «Крестный отец»? – Внезапно у нее возникает новая мысль. – А как отнесется к этому твоя семья? – Она думает о своей семье, которая пришла бы в ужас, если бы из шкафа выпал такой скелет.
– Родители прочитали курсовую, и она понравилась им обоим. Разумеется, книга – это совсем другое. И прочитают ее гораздо больше людей, не только преподаватель. Но, в конце концов, это было четыре поколения назад.
В голосе Джерома звучит тревога. Холли видит, что он смотрит на нее, но только краем глаза. Сидя за рулем, она всегда смотрит прямо перед собой. Ее просто бесят эпизоды фильмов, когда водитель долгие секунды не отрывает взгляда от пассажира, ведя диалог. Ей всегда хочется заорать: Смотри на дорогу, дебил! Или ты хочешь сбить ребенка, обсуждая свою любовную жизнь?
– Так что думаешь, Холс?
Она размышляет.
– Я думаю, ты должен показать родителям ту часть книги, что отослал агенту, – наконец отвечает Холли. – Послушай, что они скажут. Прими во внимание их чувства и уважай их. А потом… Полный вперед! Напиши все, хорошее, плохое и отвратительное. – Впереди съезд в Ковингтон. Холли включает поворотник. – Я никогда не писала книгу, поэтому наверняка сказать не могу, но, думаю, для этого требуется немалая храбрость. Вот каким, думаю, ты должен быть. Храбрым.
И мне нужно быть храброй, думает она. Дом всего лишь в двух милях, дом, где живет душевная боль.
Дом Гибни находится в микрорайоне Мидоубрук-Эстейтс. Когда Холли уже кружит по паутине улиц (направляясь к дому паучихи, думает она, и ей тут же становится стыдно: разве можно так думать о собственной матери), Джером говорит:
– Если бы я жил здесь и возвращался домой пьяным, потратил бы час, отыскивая нужный мне дом.
Он прав. Все дома – новоанглийские «солонки», отличающиеся друг от друга только цветом… а это не сильно помогает в темноте, даже если горят уличные фонари. В теплые месяцы перед домами наверняка разные клумбы, но сейчас палисадники Мидоубрук-Эстейтс покрыты корочкой лежалого снега. Холли может сказать Джерому, что ее мать любит одинаковость, так у нее возникает чувство безопасности (у Шарлотты Гибни свои причуды), но не говорит. Она готовится к напряженному ланчу и еще более напряженной второй половине дня. Переезд, думает она. Господи!
Она сворачивает на подъездную дорожку к дому номер 42 по Лили-корт. Заглушает двигатель, поворачивается к Джерому.
– Ты должен подготовиться. Мама говорит, за последние недели он сильно сдал. Иногда она преувеличивает, но, боюсь, не в этот раз.
– Я понимаю ситуацию. – Джером коротко сжимает ее руку. – Я не пропаду. Главное, ты держись, хорошо?
Прежде чем она успевает ответить, дверь дома номер 42 открывается, и появляется Шарлотта Гибни, в той самой добротной одежде, в какой ходила в церковь. Холли нерешительно вскидывает руку в приветственном жесте, Шарлотта не отвечает.
– Заходи, – говорит она. – Ты опоздала.
Холли это знает. На пять минут.
Когда они подходят к двери, Шарлотта одаривает Джерома взглядом «а он что здесь делает?».
– Ты знаешь Джерома, – говорит Холли. Это правда. Они встречались пять-шесть раз, и Шарлотта всегда смотрит на него одинаково. – Он вызвался поехать со мной и оказать моральную поддержку.
Джером ослепительно улыбается Шарлотте.
– Добрый день, миссис Гибни. Я сам напросился. Надеюсь, вы не возражаете?
Этот вопрос Шарлотта пропускает мимо ушей.
– Заходите. Я здесь закоченела.
Словно из дома она вышла не по своей воле, а поддавшись на их уговоры.
В доме номер 42, где Шарлотта живет со своим братом после смерти мужа, очень жарко и так сильно пахнет ароматической смесью, что Холли остается лишь надеяться, что она не начнет кашлять. А может, и задыхаться, что еще хуже. В маленькой прихожей – четыре пристенных стола, до предела сужающих проход в гостиную. И путь этот опасен, потому что каждый стол заставлен маленькими фарфоровыми фигурками, коллекционирование которых – страсть Шарлотты: эльфы, гномы, тролли, ангелы, клоуны, кролики, балерины, собачки, кошечки, снеговики, Джек и Джилл (оба с ведрами) и pièce de la résistance – Пекаренок Пиллсбери.
– Ланч на столе, – говорит Шарлотта. – Боюсь, только фруктовый салат и холодная курятина, но на десерт торт и… и…
Ее глаза наполняются слезами, и, увидев их, Холли ощущает – несмотря на всю работу с психотерапевтами – волну негодования, близкую к ненависти. Может, это ненависть. Она думает о том, сколько раз плакала в присутствии матери и ей всегда предлагали идти в ее комнату и оставаться там, «пока слезы не высохнут». Ей очень хочется бросить в лицо матери те самые слова, но вместо этого она неловко обнимает Шарлотту. И понимает, чувствуя косточки под дряблой и тонкой плотью, что ее мать совсем старая. Разве может она испытывать неприязнь к старой женщине, которая так нуждается в ее помощи? Ответ вроде бы очень простой.
Через мгновение Шарлотта отталкивает Холли с легкой гримасой, словно унюхала что-то неприятное.
– Иди поздоровайся с дядей и скажи ему, что ланч на столе. Ты знаешь, где он.
Конечно, Холли знает. Из гостиной доносятся профессионально взволнованные голоса комментаторов, разогревающих зрителей перед игрой. Они с Джеромом идут друг за другом, чтобы случайно не задеть экспонаты фарфоровой галереи.
– Сколько их у нее? – шепотом спрашивает Джером.
Холли качает головой.
– Не знаю. Она всегда их любила, но ситуация вышла из-под контроля после смерти моего отца. – Она повышает голос, добавляет в него фальшивой веселости: – Привет, дядя Генри. К ланчу готов?
Дядя Генри определенно не ходил в церковь. Ссутулившись, он сидит в шезлонге, на нем футболка Университета Пердью с длинными рукавами со следами съеденного за завтраком яйца и джинсы на резинке. Они сползли, открыв верх боксеров с миниатюрными синими флажками. Его взгляд смещается с телевизора на гостей. Мгновение он не понимает, кто перед ним, потом улыбается.
– Джейни! Что ты тут делаешь?
Слова пронзают Холли, словно стеклянный кинжал, и ее мысли на секунду переключаются на Чета Ондовски, с поцарапанными руками и порванным карманом пиджака. И почему нет? Джейни была ее кузиной, умной и жизнерадостной, какой Холли никогда не стать, и одно время Джейни была близкой подругой Билла Ходжеса, прежде чем погибла при другом взрыве: ее убила бомба, заложенная Брейди Хартсфилдом и предназначавшаяся Биллу Ходжесу.
– Я – не Джейни, дядя Генри, – говорит она все с той же наигранной веселостью, какую обычно приберегают для коктейльных вечеринок. – Холли.
Еще одна из тех немых пауз, необходимых заржавевшим реле, чтобы выполнить работу, на которую ранее не требовалось и секунды. Потом он кивает:
– Конечно. Это мои глаза, наверное. Слишком много смотрю телевизор.
Едва ли дело в его глазах, думает Холли. Джейни уже многие годы в могиле. Вот в чем дело.
– Подойди, девочка, и обними меня.
Она обнимает, максимально быстро. Когда отрывается от дяди, тот смотрит на Джерома.
– Кто этот… – с ужасом она думает, что он скажет «черный парень», а может, и «черномазый», но этого не происходит, – парень? Я думал, ты встречалась с копом.
На этот раз она не считает необходимым его поправить.
– Это Джером. Джером Робинсон. Ты с ним виделся.
– Правда? Наверное, выживаю из ума. – Эти слова он произносит как бы между прочим, не осознавая, что это чистая правда.
Джером пожимает ему руку.
– Как поживаете, сэр?
– Не так уж плохо для старика, – отвечает дядя Генри, но прежде чем успевает продолжить, Шарлотта зовет – практически визжит – из кухни: ланч на столе. – Голос хозяина, – добродушно комментирует Генри, но, когда встает, штаны его падают. Он этого не замечает.
Джером смотрит на Холли, потом чуть поворачивает голову в сторону кухни. В ее ответном взгляде сомнение, но она уходит.
– Позвольте мне вам помочь, – говорит Джером. Дядя Генри не реагирует, смотрит на экран телевизора. Руки висят как плети, когда Джером подтягивает его штаны. – Вот так. Пойдемте?
Дядя Генри в недоумении смотрит на Джерома, словно увидел его впервые. Может, для него так оно и есть.
– Не понимаю я насчет тебя, сынок, – говорит он.
– Не понимаете чего, сэр? – Джером осторожно берет дядю Генри за плечо и ведет к кухне.
– Коп был слишком стар для Джейни, а ты выглядишь слишком молодым. – Он качает головой. – Не понимаю.
За ланчем Шарлотта постоянно что-то выговаривает дяде Генри, но иногда помогает ему с едой. Дважды выходит из-за стола и возвращается, вытирая глаза. Спасибо психотерапии, Холли теперь знает, что ее мать почти так же страшится жизни, как когда-то страшилась она сама, и самые неприятные качества матери – потребность критиковать, потребность все контролировать – вызваны страхом. Нынешнюю ситуацию она контролировать не может.
И она любит его, думает Холли. Это тоже имеет значение. Он – ее брат, она любит его, и теперь он уходит. Не в одном смысле, а в нескольких.
Когда ланч закончен, Шарлотта отправляет мужчин в гостиную («Посмотрите вашу игру, мальчики», – говорит она им), а они с Холли убирают со стола и моют посуду. Потом говорит Холли, чтобы та попросила своего друга передвинуть «приус». Он загораживает ворота и не позволяет выехать из гаража автомобилю Генри.
– Его вещи в багажнике, запакованные и готовые к отъезду, – говорит она, почти не шевеля губами, как актриса в плохом шпионском фильме.
– Он думает, я – Джейни, – делится с матерью Холли.
– Естественно, думает. Джейни всегда была его любимицей, – отвечает Шарлотта, и Холли чувствует, как ее пронзает еще один стеклянный кинжал.
Шарлотта Гибни не в восторге от того, что Холли приехала со своим другом, но она с радостью позволяет Джерому сесть за руль большого старого «бьюика» дяди Генри (пробег – 125 000 миль), чтобы отвезти старика в центр ухода за престарелыми «Пологие холмы», где с начала декабря его ждет комната. Шарлотта надеялась, что ее брат останется дома до Рождества, но теперь он начал мочиться в постель, что плохо, и уходить из дома, иногда в шлепанцах, что еще хуже.
По прибытии Холли не видит в округе ни одного пологого холма, только продовольственный магазин сети «Вава» и боулинг на другой стороне улицы. Мужчина и женщина в синей униформе сотрудников центра ведут шесть или восемь старичков из боулинга. Мужчина поднимает ладонь, останавливая транспорт, чтобы старички могли беспрепятственно перейти дорогу. Пациенты (неправильное слово, но именно оно приходит в голову Холли) держатся за руки, отчего напоминают преждевременно состарившихся детей на прогулке.
– Это кинотеатр? – спрашивает дядя Генри, когда Джером сворачивает на круговую дорожку перед домом престарелых. – Я думал, что мы едем в кино.
Он ехал на пассажирском переднем сиденье. Дома пытался сесть за руль, но Шарлотта и Холли увели его к пассажирской дверце. Вождение осталось для дяди Генри в прошлом. Еще в июне Шарлотта вытащила его водительское удостоверение из бумажника, когда Генри, как обычно, прилег вздремнуть днем. А спал он все дольше и дольше. Потом сидела за кухонным столом и плакала над удостоверением.
– Я уверена, кино здесь показывают, – отвечает Шарлотта. Она улыбается, но кусает нижнюю губу.
В вестибюле их уже ждет миссис Брэддок, которая встречает дядю Генри как давнего друга, берет его руки в свои. Говорит, очень рада, что «теперь вы с нами».
– А почему я с вами? – спрашивает Генри, оглядываясь. – Мне скоро идти на работу. Документы в полном беспорядке. От этого Хеллмана один только вред.
– Вы привезли его вещи? – спрашивает Шарлотту миссис Брэддок.
– Да, – отвечает Шарлотта, по-прежнему улыбаясь и кусая губу. Скоро она может заплакать. Холли знает все эти признаки.
– Я принесу чемоданы. – Джером говорит тихо, но слух у дяди Генри отменный.
– Чемоданы? Какие чемоданы?
– Мы приготовили вам отличную комнату, мистер Тиббс, – говорит миссис Брэддок. – Солнеч…
– Они называют меня мистер Тиббс! – громко кричит дядя Генри, неплохо имитируя Сидни Пуатье. Сидящая за столом молодая женщина и проходящий мимо санитар изумленно оглядываются. Дядя Генри смеется и поворачивается к племяннице. – Сколько раз мы смотрели этот фильм, Холли? Шесть?
На этот раз он называет ее правильно, отчего на душе становится муторнее.
– Больше, – отвечает Холли и знает, что скоро заплачет сама. Джейни, возможно, была его любимицей, но фильмы он смотрел с Холли. Они садились на диван и ставили между собой миску с попкорном.
– Да, – кивает дядя Генри. – Да, конечно. – Но снова начинает терять связь с реальностью. – Где мы? И все-таки, где мы?
Там, где тебе, вероятно, предстоит умереть, думает Холли. Если только тебя не увезут в больницу. Через окно она видит, как Джером выгружает из багажника два чемодана, обтянутых шотландкой. И чехол с костюмом. Наденет ли ее дядя костюм? Да, скорее всего… но только один раз.
– Давайте посмотрим на вашу комнату, – говорит миссис Брэддок. – Она вам понравится, Генри.
Берет его за руку, но Генри упирается. Смотрит на сестру:
– Что здесь происходит, Чарли?
Только не плачь, думает Холли, держись, не смей. Но куда там. Шлюзы открываются на полную.
– Почему ты плачешь, Чарли? – А потом: – Я не хочу здесь оставаться. – Больше никакого сходства с «мистером Тиббсом»: жалобное хныканье. Ребенок, осознавший, что его привели на укол. Дядя Генри отворачивается от слез Шарлотты и видит Джерома, который подходит с чемоданами. – Эй! Эй! Почему у тебя эти чемоданы? Они мои!
– Да, конечно… – отвечает Джером, но не знает, как продолжить.
В вестибюль входят старички, возвращающиеся из боулинга, где они, Холли не сомневается, с удовольствием покатали шары. Сотрудник дома престарелых, который поднимал руку, чтобы остановить транспортный поток, присоединяется к медсестре, которая появилась словно из-под земли. Женщине крепкой, с накачанными бицепсами.
Они надвигаются на Генри и мягко берут его под руки.
– Нам сюда, – говорит сотрудник, вернувшийся из боулинга. – Посмотрим на вашу новую колыбельку, брат. Интересно, что вы скажете.
– Скажу о чем? – спрашивает Генри, но идет с ними.
– Знаете, а в комнате отдыха сейчас показывают футбол. У нас телевизор с огромным экраном. Вы наверняка таких не видели. Полное ощущение, что сидишь на стадионе, причем на лучших местах. Мы только на минутку заглянем в вашу комнату, а потом вы сможете смотреть футбол.
– Там вас ждет печенье, – добавляет миссис Брэддок. – Только что из духовки.
– Брауни? – спрашивает Генри. Они приближаются к двухстворчатой двери. Скоро он исчезнет за ней. И там, думает Холли, ему суждено провести остаток угасающей жизни.
Медсестра смеется.
– Нет, брауни все вышли. Остались только «вороны». Клювы к бою, приложите их по полной!
– Хорошо, – соглашается Генри, а потом добавляет нечто такое, чего никогда бы не сказал до того, как его нейронные реле начали ржаветь: – А эти брауни – членососки гребаные.
Дверь за ними закрывается.
Миссис Брэддок сует руку в карман, достает бумажный платочек и протягивает Шарлотте.
– Расстраиваться в день переезда для них естественно. Он успокоится. Я приготовила несколько документов, которые вам нужно подписать, миссис Гибни, если вы в состоянии.
Шарлотта кивает. Глаза над платочком – красные и влажные. И это женщина, которая отчитывала меня, если я плакала на людях, изумляется Холли. Говорила, что нечего пытаться привлечь к себе внимание. Это расплата, без которой я бы вполне могла обойтись.
Еще один сотрудник (леса ими кишат, думает Холли) возникает рядом и загружает выцветшие чемоданы дяди Генри и чехол с костюмом от «Братьев Брукс» на тележку, словно они в «Холидей инн» или «Мотеле 6». Холли смотрит на все это и с трудом сдерживает слезы, когда Джером мягко берет ее за руку и уводит на улицу.
Несмотря на холод, они садятся на скамью.
– Хочу покурить, – говорит Холли. – Впервые за долгое время.
– Притворись, будто куришь. – И он выдыхает струю пара.
Она делает глубокий вдох и выдыхает свою струю. Притворяется.
На ночь они не остаются, хотя Шарлотта убеждает их, что комнат в доме предостаточно. Холли не нравится, что первую ночь после переезда дяди Генри ее матери придется провести в одиночестве, но она не может заставить себя остаться. Это не тот дом, в котором Холли выросла, но здесь живет та самая женщина, с которой она провела детство и девичество. Теперь Холли разительно отличается от бледной, курящей сигарету за сигаретой, пишущей стихи (плохие) девушки, которая росла в тени Шарлотты Гибни, но так сложно помнить об этом в ее присутствии, потому что Шарлотта Гибни по-прежнему видит в Холли ущербного ребенка, ссутулившегося и прячущего глаза.
На этот раз Холли за рулем первую половину пути, а Джером – после остановки. Темнеет задолго до того, как они видят огни города. Холли засыпает и просыпается, думая о том, как дядя Генри принимал ее за Джейни, ее кузину, взорванную в автомобиле Билла Ходжеса. От одного взрыва мысли перескакивают к другому, в средней школе Макриди, к репортеру с порванным карманом и кирпичной пылью на руках. Она помнит, как подумала, что тем вечером он изменился.
Точно, думает она, вновь уступая сну. Между первым выходом в эфир тем днем и вечерним специальным выпуском Ондовски помогал разбирать завалы, то есть не только информировал о случившемся, но и стал непосредственным участником событий. Конечно, это изменило бы любого чело…
Внезапно ее глаза широко раскрываются, и она резко выпрямляется в кресле, пугая Джерома.
– Что такое? Ты в пор…
– Родинка!
Он не понимает, о чем она, но Холли без разницы. Возможно, это ничего не значит, но Холли знает, что Билл Ходжес похвалил бы ее за наблюдательность. И за память, которую теперь стремительно теряет дядя Генри.
– Чет Ондовски, – говорит она. – Новостной репортер, который первым появился на месте событий после взрыва в школе. Днем у него была родинка у рта, но в специальном выпуске, который вышел в десять вечера, ее уже не было.
– Восславим Господа за «Макс Фактор»? – спрашивает Джером. Они как раз сворачивают с автострады.
Он, разумеется, прав, та же мысль пришла ей в голову, когда Чет впервые появился на экране: сдвинутый набок узел галстука, нет времени для грима. Позже, когда прибудет команда поддержки Ондовски, они все это исправят. Холли уверена, что все царапины оставили бы – они хорошо смотрятся на экране, репортер выглядит героем, – но разве гример не убрал бы кирпичную пыль у рта, закрашивая родинку?
– Холли? – спрашивает Джером. – Ты опять не можешь угнаться за собственными мыслями?
– Да, – отвечает она. – Избыток стресса, недостаток отдыха.
– Так расслабься.
– Хорошо, – кивает она. Это дельный совет. Она намерена ему последовать.
Холли ожидает, что еще одну ночь будет ворочаться с боку на бок, но спит, пока ее мягко не пробуждает будильник (песня «Orinoco Flow»). Она чувствует себя отдохнувшей, полностью в форме. Встает на колени, медитирует, потом идет на крошечную кухню за тарелкой овсянки, стаканчиком йогурта и большой кружкой чая «Констант коммент».
Наслаждаясь незамысловатой трапезой, Холли читает на айпаде местную газету. Новости о взрыве в школе Макриди уже ушли с первой полосы (там, как обычно, доминирует президент с его идиотскими выходками) в раздел национальных новостей. Потому что ничего нового не случилось. Все больше детей выписывают из больницы. Только двое, один из них – талантливый юный баскетболист, остаются в критическом состоянии. Полиция сообщает, что расследует несколько рабочих версий. Холли в этом сомневается. Ничего о Чете Ондовски, а именно о нем подумала Холли, когда высокие ноты Энии убедили ее проснуться. Не о матери, не о дяде. Ей снился Ондовски? Если и так, она этого не помнит.
Она закрывает сайт газеты, открывает поисковик «Сафари», набирает фамилию Ондовски. Прежде всего выясняет, что зовут его Чарлз, а не Честер, и последние два года он работает в питсбургском филиале Эн-би-си. Специализируется на криминале, общественной жизни и обмане потребителей.
Поисковик предлагает к просмотру несколько видео. Холли кликает на самое последнее. «Дабл-ю-пи-и-эн встречает вернувшихся Чета и Фреда». Ондовски (в новом костюме) входит в студию новостей, за ним следует молодой парень в клетчатой рубашке и брюках цвета хаки с большими накладными карманами. Их приветствуют аплодисментами сотрудники, как работающие в эфире, так и технический персонал. Всего человек сорок, может, пятьдесят. Молодой парень – Фред – улыбается. Ондовски изображает удивление, потом радость, но достаточно сдержанную. Хлопает в ответ. Безупречно одетая женщина, вероятно, ведущая выпусков новостей, подходит к ним.
– Чет, ты наш герой, – говорит она и целует его в щеку. – Ты тоже, Фредди. – Ему поцелуя не достается, только короткое и быстрое похлопывание по плечу.
– Тебя я готов спасти в любое время, Пегги, – отвечает Ондовски, вызывая смех и новые аплодисменты. На этом видео заканчивается.
Холли смотрит еще несколько видео, наугад. В одном Чет стоит около горящего многоквартирного дома. В другом он на мосту, где столкнулись с десяток автомобилей. В третьем освещает начало строительства нового общежития Ассоциации молодых христиан, с церемониальной серебряной лопатой и саундтреком «Village People». В четвертом, буквально перед Днем благодарения, он упорно стучится в дверь так называемой «клиники боли» в Сьюикли, но ответом на все его усилия становится лишь приглушенное: «Никаких вопросов, уходите!»
Трудяга, трудяга, думает Холли. И во всех видео у Чарлза Ондовски по прозвищу Чет нет родинки. Потому что она всегда скрыта гримом, говорит себе Холли, когда моет посуду в раковине. И только один раз, когда ему пришлось в спешке выходить в эфир, родинка попала в объектив камеры. Да и чего ты об этом волнуешься? Так бывает с раздражающей попсовой песней, от которой просто невозможно отвязаться.
Поскольку встала она рано, до работы у нее есть время посмотреть серию «В лучшем мире». Холли идет в телевизионную комнату, садится, берет пульт дистанционного управления, просто держит, глядя на темный экран. Потом кладет пульт на место, встает и возвращается на кухню. Включает айпад и находит видео с Четом Ондовски, пытающимся получить информацию от ушедшего в глухую оборону персонала клиники боли в Сьюикли.
После того как мужчина за дверью предлагает Чету идти куда подальше, камера возвращается к Ондовски, показывая его крупным планом, с микрофоном (разумеется, с логотипом Дабл-ю-пи-и-эн) у рта и мрачной улыбкой. «Вы слышали, как этот самозваный «доктор боли» Стивен Мюллер отказывается отвечать на вопросы и говорит, чтобы мы уходили. Мы ушли, но вернемся и будем продолжать задавать вопросы, пока не получим ответы. Это Чет Ондовски, из Сьюикли. Тебе слово, Дэвид».
Холли просматривает видео еще раз. Нажимает паузу в тот самый момент, когда Ондовски произносит: «Но вернемся». В этот момент микрофон чуть опускается, и рот репортера на виду. Холли пальцами «раздвигает» изображение, пока рот не занимает весь экран. Никакой родинки, она в этом уверена. Она бы ее разглядела, даже под тональным кремом и пудрой.
Мысли о просмотре «В лучшем мире» как рукой снимает.
Первоначального репортажа Ондовски с места взрыва на сайте Дабл-ю-пи-и-эн нет, но он есть на сайте Эн-би-си. Холли переходит туда и вновь использует пальцы, «раздвигая» изображение, пока рот Чета Ондовски не заполняет весь экран. И знаете что? Это совсем не родинка. Грязь? Она так не думает. Скорее волосы. Возможно, пятачок, который он упустил при бритье.
А может, что-то еще.
Может, остаток фальшивых усов.
Теперь уходит и намерение пораньше прибыть в офис, чтобы проверить записи на автоответчике и поработать с документами до приезда Пита. Холли встает, дважды обходит кухню, ее сердце гулко бьется. То, о чем она думает, не может оказаться правдой, это совершеннейшая глупость, но что, если это правда?
Холли гуглит «Взрыв в средней школе Макриди» и находит фотографию водителя/террориста. Использует пальцы, чтобы увеличить картинку, ее внимание приковано к усам. Вспоминает, в свое время она об этом читала, о серийных поджигателях, которыми оказывались пожарные, как профессионалы, так и добровольцы. Об этом даже документальная книга была, «Любитель огня» Джозефа Уэмбо. Холли она попадалась в старших классах. Нет, это версия, достойная Мюнхгаузена.
Слишком чудовищно. Быть такого не может.
Но Холли впервые задается вопросом, каким образом Чет Ондовски так быстро оказался на месте взрыва, опередив других репортеров на… Она не знает, на сколько, но в школу он приехал первым. Это ей известно доподлинно.
Но подождите, а известно ли? Во время первого репортажа Ондовски она не видит других журналистов, работающих с другими телекомпаниями, но так ли это?
Холли роется в сумке и находит мобильник. После расследования, которое она провела вместе с Ральфом Андерсоном, того самого, что закончилось стрельбой в Мэрисвиллском провале, они с Ральфом часто говорят по телефону, обычно ранним утром. Иногда он звонит ей, иногда она ему. Ее палец зависает над номером Ральфа, однако не касается его. Ральф в незапланированном (но вполне заслуженном) отпуске с женой и сыном, и даже если он не спит в семь утра, покой семьи нарушать нельзя. В кои-то веки у него появилась возможность побыть с семьей. Хочет ли она тревожить его по такой мелочи?
Можно воспользоваться своим компьютером и выяснить все без посторонней помощи. Чтобы успокоиться. В конце концов, она училась у лучших.
Холли идет к настольному компьютеру, выводит на экран фотографию шофера/террориста и распечатывает ее. Потом выбирает несколько снимков головы Чета Ондовски – он репортер, так что их хватает – и тоже распечатывает. Потом относит фотографии на кухню, где утренний свет самый яркий. Раскладывает их на столе: террориста – по центру, Ондовски – вокруг. Целую минуту внимательно смотрит на них. Потом закрывает глаза, считает до тридцати, изучает вновь. С ее губ срывается вздох, в нем слышится разочарование и раздражение, но в основном облегчение.
Холли помнит разговор с Биллом, за месяц или два до того, как рак поджелудочной железы свел в могилу ее партнера по агентству, бывшего копа. Она спросила, читает ли он детективные романы, и Билл ответил, что только истории с Гарри Босхом Майкла Коннелли и цикл «87-й полицейский участок» Эда Макбейна. Он сказал, что в основе этих книг – реальная работа полиции. Большинство остальных – «чушь а-ля Агата Кристи».
И Холли хорошо запомнила слова Билла о цикле «87-й полицейский участок».
«Макбейн сказал, что есть только два типа человеческих лиц: свиные и лисьи. Я готов добавить, что иной раз случается увидеть мужчину или женщину с лошадиным лицом, но крайне редко. По большей части свиньи или лисы».
Холли находит, что это полезный критерий, когда изучает фотографии, лежащие на ее кухонном столе. Оба мужчины выглядят неплохо (зеркало не треснет, как сказала бы ее мать), но совершенно не похожи. У водителя/террориста – Холли решает, что будет называть его Джордж, исключительно для удобства, – лицо лисье: узкое, губы тонкие, подбородок маленький и жесткий. Узость лица Джорджа подчеркивается тем, что черные волосы начинаются высоко на висках, короткие и плотно прилегают к черепу. У Ондовски, с другой стороны, лицо свиное. Не расплывшееся, но скорее круглое, чем узкое. Волосы светло-каштановые. Нос шире, губы полнее. Глаза у Чета Ондовски круглые, словно он носит контактные линзы. У глаз Джорджа, насколько можно разглядеть за очками, вроде бы опущены уголки. Цвет кожи тоже разный. Ондовски – белый, скорее всего, его предки прибыли из Польши, Венгрии или какой-то другой страны по соседству. У Джорджа-террориста кожа более смуглая. И, наконец, у Ондовски ямочка на подбородке, как у Кирка Дугласа. У Джорджа – нет.
Возможно, рост у них тоже разный, думает Холли, хотя, разумеется, не может это установить.
Тем не менее она хватает «Мэджик маркер» из кружки, что стоит на столешнице, и подрисовывает усы на одной фотографии Ондовски. Кладет ее рядом с фотографией Джорджа. Ничего не меняется. Это не могут быть фотографии одного парня.
И все-таки… раз она за это взялась…
Холли возвращается к настольному компьютеру (все еще в пижаме) и начинает поиск других ранних репортажей от филиалов Эй-би-си, «Фокс», Си-би-эс. В двух она видит на заднем плане припаркованный фургон Дабл-ю-пи-и-эн, в третьем – оператора Ондовски, сматывающего электрический кабель, готового перебраться на другое место съемки. Он стоит, наклонив голову, но Холли все равно его узнает: по мешковатым штанам цвета хаки с накладными карманами. Это Фред с видео на родной телестудии. Ондовски нигде нет. Вероятно, помогает разбирать завалы.
Холли возвращается к «Гуглу» и находит еще одну телекомпанию, независимую, которая, вероятно, не могла пройти мимо взрыва. Набирает в поисковой строке «Дабл-ю-пи-ай-ти экстренный выпуск школа Макриди» – и находит видео молодой женщины, которая выглядит старшеклассницей. Она ведет репортаж от гигантской металлической сосновой шишки с мигающими рождественскими огнями. Фургон ее телекомпании стоит рядом, припаркован на подъездной дорожке позади седана «субару».
Молодая журналистка в полном ужасе, запинается, ведет репортаж настолько плохо, что ее никогда не возьмут на работу (чего там, даже не заметят) большие телекомпании. Холли это без разницы. Когда оператор молодой журналистки показывает разрушенную стену, максимально увеличивая изображение, останавливаясь на фельдшерах «скорой», полицейских и гражданских, разбирающих завалы и уносящих носилки, она засекает (слово Билла) Чета Ондовски. Он напоминает роющего яму пса: стоит, наклонившись, отбрасывает кирпичи и доски между широко расставленных ног. Царапины на руках он заработал честно.
– Он действительно приехал туда первым, – говорит Холли. – Может, не самым первым вообще, но до того, как появились другие съемочные группы.
Звонит ее мобильник. Он в спальне, и Холли отвечает по настольному компьютеру: Джером поставил такую программу в один из своих визитов.
– Ты уже едешь? – спрашивает Пит.
– Куда? – Холли искренне не понимает вопроса. Ее будто выдернули из сна.
– «Форды» Туми», – говорит он. – Ты действительно забыла? На тебя это не похоже, Холли.
Не похоже, но она забыла. Том Туми, владелец салона, практически уверен, что один из его продавцов – Дик Эллис, лучший из лучших, – предоставлял неполную отчетность, утаивая часть доходов, возможно, чтобы содержать девицу, с которой встречается на стороне, а может, чтобы покупать наркотики. («Он слишком часто шмыгает носом, – пожаловался Туми. – Ссылается на кондиционер. В декабре. Я вас умоляю».) Сегодня у Эллиса выходной, а значит, идеальная возможность для Холли просмотреть документацию, сделать кое-какие сравнения и найти несоответствия, если они есть.
Она может вывернуться, найти какой-то предлог, но любой предлог будет ложью, а она себе такого не позволяет. За исключением самых крайних случаев.
– Я забыла. Извини.
– Хочешь, чтобы я поехал туда?
– Нет. – Если документация подтвердит подозрения Туми, Питу придется поехать и предъявить претензии Эллису. Пит – бывший коп, у него это хорошо получается. У Холли – не очень. – Скажи мистеру Туми, что я встречусь с ним за ланчем, в любом названном им месте. За счет агентства.
– Ладно, но он выберет дорогое заведение. – Пауза. – Холли, ты что-то расследуешь?
Расследует ли она? И почему она сразу подумала о Ральфе Андерсоне? Есть ли что-то такое, в чем она не признается себе?
– Холли? Ты меня слышишь?
– Да. Слышу. Просто проспала.
Ну вот. Все-таки пришлось врать.
Холли быстро принимает душ, надевает один из своих неприметных деловых костюмов. Но Чет Ондовски не выходит у нее из головы. Внезапно до нее доходит, что она, возможно, знает, как найти ответ на главный вопрос, не дающий ей покоя, поэтому идет к компьютеру и открывает «Фейсбук». Но Чета Ондовски там нет. И в «Инстаграме» тоже. Удивительно для телерепортера. Обычно они обожают социальные сети.
Холли пробует «Твиттер» и попадает в десятку. Вот он: Chet Ondowsky @condowsky1 .
Взрыв в школе прогремел в 14:19. Первый твит Ондовски с места происшествия появился часом позже, что Холли не удивляет: condowsky1 было чем заняться. Содержимое соответствует ситуации: Ужасная трагедия. Пока 15 погибших, вероятно, будет намного больше. Молись, Питсбург, молись . Сердцеразрывающий твит, да только сердце Холли не рвется. Она устала от всех этих «мыслей и молитв», может, потому, что это выражение уже приелось, а может, потому, что сейчас ее мысли и молитвы никак не связаны с твитами Ондовски, написанными после трагедии. Она ищет совсем другое.
Холли становится путешественницей во времени, просматривает твиты, отправленные до взрыва, и в твите, сделанном в 13:46, находит фотографию ретроресторана с парковочной площадкой перед ним. В витрине горит неоновая реклама: «У НАС ГОТОВЯТ И ПОДАЮТ КАК ДОМА». Твит Ондовски под фотографией: Есть время, чтобы выпить кофе и съесть кусок пирога в ресторане «У Клаусона», прежде чем ехать в Эден. Смотрите мой репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже в шесть вечера на Пи-ай-эн .
Холли гуглит ресторан «У Клаусона» и находит его в Пьер-Виллидж, штат Пенсильвания, менее чем в пятнадцати милях от Питсбурга и школы Макриди. Вот и объяснение, почему Ондовски и его оператор прибыли первыми. Он собирался делать репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже в городе Эден. Дальнейшая проверка позволяет выяснить, что Эден находится в десяти милях от Пьер-Виллидж и примерно на таком же расстоянии от Пайнборо. Ондовски просто оказался в нужном месте – во всяком случае, рядом с ним – и в нужное время.
А кроме того, Холли уверена, что местная полиция (а может, следователи из АТФ) уже допросили Ондовски и его оператора Фреда на предмет их столь быстрого прибытия на место взрыва. Не потому, что их в чем-то подозревают. Просто власти обязаны расставить все точки над i при расследовании преступления, повлекшего за собой многочисленные человеческие жертвы.
Теперь мобильник у нее в сумочке. Она достает его, звонит Тому Туми, спрашивает, может ли приехать в салон и посмотреть документацию. Возможно, заглянуть в компьютер подозреваемого продавца.
– Разумеется, – отвечает Туми. – Но я уже настроился на ланч в «Димасиос». У них потрясающее феттучини альфредо. Эта часть нашей договоренности сохраняется?
– Разумеется, – отвечает Холли и внутренне сжимается от мысли о том, на какую сумму придется подписывать чек: «Димасиос» – заведение не из дешевых. Садясь за руль, говорит себе: считай это наказанием за ложь Питу. Ложь – скользкий склон: одна обычно ведет еще к двум.
Том Туми поглощает феттучини альфредо, предварительно заткнув угол салфетки за воротник рубашки – не ест, а буквально заглатывает, – после чего переходит к панна-котте с орехами. Холли заказывает себе антипасту и чашку кофе без кофеина (после восьми утра она всегда обходится без кофеина).
– Вам бы заказать десерт, – говорит Туми. – Это надо отметить. Похоже, вы сберегли мне круглую сумму.
– Сберегли, – соглашается Холли. – Фирму. У Пита Эллис сознается и возместит вам хотя бы некоторые потери. И в этой истории будет поставлена точка.
– Именно так! Ну, давайте, – уговаривает он. Судя по всему, впаривание у него в крови. – Съешьте что-нибудь сладкое. Побалуйте себя. – Как будто это у нее обнаружился вороватый подчиненный.
Холли качает головой и говорит, что сыта. Собственно, она садилась за стол, не ощущая чувства голода, хотя ничего не ела после утренней овсянки. Мысленно она то и дело возвращается к Чету Ондовски. Ее навязчивой мелодии.
– Как я понимаю, бережете фигуру?
– Да, – отвечает Холли, и это не совсем ложь: она следит за количеством калорий, но фигура заботится о себе сама. Впрочем, беречь фигуру ей не для кого. А вот мистеру Туми надо бы приглядывать за фигурой, ножом и вилкой он роет себе могилу. Впрочем, поучать его она не собирается. – Если вы собираетесь привлечь к ответственности мистера Эллиса, вам понадобится ваш адвокат и бухгалтер-криминалист. Моих выводов в суде будет недостаточно.
– Будьте уверены. – Туми сосредотачивается на панна-котте, доедает то, что оставалось, и поднимает голову. – Не понимаю, Холли. Я думал, вы будете более радостной. Все-таки вывели на чистую воду плохого парня.
Плохой продавец или нет, зависит от причины, по которой он присваивал часть хозяйских денег, но Холли это не касается. Она одаривает Туми своей, как говорил Билл, улыбкой Моны Лизы.
– Голова у вас занята чем-то еще? – спрашивает Туми. – Другим делом?
– Отнюдь, – отвечает Холли, и это тоже не ложь. Расследование взрыва в школе Макриди – совершенно не ее дело. У нее нет никакого личного интереса, как мог бы сказать Джером. Но эта родинка, которая не родинка, не дает ей покоя. Все, связанное с Четом Ондовски, вроде бы не противоречит закону, за исключением этой родинки, которая и заставила ее приглядеться к нему.
Наверняка есть логичное объяснение, думает она и просит официанта принести чек. Ты просто его не видишь. Махни рукой.
Просто махни рукой.
Она приезжает в пустой офис. На компьютере находит записку Пита. Рэттнера заметили в баре у озера. Еду туда. Позвони, если я тебе понадоблюсь . Герберт Рэттнер – из бегунков. Не раз и не два его выпускали под залог, а на рассмотрение дела в суде он не являлся. Холли мысленно желает Питу удачи, а сама берется за документы, которые оцифровывает (вместе с Джеромом, когда у него есть время). Она думает, что отвлечется от Ондовски, но как бы не так. Через пятнадцать минут сдается и переключается на «Твиттер».
Кошку убило любопытство, думает Холли, но его удовлетворение воскресило ее. Я проверю еще одну странность, а потом вернусь к механической работе.
Она находит твит Ондовски из ресторана. Раньше Холли вчитывалась в слова. Теперь смотрит на фотографию. Ретроресторан сети «Силвер-дайнер». Уютная неоновая реклама в витрине. Парковка перед зданием. Заполнена наполовину, и новостного фургона Дабл-ю-пи-и-эн здесь нет.
– Они могли припарковаться за рестораном, – говорит Холли. Может, это соответствует действительности, она не знает, есть ли парковка за зданием, но какой смысл оставлять автомобиль там, если много свободных мест перед рестораном, в нескольких шагах от двери?
Холли уже собирается закрыть твит, но передумывает и наклоняется вперед, едва не касается экрана носом. Она ощущает удовлетворенность, какую испытывает, наконец-то отгадав заковыристое слово в кроссворде или поставив на место загадочный элемент в пазле.
Она выделяет фото ресторана и смещает на одну сторону экрана. Потом находит видео молодой неумехи, которая вела репортаж, расположившись в непосредственной близости от громадной сосновой шишки. Фургон независимой телекомпании – старше возрастом и скромнее, чем у филиалов национальных гигантов, – припаркован за зеленым «субару». Это означает, что «субару» появился рядом с сосновой шишкой раньше. Иначе «субару» стоял бы позади фургона. Холли ставит видео на паузу и как можно ближе придвигает фотографию ресторана. И да, на стоянке обнаруживается зеленый седан «субару». Неопровержимым это доказательство не назовешь, на дорогах «субару» хватает, но у Холли сомнений нет. Это один и тот же автомобиль. Принадлежащий Ондовски. Он поставил его рядом с металлической сосновой шишкой, а потом поспешил к месту взрыва.
Она с головой ушла в расследование, и когда звонит мобильник, даже вскрикивает. Джером. Хочет знать, не нужно ли разыскать какую-нибудь собачку. Или потерявшегося ребенка. По его словам, он чувствует, что готов браться и за такие дела.
– Нет, – говорит она, – но ты можешь…
Она сдерживается, не просит его собрать информацию об операторе Дабл-ю-пи-и-эн по имени Фред, скажем, прикинувшись блогером или журнальным репортером. Она может сделать это сама, с помощью своего верного компьютера. И это не все. Она не хочет втягивать в это дело Джерома. Не позволяет себе задуматься о причине, но предчувствие у нее сильное.
– Могу что? – спрашивает Джером.
– Я хотела сказать, если у тебя есть желание побродить по барам у озера, ты можешь поискать…
– Обожаю бродить по барам, – прерывает ее Джером. – Просто обожаю.
– Я уверена, что обожаешь, но тебе предстоит искать Пита, а не пить пиво. Может, ему понадобится помощь с бегунком по имени Герберт Рэттнер. Он белый, ему около пятидесяти…
– На шее татуировка ястреба или чего-то такого, – добавляет Джером. – Видел его фотографию на информационном стенде, Холлиберри.
– Вроде бы к насилию он не склонен, но все равно будь осторожен. Если увидишь его, не подходи, сразу свяжись с Питом.
– Понял, понял. – Голос у Джерома взволнованный. Первый настоящий преступник.
– Будь осторожен, Джером, – повторяет Холли. Если с Джеромом что-нибудь случится, она этого не переживет. – И, пожалуйста, не называй меня Холлиберри. Надоело.
Джером обещает, но она ему не верит.
Холли переключает внимание на экран, сосредотачивается то на одном, то на другом зеленом «субару». Это ничего не значит, говорит она себе. Ты думаешь о том, о чем думаешь, исключительно из-за случившегося в Техасе. Билл называл это синдромом синего «форда». Если ты купил синий «форд», говорил он, то внезапно начинаешь видеть синие «форды» повсюду. Но это не синий «форд», это зеленый «субару». И она ничего не может поделать с тем, о чем думает.
В этот день Холли не до Джона Лоу. К тому времени, когда она уезжает из офиса, информации у нее больше, и она встревожена.
Дома Холли готовит себе легкий ужин и уже через пятнадцать минут забывает, что ела. Она звонит матери, чтобы узнать, виделась ли та с дядей Генри. Да, говорит Шарлотта. Холли спрашивает, как он. В замешательстве, говорит Шарлотта, но вроде бы привыкает. Холли понятия не имеет, правда ли это, поскольку у ее матери есть склонность корректировать свой взгляд на события, пока они не покажутся такими, какими Шарлотта желает их видеть.
– Он хочет тебя повидать, – говорит Шарлотта, и Холли обещает подъехать, как только у нее получится, может, в эти выходные. Зная, что он назовет ее Джейни, поскольку хочет видеть именно Джейни. Он любит ее больше – и всегда будет любить, хотя Джейни уже шесть лет как мертва. Это не жалость к себе, а чистая правда. И правду нужно принимать такой, какая она есть.
– Правду надо принимать, – говорит она. – Принимать, нравится тебе это или нет.
С этой мыслью она берет мобильник, чтобы позвонить Ральфу, и вновь сдерживается. Вправе ли она портить ему отпуск лишь потому, что они вдвоем купили синий «форд» в Техасе и теперь она видит их везде?
Потом она осознает, что нет нужды говорить с ним, во всяком случае, напрямую. Она берет мобильник и бутылку имбирного эля и идет в телевизионную комнату. Одна стена уставлена стеллажами с книгами, другая – с DVD, все в алфавитном порядке. Она садится в удобное кресло для просмотра, но вместо того чтобы включить «Самсунг» с большим экраном, открывает на мобильнике приложение «Диктофон», несколько секунд смотрит на экран, а потом нажимает большую красную кнопку.
– Привет, Ральф, это я. Записываю это четырнадцатого декабря. Не знаю, услышишь ли ты эту запись. Если то, о чем я думаю, обернется пшиком, а так скорее всего и будет, я просто все сотру, но, озвучив свои мысли, я, возможно, смогу прочистить мозги.
Холли останавливает запись, думая о том, как начать.
– Я знаю, ты помнишь, что случилось в пещере, когда мы наконец-то встретились с чужаком лицом к лицу. Он не привык к тому, чтобы его находили, так? Он спросил, что заставило меня поверить. А поверить меня заставил Брейди, Брейди Хартсфилд, но чужак ничего о Брейди не знал. Он спросил, доводилось ли мне уже встречать таких, как он. Ты помнишь, как он выглядел и как говорил, задавая этот вопрос? Я помню. Ему не просто было любопытно – ему не терпелось это узнать. Он думал, что он единственный. Я тоже так думала. Полагаю, мы оба так думали. Но, Ральф, я начинаю задаваться вопросом, а может, есть еще один. Не совсем такой, но похожий, как, скажем, похожи собаки и волки. Конечно, вполне возможно, что это всего лишь синдром синего «форда», как выражался мой давний друг Билл Ходжес, но если я права, мне необходимо что-то с этим сделать. Ведь так?
Вопрос звучит жалобно, растерянно. Холли вновь останавливает запись, думает, а не стереть ли ее, отказывается от этой мысли. Сейчас она именно такая, испуганная и растерянная, а потом… Ральф скорее всего ничего этого не услышит.
Поэтому она продолжает:
– Нашему чужаку требовалось время, чтобы трансформироваться. Был период спячки, недели или месяцы, пока он изменялся, из одной личности становился другой. Одно лицо сменялось другим на протяжении многих лет, может, даже столетий. А этот парень… Если то, о чем я думаю, правда, он может изменяться гораздо быстрее, и мне трудно в это поверить. Прямо-таки ирония судьбы. Помнишь, что я сказала тебе ночью, перед тем, как мы отправились за нашим подозреваемым? Что ты должен забыть о концепции реальности, которой придерживался всю жизнь. Другие могут не верить, а ты должен. Я сказала, что мы, возможно, умрем, если ты не поверишь, и тем самым позволим чужаку двигаться дальше, в обличьях других людей, чтобы потом на них возложили вину за смерть все новых детей.
Она качает головой, даже смеется.
– Я говорила как один из тех религиозных проповедников, которые призывают неверующих прийти к Христу, да? Только сейчас именно я пытаюсь не верить. Пытаюсь сказать себе, что это все паранойяльная Холли Гибни, шарахающаяся от тени, какой я была до того, как появился Билл Ходжес и научил меня быть смелой.
Холли глубоко вдыхает.
– Человека, который меня тревожит, зовут Чарлз Ондовски, хотя обычно его называют Чет. Он – телевизионный репортер, специализируется на трех китах: преступности, обществе и обмане потребителей. Он освещает общественные дела, такие как церемонии закладки фундамента или самую большую в мире гаражную распродажу, и освещает обман потребителей – у него даже есть своя рубрика в ночных новостях, «Чет начеку», – но в основном он занимается преступлениями и бедствиями. Выезжает туда, где трагедия, смерть, боль. И если это не напомнит тебе чужака, который убил того мальчика во Флинт-Сити и двух девочек в Огайо, я буду очень удивлена. Да что там, шокирована.
Она ставит запись на паузу, делает большой глоток имбирного эля – в горле сухо, как в пустыне, – и удовлетворенно рыгает, вызывая у себя смех. Настроение чуть улучшается, Холли вновь включает запись и надиктовывает отчет о проделанной работе, точно так же, как в любом рутинном деле, поиске потерявшейся собаки или выведении на чистую воду продавца автомобилей, подворовывающего шестьсот долларов здесь, восемьсот – там. Процесс идет ей на пользу. Все равно что дезинфицировать рану, которая только начала воспаляться.
Проснувшись утром, Холли чувствует, что готова к работе, а еще готова выбросить из головы и самого Чета Ондовски, и свои паранойяльные подозрения по его части. Кто это сказал, Фрейд или Дороти Паркер, что иногда сигара – это просто сигара? Кто бы ни сказал, иногда темное пятнышко у рта репортера – всего лишь волосы или грязь, которая выглядит как волосы. Именно это и скажет ей Ральф, если когда-нибудь услышит ее аудиоотчет, но почти наверняка не услышит. Хотя свою задачу он выполнил: выговорившись, Холли прочистила мозги. В какой-то степени аудиоотчет сработал как психотерапевтические сессии с Элли. Потому что если Ондовски каким-то образом трансформировался в Джорджа-террориста, а потом вновь в самого себя, зачем ему оставлять клок усов Джорджа? Идея нелепая.
Или взять зеленый «субару». Да, он принадлежит Чету Ондовски, она в этом уверена. Она исходила из того, что он и его оператор (его зовут Фред Финкель, фамилию она нашла сразу, помощь Джерома не понадобилась) приехали вместе, в новостном фургоне телестанции, но это было предположение, не факт, а Холли уверена, что дорога в ад вымощена ошибочными предположениями.
Теперь, когда разум спокоен, она видит, что решение Ондовски ездить на собственном автомобиле вполне логично и не должно вызывать подозрений. Он – репортер-звезда на большой телестанции. Он, в конце концов, Чет-Начеку, так что может прибыть на съемку чуть позже, чем рабочие лошадки вроде оператора, и перекусить в любимом ресторане, пока верный Фред снимает в Эдене материал для оформления сюжета (будучи фанатом кино, Холли знает, что это называется би-роллом), а также, если у Фреда есть желание подняться выше в новостной иерархии, берет предварительные интервью у людей, с которыми Ондовски должен поговорить, готовя репортаж о самой большой в мире гаражной распродаже для шестичасового выпуска новостей.
Да только Ондовски слышит экстренный выпуск – может, у него включена полицейская волна – и, узнав о взрыве, спешит на место трагедии. Точно так же поступает и Фред Финкель, сидящий за рулем фургона. Ондовски паркуется рядом с этой нелепой сосновой шишкой, и оттуда они с Финкелем ведут репортаж. Все объяснимо, ничего сверхъестественного нет и в помине. Подумать о таком может лишь частный детектив, находящийся в сотнях миль от места события и, так уж вышло, страдающий синдромом синего «форда».
Voilà.
Холли проводит отличный день в офисе. Рэттнера, этого матерого рецидивиста, Джером нашел в баре с удивительным (во всяком случае, для Холли) названием «Пивная Эдмунда Фицджеральда», после чего Пит Хантли доставил его в тюрьму округа. Сейчас Пит поехал в автомобильный салон Туми, чтобы разобраться с Ричардом Эллисом.
Барбара Робинсон, сестра Джерома, заглядывает в офис и говорит Холли (весьма довольная собой), что ее отпустили с занятий во второй половине дня, потому что она пишет доклад «Частные детективы: правда против вымысла». Она задает Холли несколько вопросов, записывая ответы на свой мобильник, потом помогает ей с файлами. В три часа они усаживаются поудобнее, чтобы посмотреть «Джона Лоу».
– Обожаю этого парня. Он такой клевый, – говорит Барбара, когда судья Лоу быстрым шагом направляется к своей скамье.
– Пит с тобой не согласится, – замечает Холли.
– Да, потому что Пит – белый.
Холли поворачивается к Барбаре, ее глаза широко раскрываются.
– Я тоже белая.
Барбара смеется.
– Есть белые и настоящие белые. Как мистер Хантли.
Они смеются, потом смотрят, как судья Лоу разбирается с грабителем, который заявляет, что не делал ничего противозаконного, а всего лишь пал жертвой расовых стереотипов. Холли и Барбара обмениваются телепатическим взглядом – да ну! – и вновь смеются.
Очень хороший день, и о Чете Ондовски Холли не вспоминает до шести вечера. Ее телефон звонит, когда она собирается посмотреть «Зверинец». Звонок этот, от доктора Карла Мортона, все меняет. Закончив разговор, Холли звонит сама. Часом позже звонят ей. По ходу каждого звонка она делает записи.
Наутро она уже летит в Портленд, штат Мэн.
Холли встает в три утра. Вещи она уже собрала, билет «Дельты» распечатала, в аэропорт ей нужно прибыть не раньше семи, но спать она больше не может. Она бы подумала, что не спала вовсе, но верит своему «Фитбиту», который показывает, что она спала два часа тридцать минут. Сон неглубокий, короткий, но она обходилась и меньшим.
На завтрак кофе и стаканчик йогурта. Ее сумка (естественно, ручная кладь) ждет у двери. Холли звонит в офис и оставляет сообщение для Пита: сегодня ее не будет, возможно, она будет отсутствовать до конца недели. По личному делу. Уже собирается закончить звонок, когда в голову приходит кое-что еще.
«Передай Джерому, пусть он скажет Барбаре, что она должна посмотреть фильмы «Мальтийский сокол», «Глубокий сон» и «Харпер» для раздела «Вымысел» ее доклада о частных детективах. Все три фильма есть в моей коллекции. Джером знает, где я держу запасной ключ от своей квартиры».
Покончив с этим, Холли открывает приложение «Диктофон» на своем мобильнике и продолжает голосовой отчет, который готовит для Ральфа Андерсона. Она начинает верить, что ей все-таки придется отослать его детективу.
Хотя Элли Уинтерс – постоянный психотерапевт Холли и остается им долгие годы, после возвращения из Оклахомы и Техаса Холли провела небольшое исследование в Сети и нашла Карла Мортона. Доктор Мортон написал две книги по историям болезней своих пациентов, аналогичные книгам Оливера Сакса, но слишком научные, чтобы стать бестселлерами. Однако она подумала, что ей нужен именно Мортон. Жил он не слишком далеко, и Холли с ним связалась.
С доктором Мортоном она провела две пятидесятиминутные сессии; этого хватило, чтобы восстановить полную, неприукрашенную историю ее взаимоотношений с чужаком. Ее не волновало, поверил ей доктор Мортон или нет. Самое важное для Холли состояло в том, чтобы вырвать из себя эту историю до того, как та начнет расти подобно раковой опухоли. Холли не пошла с этим к Элли, опасаясь, что может пустить под откос всю ту работу, которую они вдвоем проделали по другим проблемам Холли, а этого она никак не могла допустить.
Была и иная причина, побудившая ее выбрать в мирские исповедники Карла Мортона. Ты встречала еще кого-то, подобного мне? – спросил чужак. Холли не встречала. Ральф тоже не встречал, но легенды о таких существах, известных среди латиносов по обе стороны океана как Эль Куко, существовали сотни лет. Поэтому… возможно, были и другие.
Ближе к концу второй и последней сессии Холли сказала:
– Позвольте, я скажу вам, что вы, по моему мнению, думаете. Я знаю, это беспардонно, но вы позволите?
Мортон ответил улыбкой, которая, вероятно, задумывалась как поощряющая, но Холли восприняла ее как снисходительную: прочитать его мысли особого труда не составляло.
– Конечно, Холли. Это же ваше время.
– Благодарю. – Она сложила руки. – Вы знаете, что часть моей истории – правда, потому что события получили широкую огласку, от изнасилования и убийства Питерсона в Оклахоме до того – хотя бы части того, – что произошло в Мэрисвиллском провале в Техасе. Например, смерть детектива Джека Хоскинса из Флинт-Сити, штат Оклахома. Я права?
Мортон кивнул.
– Что же касается остального, оборотня-чужака и случившегося с ним в пещере… Вы уверены, что это галлюцинации, вызванные стрессом. Я права?
– Холли, я не стал бы квалифицировать…
Ох, давайте без научного жаргона, подумала Холли, а потом прервала его, хотя совсем недавно не решилась бы на такое.
– Не важно, как вы это квалифицируете. Вы можете верить во что угодно. Но вот чего я хочу от вас, доктор Мортон. Вы бываете на множестве конференций и симпозиумов. Я это знаю, потому что как следует покопалась в Сети перед приездом к вам.
– Холли, не уходим ли мы от предмета вашей истории? И вашего восприятия этой истории?
Нет, подумала она, потому что история рассказана. И важно то, что идет следом. Я надеюсь, что ничего не будет, и, вероятно, не будет, но уверенность никогда не помешает. Уверенность помогает человеку крепче спать.
– Я хочу, чтобы вы рассказывали о моем случае, когда поедете на новые конференции и симпозиумы. Я хочу, чтобы вы подробно описывали его. Делайте какие угодно выводы. Главное – точность в описании того, во что я верю. Пожалуйста, характеризуйте мою убежденность как бред, заблуждения, галлюцинации, но донесите до ваших слушателей, что я встретилась с существом, которое подпитывает себя, пожирая боль умирающего. Вы это сделаете? А если вы когда-нибудь встретите или получите электронное письмо от коллеги-психотерапевта, у которого есть или был пациент, страдающий от аналогичного заблуждения, очень вас прошу, дайте ему мои имя и телефонный номер. – И чтобы подчеркнуть равенство полов (она всегда к этому стремится), добавляет: – Или ей.
Мортон нахмурился.
– Едва ли это будет этично.
– Вы не правы, – возразила Холли. – Закон я читала. Говорить с пациентом другого психотерапевта неэтично, но вы можете дать этому психотерапевту мои имя и телефонный номер, имея на то мое разрешение. Оно у вас есть.
И Холли стала ждать ответа.
Холли делает паузу в записи, чтобы взглянуть, который час, и налить вторую чашку кофе, которая грозит нервным возбуждением и изжогой, но Холли знает, что без второй чашки не обойтись.
– Я видела, как он все обдумывает, – говорит Холли в мобильник. – Скорее всего, перевесило осознание того, как хорошо моя история будет смотреться в его следующей книге, или в статье, или в выступлении на очередном конгрессе. И она смотрелась. Я прочитала одну статью и посмотрела видео с какой-то конференции. Он меняет место и называет меня Каролиной Х., но в остальном все подробности сохранены. Особенно он хорош, когда рассказывает, что произошло с нашим преступником после того, как я огрела его Веселым Ударником. На видео зрители дружно ахают. И я должна отдать ему должное, эту часть своей лекции он всегда заканчивает словами о том, что очень хочет знать, не встречались ли кому пациенты, страдающие такими же бредовыми фантазиями. – Холли делает паузу, чтобы собраться с мыслями, потом продолжает: – Доктор Мортон позвонил мне вчера вечером. Прошло много времени, но я сразу узнала его и поняла, что ниточка потянется к Ондовски. Я помню, Ральф, как однажды ты сказал: «В этом мире есть зло, но также есть сила добра». Ты думал о найденном тобой обрывке меню из ресторана в Дейтоне. Этот обрывок связал убийство во Флинт-Сити с двумя похожими убийствами в Огайо. Так я включилась в это расследование, благодаря клочку бумаги, который вполне могло унести ветром. Может, что-то хотело , чтобы этот обрывок нашли. Мне, во всяком случае, нравится так думать. И, возможно, у этой силы есть для меня новая работа. Потому что я могу поверить в невероятное. Не хочу, но могу.
На этом она останавливается, убирает мобильник в сумку. В аэропорт ехать еще рано, но она все равно поедет. Так она устроена.
Я прибуду слишком рано даже на собственные похороны, думает Холли и открывает айпад, чтобы найти ближайший «Убер».
В пять утра просторный аэровокзал практически пуст. Когда он заполнен пассажирами (иногда набит до отказа и просто гудит от их разговоров), музыка, льющаяся из потолочных динамиков, едва слышна, но в этот час, когда тишину, помимо музыки, нарушает только жужжание электрического полотера, песня «The Chain» в исполнении «Fleetwoоd Mac» звучит не просто странно, а как предвестник рока.
В зале ожидания закрыто все, за исключением «О Бон Пэн», но Холли этого вполне хватает. Она не поддается искушению поставить на поднос еще одну чашку кофе, ограничивается стаканчиком апельсинового сока и рогаликом и уносит поднос к дальнему столику. Убедившись, что других посетителей поблизости нет (собственно, в кафе она – единственная), достает мобильник и продолжает аудиоотчет, говорит тихо и часто прерывается, чтобы собраться с мыслями. Она все еще надеется, что Ральфу это слушать не придется. Она все еще надеется, что тот, в ком она подозревает монстра, окажется лишь фантомом. Но если Ральф все-таки получит ее аудиоотчет, она хочет, чтобы тот был максимально полным.
Особенно если она уже умрет.
Войти с помощью соц. сетей: