- 1 -

Эмили стоит у окна спальни в предрассветный час, глядя на Ридж-роуд, пустую, если не считать лунного света. Позади нее Родни спит с открытым ртом, издавая громкий, скрежещущий храп. Звук слегка раздражает, но Эмили все равно завидует его покою. Она проснулась в четверть четвертого, и сегодня ей больше не уснуть. Потому что она поняла, что именно ее мучило.

Ей следовало догадаться, как только Гибни позвонила с этой нелепой историей о том, что Дресслера подозревают в угоне автомобилей. Это было так очевидно. Почему она не поняла? Сначала она подумала, не начала ли терять рассудок, как Родни. (В этот тихий час она может признаться, что это правда.) Но она знает, что это не так. Ее ум остер как никогда. Просто некоторые вещи настолько огромны, настолько чертовски очевидны, что ты их игнорируешь. Как уродливая, громоздкая мебель, к которой привыкаешь и просто обходишь стороной. Пока не врежешься в нее лицом, разумеется.

Или пока тебе не приснится некая черная сука-веганка.

«Я знала», — думает Эм. — «Должна была. Я сказала ему, что отдельные расследования с участием двух людей, которых мы забрали, были бы слишком большим совпадением. Он отмахнулся. Сказал, совпадения случаются, и я это приняла».

Приняла! Боже, как глупо!

Она ни разу не вспомнила — по крайней мере, тогда, — что Гибни, используя псевдоним «Фанатка Лорен Бэколл», рассылала запросы всем Крэслоу, которых нашла в Твиттере. Эм допускает, что Даль и Дресслер действительно могли быть совпадением.

Но Даль, Дресслер и Крэслоу?

Нет.

Эмили отворачивается от окна и медленно направляется в ванную, прижимая одну руку к пояснице, где пульсирует боль. Встав на цыпочки (больно!), она дотягивается до верха аптечного шкафчика и находит пыльный коричневый пузырек без этикетки. Внутри две зеленые таблетки. Это их последний запасной выход, если он понадобится. Эм все еще может надеяться, что не понадобится. Она возвращается в спальню и смотрит на храпящего мужа с открытым ртом. Она думает: «Он выглядит таким старым».

Она ложится и кладет маленький коричневый пузырек под подушку. Она расскажет ему о том, что поняла сейчас и должна была понять раньше, утром.

А пока пусть старина спит.

Эмили лежит на спине, глядя в темноту.

- 2 -

Мелатонин сработал. Холли просыпается, чувствуя себя новым человеком. Она принимает душ и одевается, затем проверяет телефон. Он стоял в режиме «НЕ БЕСПОКОИТЬ», и она видит, что в четверть второго ночи звонил Пит Хантли. Есть голосовое сообщение, но это не Пит. Это его дочь, звонит с телефона Пита.

— Привет, Холли, это Шона. Папа в больнице. У него рецидив. Проклятый ковид его не отпускает.

*«Он говорил, что с каждым днем чувствует себя сильнее», — думает Холли. — «Как в той песне "Чикаго"».

— Он попытался вынести мешок с мусором к мусоропроводу. Упал в обморок в коридоре. Миссис Лотроп нашла его и позвонила в 911. Я была с ним всю ночь. Никакого инфаркта, никакого чертова ИВЛ, слава Христу. Утром ему вроде лучше, но, похоже, он может оказаться одним из этих чертовых «долгоносителей». Они собираются провести несколько тестов и отправить его домой. Им нужны места. Это гребаное дерьмо повсюду. Тебе лучше поберечь себ… — На этом сообщение обрывается.

Холли хочется швырнуть телефон через всю комнату. Это, как сказала бы Шона Хантли, чертовски плохой способ начать чертов день. Она вспоминает Алтею Хаверти в боулинге, говорившую о «фальшивом гриппе» и смотревшую на локоть Холли с легким презрением. Мол, без обид, но я этим не занимаюсь. Холли не желает ей оказаться в больнице с кислородной маской, прижатой к ее жирному лицу ковид-диссидентки, но… На самом деле, желает.

- 3 -

Холли проезжает через «Бургер Кинг» за завтраком, надев свежую пару перчаток, чтобы расплатиться в одном окне и забрать еду в другом. Она ест в номере, выписывается и отправляется в дом престарелых «Роллинг Хиллз». Она приезжает слишком рано для посещений, поэтому паркуется, открывает дверь и закуривает. Она пишет Барбаре смс, спрашивая, что та имела в виду под «которого из них». Ответа она не получает, не ждала и на самом деле не нуждается в нем. Барб наверняка узнала Родни Харриса так же, как и Кэри Дресслера. Холли очень любопытно, как она познакомилась с профессором Харрисом. Одно она знает точно: мысль о том, что Барбара находится где-то рядом с Харрисом, вызывает у нее тревогу.

Она гуглит «Профессор Родни Харрис» и получает кучу информации, включая фотографии более молодой версии с темными волосами и лишь несколькими морщинами. Гуглит «Профессор Эмили Харрис» и получает еще одну порцию информации, подтверждающую слова Киши. Бонни знала Эмили Харрис. Работала на Эмили Харрис, если быть точной.

Родни знал Кэри Дресслера. Не курил с ним травку, но играл с ним в боулинг, когда «Золотым Старичкам» нужна была замена.

Родни мог знать Эллен Крэслоу. Мог даже болтать с ней; они работали в одном здании, и, по словам Киши Стоун, женщина была не прочь поговорить.

Она снова пишет Барбаре, на этот раз более конкретно: «Ты узнала Родни Харриса? Вы знакомы? Я знаю, что ты занята, но дай знать, когда сможешь».

Она смотрит на часы: девять утра. Часы посещения официально начались. Она не ждет, что узнает что-то новое от Виктора Андерсона (если вообще что-то узнает), и чертовски хорошо знает, что ничего не добьется от дяди Генри, но раз уж она здесь, можно и попробовать. Она закончит к десяти, свяжется с Питом и поедет обратно в город. Стоит ли заезжать к Эрни Коггинсу? Может быть, но она склоняется к тому, чтобы нет.

Все улики указывают на Харрисов.

- 4 -

Холли подходит к стойке регистрации и называет, кого хочет навестить. Женщина на дежурстве, миссис Норман, проверяет компьютер и делает короткий звонок. Она говорит, что Генри Сируа сейчас обтирают губкой и стригут волосы. Виктор Андерсон в солярии, и, хотя он бодр и в сознании, его очень трудно понять. Если Холли готова немного подождать, его жена обычно приходит вскоре после начала приемных часов, и она понимает его прекрасно. «Эвелин — просто сокровище», — говорит миссис Норман.

Холли соглашается подождать жену Андерсона, потому что у нее возникла идея. Вероятно, плохая, но единственная, которая у нее есть. Ее партнер в больнице, Джером в Нью-Йорке, а Барбара занята умирающей подругой. Даже если бы не была, Холли не стала бы просить ее о помощи. Не после Чета Ондовски.

Она включает свой айпад и рассматривает фотографии дома 93 по Ридж-роуд — и на Zillow (где оценочная стоимость 1,7 миллиона долларов), и в Google Street View. Она видела дом; теперь она хочет взглянуть на гараж, но разочарована. Подъездная дорожка уходит вниз, и видна только крыша. Увеличение снимка не помогает. Жаль.

Входит стройная женщина — белые брюки, белые кеды, седые волосы в модной стрижке пикси — и подходит к миссис Норман. Они говорят, и миссис Норман указывает на место, где сидит Холли. Холли встает, представляется и протягивает локоть. Миссис Андерсон — Эвелин — касается его своим и спрашивает, чем может помочь.

— Я хотела бы задать вашему мужу несколько вопросов. Совсем немного, если это его не утомит. Я расследую исчезновение человека, который работал в боулинге «Страйк Эм Аут» — Кэри Дресслера. Насколько я понимаю, мистер Андерсон иногда играл с ним. Миссис Норман сказала, что вы могли бы… ну…

— Перевести? — с улыбкой говорит миссис Андерсон. — Да, я могу это сделать. Я никогда не встречала мистера Дресслера, но знаю, кто он. Вик говорил, что он был отличным боулером и хорошим парнем. Называл его меншем. — Она понижает голос до шепота. — Думаю, они иногда выходили на задний двор покурить травку.

— Я слышала об этом, — шепчет в ответ Холли.

— Вы подозреваете… ах… криминал? — Эвелин все еще улыбается под маской.

Холли, которая подозревает именно это, говорит, что просто пытается выяснить, куда он делся.

— Ну, пойдемте, — бодро говорит Эвелин Андерсон. — Сомневаюсь, что он сможет вам помочь, но разум у него ясный, как всегда, и ему будет полезно увидеть новое лицо.

- 5 -

В солярии несколько стариков едят поздний завтрак или их кормят с ложечки. На большом экране идет серия «Мэйберри R.F.D.», закадровый смех заливается вовсю. Виктор Андерсон сидит в инвалидном кресле, развернутом от телевизора так, чтобы он мог смотреть на лужайку, где мужчина на газонокосилке стрижет траву. Андерсон на самом деле состоит из двух человек, видит Холли: от плеч до пояса он сложен как грузчик, широкие плечи и мощная грудь. Ниже — ноги-спички, заканчивающиеся босыми ступнями, покрытыми пятнами экземы. На Андерсоне маска N95, но она спущена на шею.

Эвелин говорит:

— Привет, красавчик, хочешь на свидание?

Он оборачивается, и Холли видит, что половина его лица стянута в напряженную гримасу, обнажающую зубы слева. Правая сторона лица пытается улыбнуться. Он говорит:

— Ивет… а-авица.

Эвелин ерошит его стальные седые волосы и целует в щеку.

— Я привела тебе компанию. Эту леди зовут Холли Гибни. Она хочет задать тебе пару вопросов о твоей карьере в боулинге. Хорошо?

Он делает резкий кивок вниз, который может означать согласие, и произносит что-то вопросительное.

— Он хочет знать, о чем речь.

— Кэри Дресслер, — говорит Холли. — Вы его помните?

Андерсон что-то говорит и жестикулирует скрюченной правой рукой. Левая лежит мертвым грузом на подлокотнике кресла ладонью вверх.

— Он говорит, что слышит вас, он не глухой.

Холли краснеет.

— Извините.

— Ничего страшного. Я бы натянула ему маску, но тогда я тоже перестану его понимать. Он привит. Все здесь привиты. — Она понижает голос. — Пару медсестер и одну санитарку уволили за отказ.

Холли постукивает себя по плечу.

— Я тоже.

— Ты ведь помнишь мистера Дресслера, Вик? Ты называл его меншем.

— Ме, — соглашается Андерсон и снова делает свою однобокую улыбку. Холли думает, что было время, и не так давно, когда он, должно быть, выглядел как Ли Джей Кобб в фильмах «В порту» или «12 разгневанных мужчин». Красивый и сильный.

— Извините меня на минутку, — говорит Эвелин и оставляет их. По телевизору тетушка Би только что сказала что-то смешное, и закадровый смех взрывается весельем. Холли придвигает стул.

— Значит, вы помните Кэри, мистер Андерсон?

— А.

— И вы помните Родни Харриса, верно?

— Одди! Ел-ки-ар! О-о!

Возвращается Эвелин. В руках у нее маленький флакон лосьона «Cetaphil».

— Он говорит «конечно». Не знаю, что значит «елки-ар».

— Я знаю, — говорит Холли. — Мелкий Шар, правильно?

Андерсон снова делает свой дерганый кивок.

— Ел-ки-ар, аильно!

Жена снова целует его, на этот раз в висок, затем опускается на колени и начинает втирать крем в его шелушащиеся ступни. В этом есть будничная доброта, от которой Холли чувствует одновременно радость и желание заплакать.

— Ответь на вопросы мисс Гибни, Вик, а потом мы славно поболтаем. Хочешь йогурт?

— О-о!

— Единственное, что меня действительно интересует, мистер Андерсон, — насколько хорошо профессор Харрис знал Кэри. Полагаю, не очень хорошо, верно?

Андерсон делает жевательное движение рабочей стороной лица, словно пытаясь разбудить другую. Затем говорит. Холли может разобрать лишь отдельные слова и фразы, но Эвелин понимает все.

— Он говорит, что Родди и Кэри были хорошими приятелями.

— Оо-иятели! — соглашается Андерсон и продолжает. Эвелин слушает, втирая крем в его ноги. Пару раз она улыбается, а один раз смеется вслух — звук, который кажется Холли гораздо более естественным, чем смех по телевизору.

— Профессор не выходил с остальными курить, но иногда угощал Кэри пивом после игры. Вик говорит, Родди поощрял Кэри рассказывать о себе, потому что…

— Больше никто этого не делал, — говорит Холли. Эту часть она поняла. Вику она говорит: — Позвольте мне убедиться, что я правильно поняла, и я оставлю вас наедине с йогуртом. Вы бы сказали, что они были хорошими друзьями?

Андерсон делает свой дерганый полукивок.

— А.

— Они пили пиво вместе в боулинге? В «Боуларо» или как он там называется?

— Е ам. У Ел-и.

— По соседству у Нелли, — говорит Эвелин и закрывает лосьон. — Вам нужно что-то еще, мисс Гибни? Он быстро утомляется в последнее время.

— Холли. — Женщина, которая встает на колени, чтобы втереть лосьон в ноги мужа, может называть ее по имени в любое время. — Пожалуйста, зовите меня Холли. И нет, это все.

— Почему такой интерес к профессору Харрису? — спрашивает Эвелин… и слегка морщит нос. Это всего лишь маленький знак, но Холли его замечает.

— Вы его знали?

— Не особо, но после окончания турниров мы всегда устраивали обед у кого-то дома. Знаете, вроде празднования, выиграли мы или проиграли. Команда Вика в основном проигрывала.

Андерсон издает ржавый смешок и свой дерганый кивок.

— В общем, когда была наша очередь, мы устроили барбекю на заднем дворе, и Харрис фактически захватил гриль. Он сказал… на самом деле сказал… что я готовлю бургеры совершенно неправильно. Выжариваю из них питательные вещества или что-то в этом роде. Я вела себя вежливо, позволила ему взять всё в свои руки, но подумала, что это очень грубо. К тому же…

— О! — встревает Андерсон. Его ухмылка одновременно ужасна и очаровательна. — О-у-о-о-ы-е!

— Именно, — говорит Эвелин. — Они были полусырые. Я свой есть не смогла. Почему вы так интересуетесь профессором Харрисом? Я думала, вы расследуете дело Кэри.

Холли напускает на себя максимально озадаченный вид.

— Так и есть, но я все думаю: если поговорю с достаточным количеством членов команды, то найду ниточку, за которую смогу потянуть. Я уже говорила с мистером Уэлчем и мистером Клиппардом.

— О-у-и, — говорит Андерсон. — А-и-а О-у-и-Ип!

— Старина Хьюи-Клип, — рассеянно говорит Эвелин.

— Да, я поняла. Вик, профессор Харрис водил фургон?

Андерсон снова делает жевательное движение, обдумывая вопрос. Затем говорит:

— У-а-у.

— Я не поняла, милый, — говорит Эвелин.

Холли поняла.

— Он говорит, это был «Субару».

- 6 -

На стойке регистрации она говорит миссис Норман, что скоро вернется навестить дядю, но забыла кое-что в машине. Это ложь. Ей нужна сигарета. И нужно подумать.

Она курит в своей обычной позе — водительская дверь открыта, голова опущена, ноги на асфальте, заправляясь никотином перед тем, как вернуться внутрь к дяде Генри, который каким-то образом избежал ковида и продолжает существовать в том, что, должно быть, является сумеречным миром растерянности. Или, может быть, даже растерянность ушла. У него все еще бывают редкие краткие периоды осознанности, но они случаются все реже и реже. Его мозг, когда-то так ловко оперировавший именами, цифрами и адресами — не говоря уже о сокрытии денег от племянницы, — теперь представляет собой лишь базовую несущую волну, дающую редкие всплески.

Она рада, что приехала навестить Вика Андерсона, отчасти потому, что ее приободрил вид такой долгой привязанности между мужем и женой, но в основном потому, что это пролило интригующий свет на Родни Харриса. Он водит «Субару», а не фургон для инвалидов — не удивительно, поскольку он явно не инвалид, — но для Холли он все больше выглядит как человек, который может покрывать Хищника из Ред-Бэнк. Или пособничать ему.

По словам профессора Харриса, они с Кэри Дресслером были просто знакомыми. По словам Вика Андерсона, они иногда пили пиво вместе в баре по соседству — хмель и зерно, видимо, не оскверняли представления Харриса о питании так, как марихуана. Андерсон сказал, что Харрис поощрял Дресслера рассказывать о себе, «потому что больше никто этого не делал».

Просто добрый старый профессор, разговоривший одинокого молодого человека? Возможно, но если так, почему Харрис солгал об этом? Мысль о том, что у Родни Харриса была страсть к Дресслеру, так же как, по словам Киши, у жены Харриса могла быть страсть к Бонни, приходит Холли в голову, но она ее отбрасывает. Вероятность того, что Харрис собирал информацию, кажется более правдоподобной.

Харрис не убивает людей, не в его возрасте, а мысль о том, что жена помогает ему это делать, смехотворна, поэтому, если догадки Холли верны, они должны кого-то покрывать. Ей нужно проверить, есть ли у них дети, но сейчас придется стиснуть зубы и навестить человека-овоща, который все еще похож на ее дядю.

Но когда она встает, ей в голову приходит еще кое-что. Холли не любит Фейсбук и заходит туда под своим именем лишь изредка, чтобы аккаунт не заплесневел, но часто бывает там как «Фанатка Лорен Бэколл». Она делает это и сейчас, заходя на страницу Пенни Даль. Ей следовало сделать это раньше, и она не особо удивлена, увидев свое имя. Она описана как «известный местный детектив Холли Гибни». Она ненавидит слово «детектив», она частный следователь. И ей следовало сказать Пенни не публиковать ее имя, но она об этом не подумала.

Она задается вопросом, знает ли профессор Харрис, что она также расследует исчезновение Бонни Даль. Был ли он, иными словами, на шаг впереди нее.

— Если был, то я его только что догнала, — говорит Холли и возвращается в дом престарелых «Роллинг Хиллз», чтобы навестить дядю.

- 7 -

«Новоиспеченная миллионерша заходит в палату дома престарелых», — думает Холли, символически постучав в уже приоткрытую дверь. Некоторые комнаты в «Роллинг Хиллз» одноместные; большинство — двухместные, потому что так меньше ходить трудолюбивым медсестрам, санитарам и дежурным врачам. (И, несомненно, максимизирует прибыль.) Есть также четыре двухкомнатных люкса, и у дяди Генри — один из них. Если мысль о том, как Генри Сируа, отставной бухгалтер, мог позволить себе такое дорогое жилье, когда-либо приходила Холли в голову (она не помнит, приходила ли), она, вероятно, думала, что он был бережлив, на случай если старость обернется именно так.

Теперь она знает лучше.

Генри сидит в своей гостиной, одетый в клетчатую рубашку и джинсы, которые висят мешком на тощем теле, бывшем когда-то полным. Волосы у него пострижены, лицо гладкое после утреннего бритья. Утреннее солнце светит на подбородок, мокрый от слюны. На столике рядом с ним стоит какой-то протеиновый напиток с соломинкой. Санитар, которого она встретила в коридоре, спросил Холли, не хочет ли она помочь ему с питьем, и Холли сказала, что будет рада. Телевизор включен, настроен на игровое шоу, которое ведет Аллен Ладден, давно отправившийся в мир иной.

Оглядывая скудную, но очень хорошую обстановку, включая королевскую кровать с больничными поручнями во второй комнате, Холли чувствует тупую и безнадежную злость, что совсем на нее не похоже. В подростковом возрасте она страдала глубокой депрессией и до сих пор переживает ее приступы, и она может злиться, но лишенная надежды Холли? Это не ее стиль. По крайней мере, обычно. Но сегодня, в этой комнате, обстоятельства иные.

«Исав продал свое будущее за миску чечевичной похлебки», — думает она. —«Я свое не продавала ни за что. Они украли его… или попытались. Вот почему я злюсь. И те двое, что это сделали, вне моей досягаемости и упреков, хотя этот еще дышит. Вот почему я чувствую безнадежность. Кажется».

— Как ты сегодня, дядя Генри? — спрашивает она, придвигая стул к нему. По телевизору участники пытаются угадать слово «унизить» и не слишком преуспевают. Холли определенно могла бы им помочь.

Генри поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, и она слышит, как сухожилия в его шее скрипят, словно ржавые петли.

— Дженни, — говорит он и возвращает взгляд к телевизору.

— Нет, я Холли.

— Ты приведешь собаку? Я слышу, как она лает.

— Выпей немного этого.

Она поднимает протеиновый коктейль в пластиковом стакане с крышкой, который не разобьется и не прольется, если он уронит его на пол. Не отрывая глаз от телевизора, он смыкает морщинистые губы вокруг соломинки и сосет. Холли читала об Альцгеймере и знает, что некоторые вещи остаются. Мужчины и женщины, которые не помнят своих имен, все еще могут ездить на велосипеде. Мужчины и женщины, которые не могут найти дорогу домой, все еще могут петь мелодии из бродвейских шоу. Мужчины и женщины, научившиеся в детстве пить жидкость через соломинку, могут делать это даже в старческом маразме, когда все остальное исчезло. Определенные факты тоже остаются.

— Кто был пятым президентом Соединенных Штатов, дядя Генри? Ты помнишь?

— Джеймс Монро, — говорит Генри без колебаний и не отрывая глаз от телевизора.

— А кто сейчас президент?

— Никсон. Никси-Крошка. — Он хихикает. Протеиновый коктейль течет по подбородку. Холли вытирает его, прежде чем он успеет закапать рубашку.

— Зачем ты это сделал, дядя Генри? — Но это не тот вопрос — не то чтобы она ждала ответа; вопрос, что называется, риторический. — Позволь мне сказать иначе. Зачем ты позволил ей это сделать?

— Эта собака когда-нибудь заткнется?

Она не может заткнуть собаку — если она вообще была, то в далеком прошлом, — но она может заткнуть телевизор. Она использует пульт для этого.

— Она не хотела, чтобы я преуспела, верно? Не хотела, чтобы у меня была своя жизнь.

Дядя Генри поворачивается к ней, открыв рот.

— Дженни?

— И ты позволил ей!

Генри поднимает руку к лицу и вытирает рот.

— Позволил кому? Сделать что? Дженни, почему ты кричишь?

— Моей матери! — кричит Холли. Иногда до него можно достучаться, если кричать, и прямо сейчас она хочет этого. Ей это нужно. — Гребаной Шарлотте Гибни!

— Чарли?

Какой в этом смысл? Смысла нет. Новоиспеченная миллионерша заходит в бар и обнаруживает, что смысла нет. Холли вытирает глаза рукавом.

Дверь открывается, и санитар, который просил Холли помочь дяде с коктейлем, неодобрительно заглядывает внутрь.

— Здесь все в порядке?

— Да, — говорит Холли. — Я повысила голос, чтобы он меня услышал. Он немного глуховат, знаете ли.

Санитар закрывает дверь. Дядя Генри смотрит на Холли. Нет, пялится на нее с выражением глубокого недоумения. Он — безмозглый старик в двухкомнатном люксе, и здесь он останется, попивая протеиновые коктейли и смотря старые телешоу, пока не умрет. Она будет приходить, потому что это ее долг, а он будет называть ее Дженни — потому что Дженни была его любимицей — пока не умрет.

— Она даже записку не оставила, — говорит Холли, но не ему. Он недосягаем. — Не почувствовала нужды объясниться, не говоря уже о том, чтобы извиниться. Такой она была. Такой она была всегда.

— Джеймс Монро, — говорит дядя Генри, — служил с 1817 по 1825 год. Умер в 1831-м. Четвертого июля. Где это гребаное питье? На вкус как дерьмо, но я сухой, как старая коровья лепешка.

Холли поднимает стакан, и дядя Генри присасывается к соломинке. Он сосет, пока не начинает хлюпать. Когда она ставит стакан, соломинка остается у него во рту. Это придает ему вид клоуна. Она вытаскивает ее и говорит, что ей пора. Ей стыдно за свою бессмысленную вспышку. Она поднимает пульт, чтобы снова включить телевизор, но он кладет свою скрюченную, покрытую печеночными пятнами руку на ее руку.

— Холли, — говорит он.

— Да, — отвечает она, удивленная, и заглядывает ему в лицо. Его глаза ясны. Настолько ясны, насколько они вообще бывают в наши дни.

— Никто не мог противостоять Чарли. Она всегда добивалась своего.

«Не со мной», — думает Холли. — «Я сбежала. Благодаря Биллу и лишь чудом, но я сбежала».

— Ты вынырнул из тумана только чтобы сказать мне это?

Ответа нет. Она целует его и снова говорит, что ей пора.

— Позови мужчину, Дженни, — говорит он. — Того, который приходит. Скажи ему, что он мне нужен. Кажется, я обоссался.

- 8 -

Барбара находится в гостиной Оливии, отвечая на сообщение Холли, когда Мари кричит с верхней площадки лестницы:

— Думаю, тебе стоит подняться, милая. Она хочет нас обеих. Думаю… думаю, она, возможно, уходит.

Барбара отправляет сообщение недописанным и бежит наверх. Оливия Кингсбери — выпускница Брин-Мор, поэтесса, чье творчество охватывает почти восемьдесят лет, шорт-лист Национальной книжной премии, дважды номинированная на Нобелевскую, однажды попавшая на первую полосу «Нью-Йорк Таймс» (во главе марша мира с одной стороной транспаранта «США ВОН ИЗ ВЬЕТНАМА СЕЙЧАС»), многолетний преподаватель Колледжа искусств и наук Белл, наставница Барбары Робинсон — действительно уходит. Мари стоит с одной стороны ее кровати, Барбара — с другой. Каждая держит одну из рук старой поэтессы. Последних слов нет. Оливия смотрит на Мари. Смотрит на Барбару. Улыбается. Умирает. Целый мир слов умирает вместе с ней.

- 9 -

На обратном пути в город Холли останавливается на заправке «Вава» залить бак. После заправки она отъезжает на дальний край парковки и закуривает в своей обычной позе «стараюсь не провонять машину» — дверь открыта, локти на коленях, ноги на асфальте. Она проверяет телефон и видит сообщение от Барбары. На которое Холли уже ответила: «Что ты имеешь в виду?», а затем отправила более конкретный запрос: «Ты узнала Родни Харриса? Вы знакомы? Я знаю, что ты занята, но дай знать, когда сможешь».

Ответ: «Пошла к Эмили Харрис, чтобы она меня представила, не решилась заявиться к Оливии без звонка. Проф. Харрис мыл машину. Мы просто поздоровались. Кстати, я добавила Хорхе Кастро на карту Джея. Вероятно, неваж».

На этом текст обрывается. Холли предполагает, что Барбара отправила недописанное сообщение по ошибке, а потом отвлеклась. С Холли такое тоже бывало. Она помнит, как Джером говорил, что отметил разные исчезновения на распечатке карты, но кто такой Хорхе Кастро?

Она звонит Барбаре, чтобы выяснить. На кофейном столике в гостиной Оливии Кингсбери айфон Барбары издает тихое жужжание беззвучного режима, а затем затихает. Холли собирается оставить голосовое сообщение, но передумывает. Она запирает машину и заходит в маленький ресторанчик при заправке (на деле просто облагороженную закусочную), где есть бесплатный Wi-Fi. Покупает гамбургер, который уже успел состариться в своем фольгированном пакете, берет колу и садится со своим айпадом. Вбивает имя Хорхе Кастро и получает кучу ссылок, включая миллионера, торгующего автозапчастями, и бейсболиста. Она думает, что наиболее вероятный Кастро — это романист, и да, этот имеет отношение к колледжу на холме. Под статьей в Википедии есть ссылка на заметку из «Колокольного звона», студенческой газеты колледжа Белл. Она нажимает на ссылку, покусывая бургер, почти не чувствуя вкуса — не то чтобы там было что чувствовать. Местный Wi-Fi медленный, но в конце концов страница загружается. Заголовок крупный, так что Холли догадывается, что статья была на первой полосе выпуска от 29 октября 2012 года.

«ЗНАМЕНИТЫЙ РОМАНИСТ ВНЕЗАПНО ПОКИДАЕТ КОЛЛЕДЖ»

«Кирк Эллуэй»

Титулованная акула пера Хорхе Кастро, автор таких романов, как «Каталепсия» и «Забытый город», внезапно и неожиданно оставил должность приглашенного писателя во всемирно известной литературной мастерской колледжа Белл. Шел второй месяц его четвертого семестра в Белле, и он был большим любимцем студентов.

«Я просто не знаю, что буду делать без него», — сказала Бриттани Энглтон, которая только что продала свой первый фэнтези-роман (об оборотнях!) издательству «Крофтерс Пресс». Она добавила, что он обещал отредактировать ее текущую работу. Джереми Брок заявил: «Он был лучшим учителем писательского мастерства, который у меня когда-либо был». Другие студенты говорили о его доброте и чувстве юмора. Один участник программы, пожелавший остаться неназванным, согласился с этим, но добавил: «Если твоя работа была плохой, он пристреливал ее, чтобы не мучилась».

Фред Мартин, живший с Кастро, сказал, что в последнее время они несколько раз обсуждали свое будущее, но добавил: «Это не были ссоры. Я бы никогда их так не назвал. Я слишком любил и уважал Хорхе, а он меня, чтобы мы когда-либо ссорились. Это были дискуссии о будущем, полный и откровенный обмен мнениями. Я хотел уехать в конце осеннего семестра. Хорхе хотел остаться до конца года, возможно, даже войти в штат преподавателей».

Однако дискуссии, возможно, были ближе к ссорам, чем мистер Мартин готов признать. Источник в полицейском управлении сообщил «Звону», что Кастро оставил записку со словами: «С меня хватит». Когда мистера Мартина спросили об этом, он сказал: «Это нелепо! Если он так чувствовал, зачем ему было хотеть остаться? И куда он делся? Я ничего не слышал. Это я хотел уехать. Я очень устал от гомофобии Среднего Запада».

В весеннем семестре Кастро участвовал в попытке спасти Поэтическую мастерскую — попытке, которая в итоге провалилась. Один преподаватель кафедры английского языка, пожелавший остаться неназванным, сказал: «Хорхе был очень красноречив, но принял окончательное решение с достоинством. Если бы он остался и вошел в штат, думаю, он снова поднял бы этот вопрос. Он сказал, что известная поэтесса (и бывший преподаватель) Оливия Кингсбери на его стороне и с радостью выступит перед преподавателями кафедры, если тему можно будет поднять снова».

На вопрос, когда именно уехал Кастро, мистер Мартин признался, что не знает, так как сам съехал раньше.

Там есть еще кое-что, включая фото Хорхе Кастро на лекции и еще одно, которое, должно быть, является авторским фото с задней обложки одной из его книг. Холли находит его весьма привлекательным. Не такой красавчик, как Антонио Бандерас (ее личный фаворит), но где-то рядом.

Она не верит, что статья, которую она только что прочитала, прошла бы проверку в газете большого города, даже с учетом бедственного положения печатных СМИ; в ней есть какой-то студенческий налет «подмигни-подтолкни», который напоминает ей «Инсайд Вью» или одну из колонок сплетен «Нью-Йорк Пост». Но она информативна. О да. Этот жар снова ползет по ее позвоночнику. Неудивительно, думает она, что Барбара добавила Кастро на карту Джерома.

Оливия Кингсбери, должно быть, рассказала ей о нем. И все сходится, не так ли? Даже записки сходятся. Кастро: «С меня хватит». Бонни Даль: «С меня довольно». Если бы только эти два исчезновения не разделяли девять лет…

Да, и если бы в полиции хватало персонала из-за ковида; если бы они не боялись, что один из протестов Black Lives Matter перерастет в насилие; если бы было хоть одно тело, что-то кроме мопеда, велосипеда и скейтборда…

— А если бы свиньи могли летать, нас бы завалило дерьмом, — бормочет Холли.

Хорхе Кастро в 2012-м, Кэри Дресслер в 2015-м, Эллен Крэслоу и Питер Стейнман в 2018-м, Бонни Даль в 2021-м. Все с интервалом в три года, плюс-минус, за исключением Эллен и Питера. Может быть, один из них действительно сбежал, но разве не возможно также, что с одним из них что-то пошло не так? Не то, чего хотел Хищник? Но чего он хотел? Серийные убийцы с сексуальным мотивом обычно придерживались либо мужчин (Гейси, Дамер), либо женщин (Банди, Рейдер и иже с ними). Хищник из Ред-Бэнк брал и тех и других… включая одного мальчика.

Почему?

Холли думает, что есть кто-то, кто может дать ей ответ: профессор Родни Харрис, он же Мелкий Шар и Мистер Мясо. Это прозвище снова заставляет ее вспомнить Джеффри Дамера, но это слишком нелепо, чтобы быть правдой.

Холли бросает недоеденный бургер в мусорку, берет газировку и уходит.

- 10 -

Идея принадлежит Барбаре, и Мари соглашается мгновенно. При условии, конечно, что они смогут привлечь Розалин Беркхарт. Она глава кафедры английского языка.

Две женщины сидят на заднем дворе, на патио Оливии, пьют газировку и ждут, когда приедет катафалк из похоронного бюро Кроссмана и заберет бренные останки старой поэтессы. С организацией похорон вопросов нет; Оливия оставила полные инструкции Мари после последнего приступа мерцательной аритмии, вплоть до музыки, которую она хотела (песню Flogging Molly «If Ever I Leave This World Alive» в начале; «Spirit in the Sky» Нормана Гринбаума в конце). Чего она не уточнила, так это поминальных чтений на лужайке колледжа Белл, и именно это предложила Барбара.

Когда Розалин слышит, что Оливия скончалась, она заливается слезами. Телефон Мари стоит на громкой связи, и это заставляет их обеих плакать. Когда слезы высыхают, Барбара рассказывает профессору Беркхарт свою идею, и заведующая кафедрой тут же соглашается.

— Если это на улице, мы можем собраться, — говорит она. — Мы даже можем сделать маски необязательными, если люди согласятся стоять в двух метрах друг от друга. Мы будем читать ее стихи, я правильно поняла?

— Да, — говорит Мари. — У нее полно авторских экземпляров. Я принесу их, и мы сможем их раздать.

— Закат в это время года около без пятнадцати девять, — говорит Розалин. — Мы можем собраться на лужайке скажем… в восемь?

Барбара и Мари переглядываются и хором говорят «да».

— Я начну обзванивать людей, — говорит Розалин. — Вы сделаете то же самое, мисс Дюшам?

— Разумеется. Мы можем продублировать пару звонков, но это ничего.

Барбара говорит:

— Я поеду в похоронное бюро, когда Оливию заберут. Хочу побыть немного в их часовне, просто подумать. — Ей в голову приходит новая идея. — А может, я достану свечи? Мы могли бы зажечь их на чтениях?

— Чудесная идея, — говорит Розалин. — Вы та самая многообещающая юная поэтесса, о которой говорила Оливия? Это вы, не так ли?

— Наверное, я, — говорит Барбара, — но все, о чем я сейчас могу думать, — это она. Я так сильно ее любила.

— Мы все ее любили, — говорит Розалин, затем издает сквозь слезы смешок. — За возможным исключением Эмми Харрис. Присоединяйтесь к нам, когда сможете, Барбара. Мой офис в Террелл-холле. Я полагаю, мы все вакцинированы?

Барбара следует за катафалком до похоронного бюро. Она сидит в часовне, думая об Оливии. Она думает, что именно так птицы зашивают небо на закате, и от этого снова плачет. Она спрашивает мистера Грира, директора похоронного бюро, насчет свечей. Он дает ей две коробки. Она говорит, что они соберут пожертвования на поминках, чтобы заплатить за них. Мистер Грир говорит, что это не потребуется. Она едет в кампус Белл и присоединяется к Розалин и Мари. Приходят другие. Они выходят на улицу, где есть слезы, смех и истории. Люди обмениваются названиями любимых стихотворений. Делается еще больше звонков, приходит еще больше людей. Появляется вино в коробках. Произносятся тосты. Барбара чувствует почти неописуемый комфорт от общества единомышленников и жалеет, что она не одна из этих людей, считающих истории и стихи такими же важными, как акции и облигации. Потом она думает: «Но я одна из них». Она думает: «Слава богу, что ты была, Оливия».

День проходит. В гостиной Оливии Кингсбери телефон Барбары лежит на кофейном столике, забытый.

- 11 -

В три часа дня Холли сидит в своем офисе, глядя на фотографию Билла Ходжеса в рамке. Ей хочется, чтобы он был здесь сейчас. Без подкрепления, на которое можно рассчитывать — если только она не хочет позвонить Иззи Джейнс, чего она определенно не хочет делать, — Холли одна.

Она подходит к окну и смотрит на Фредерик-стрит. Ей всегда помогает произносить мысли вслух, поэтому она так и делает.

— Я не удивлена, что полиция не поняла, что происходит. Этот парень был чрезвычайно умен в своих делах. — «А почему бы ему не быть?» — думает она.

— А почему бы ему не быть? Если я права, чрезвычайно умный профессор биологии помогал ему, собирая информацию до и запутывая следы — по крайней мере, в некоторых случаях — после. Его жена, вероятно, тоже помогает ему, и она тоже умна. Тел нет, от них как-то избавились, и у жертв нет абсолютно ничего общего. Я понятия не имею, каков, может быть, мотив Хищника или почему Харрисы ему помогают и потворствуют, но сам факт…

Она замолкает, хмурясь, обдумывая, как это сформулировать (иногда думать — значит знать, говаривал Билл). Затем продолжает, обращаясь к окну. Обращаясь к самой себе.

— Сам факт, что жертвы такие разные, на самом деле подсвечивает метод. Потому что в каждом случае… кроме мальчика Стейнмана, и я все больше склоняюсь к мысли, что он был случайной жертвой… в каждом случае Харрисы маячат на заднем плане. Родни играл в боулинг с Дресслером. Крэслоу работала в здании, где, я уверена, у Родни есть или был кабинет. Бонни была одним из их рождественских эльфов. А теперь этот парень Хорхе Кастро. Эмили Харрис была его коллегой по кафедре английского языка в Белле. Я думаю, Харрисы в этом по уши. Используют ли они фургон для инвалидов? Кто-то из них притворяется подбитой птицей?

Она ничего не может доказать, ни единой гребаной мелочи, но, возможно, есть одна вещь, которую она может сделать. Это будет эквивалентно тому, чтобы дать потенциальному свидетелю пачку фотографий и посмотреть, сможет ли тот опознать преступника.

Она ищет в айпаде, находит то, что хочет, затем находит номер Имани Макгуайр в заметках и звонит ей. После повторного представления Холли спрашивает, есть ли у нее интернет на телефоне.

— Конечно есть, — говорит Имми, звуча удивленно. — А у кого нет?

— Хорошо, зайди на сайт колледжа Белл. Сможешь?

— Подожди… надо поставить тебя на громкую… окей, есть.

— Выбери «ГОД». Это в выпадающем меню.

— Ага. Какой год? Там аж до 1965-го.

Холли уже выбрала год и смотрит на него на своем планшете.

— 2010.

— Ладно. — Имми звучит заинтересованно. — Что дальше?

— Зайди в «Преподаватели кафедры английского языка». Ты должна увидеть фотографии, мужчин и женщин.

— Да, окей, я там.

Холли кусает губы. Сейчас будет главное.

— Ты видишь женщину, которая вычистила трейлер Эллен?

Имани не томит ее ожиданием.

— Черт побери! Это она. Моложе, но я почти уверена.

Адвокат защиты в суде порвал бы это «почти» в клочья, но они сейчас не в суде.

— Тут написано, ее зовут Эмили Харрис.

— Да, — говорит Холли и делает маленький победный танец перед окном, выходящим на Фредерик-стрит. — Спасибо тебе.

— Что профессор колледжа делала в трейлере Эл?

— Хороший вопрос, не так ли?

- 12

Холли пишет предварительный отчет, излагая все, что обнаружила, отчасти благодаря собственному расследованию, а отчасти потому, что вселенная подкинула ей пару веревок. Ей нравится думать (но она не совсем верит), что в вопросах добра и зла действует некое провидение, слепое, но могущественное, как та статуя Леди Правосудия с весами. Что в делах людских есть сила, стоящая на стороне слабых и ничего не подозревающих, и против зла. Возможно, для Бонни и остальных уже слишком поздно, но если не будет будущих жертв, это победа.

Ей нравится думать о себе как об одном из «хороших парней». Курение не в счет, конечно.

Отчет пишется медленно, он полон предположений, и к моменту завершения уже поздний вечер. Она раздумывает, кому его отправить. Не Пенни; это должен быть личный доклад, а не плохие новости — ужасные новости, — приходящие по электронной почте, набитой казенными фразами вроде «Следователь Гибни установила» и «Согласно показаниям клерка магазина "Джет-Март" Эрреры». Обычно она отправила бы копию на рабочий адрес своего партнера, но Пит в больнице, и она не хочет беспокоить его своим текущим делом… за которое он вообще не советовал ей браться.

Хотя это чушь.

Она не хочет отправлять его ни ему, ни кому-либо еще, по крайней мере пока. Холли проделала долгий путь от застенчивого интроверта, которого Билл Ходжес встретил прячущимся у похоронного бюро много лет назад, но та женщина все еще живет в ней и всегда будет жить. Та женщина боится ошибиться и все еще верит, что ошибается так же часто, как оказывается права. Это квантовый скачок по сравнению с женщиной, которая думала, что ошибается «всегда», но неуверенность осталась. В шестьдесят и семьдесят — в восемьдесят, если доживет, что вряд ли, если продолжит курить, — она все равно будет вставать с постели три или четыре раза за ночь, чтобы убедиться, что выключила конфорки и заперла двери, хотя прекрасно знает, что сделала это. Если дело похоже на яйцо, то и она тоже. Яйцо с хрупкой скорлупой. Она все еще боится, что над ней будут смеяться. Все еще боится, что ее назовут «Джибба-Джибба». Вот что она несет в себе.

«Мне нужно увидеть фургон, если он там. Тогда я буду уверена».

Да. Взгляд на фургон плюс опознание Имани Макгуайр Эмили Харрис как женщины, которая вычистила трейлер Эллен Крэслоу, будет достаточным, чтобы удовлетворить ее. Тогда она сможет рассказать матери Бонни все сегодня в девять вечера. Она может предоставить Пенни выбор: либо она продолжает расследование, либо они вдвоем идут к Изабель Джейнс из городской полиции. Холли порекомендует последнее, потому что Иззи сможет вызвать Харрисов на допрос. Согласно их статьям в Википедии, они бездетны, но нельзя верить всему, что читаешь в Вики. То, во что она верит — нет, то, что она «знает», — это то, что эти двое стариков кого-то покрывают.

Она не пытается обмануть себя, полагая, что Харрисы безвредны только потому, что им за восемьдесят; почти любой человек или животное будет драться, будучи загнанным в угол, старый или нет. Но Родни Харрис больше не играет в боулинг из-за больных бедер, а у его жены, по словам Имани, ишиас. Холли думает, что справится с ними. При условии, что будет осторожна. Конечно, если они поймают ее, когда она будет шнырять вокруг их гаража, они могут заявить в полицию… но если фургон для инвалидов в их гараже, потенциальный кладезь доказательств ДНК, станут ли они?

Холли понимает, что сидит перед предварительным отчетом уже почти сорок пять минут, перебирая варианты, как песчанка в колесе. Билл сказал бы: пора либо срать, либо слезать с горшка. Она сохраняет отчет и никому его не отправляет. Если с ней что-то случится — маловероятно, но возможно, — Пит найдет его. Или Джером, когда вернется из своего большого приключения.

Она открывает стенной сейф и достает револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра. Это модель «Виктори», которая принадлежала Биллу, а до него — его отцу. Теперь она принадлежит Холли. Когда Билл служил в полиции, его табельным оружием был автоматический «Глок», но он предпочитал «Смит и Вессон». Потому что, как он говорил, револьвер никогда не клинит. В сейфе также есть коробка с патронами. Она заряжает револьвер, оставляя камору под курком пустой, согласно инструкциям Билла, и закрывает барабан. Бросает оружие в свою сумку через плечо.

В сейфе есть еще кое-что, принадлежавшее Биллу, — то, чем она научилась пользоваться с помощью Пита. Она достает плоский футляр из кожи аллигатора, размером двадцать на семь сантиметров, с потертой до гладкости поверхностью. Кладет его в сумку вместе с револьвером (не говоря уже о ее немногочисленной косметике, гигиенической помаде, салфетках, маленьком фонарике, баллончике с перцовым газом, зажигалке Bic и свежей пачке сигарет).

Она спрашивает Сири, во сколько заходит солнце, и Сири — услужливая и осведомленная, как всегда, она даже знает шутки, — сообщает ей, что это будет в 20:48. Она не может ждать так долго, если хочет получить хороший снимок предполагаемого фургона, но думает, что сумерки — хорошее время для грязной работы. Харрисы, вероятно, будут в гостиной, смотреть фильм или Олимпийские игры в Токио. Холли ненавидит ждать, но раз уж приходится, она решает поехать домой и убить время там.

Выходя из офиса, она вспоминает рекламу, которую видела по телевизору. Подростки убегают от парня, похожего на Кожаное лицо. Один предлагает спрятаться на чердаке. Другой в подвале. Третий говорит: «Почему мы не можем просто сесть в заведенную машину?» — и указывает на нее. Четвертая, его девушка, говорит: «Ты с ума сошел? Давайте спрячемся за бензопилами». И они прячутся. Диктор произносит: «Когда вы в фильме ужасов, вы принимаете плохие решения». Но Холли не в фильме ужасов, и она говорит себе, что не принимает плохого решения. У нее есть спрей, и, если понадобится, у нее есть пистолет Билла.

В глубине души она понимает, что это не так… но она также знает, что ей нужно «увидеть».

- 13 -

Дома Холли готовит себе поесть, но не может проглотить ни кусочка. Она звонит Джерому, и он отвечает сразу, звуча эйфорично.

— Угадай, где я!

— На вершине Эмпайр-стейт-билдинг.

— Нет.

— Таймс-сквер.

— Нет.

— Паром на Статен-Айленд?

Он издает звук зуммера.

— Я сдаюсь, Джером.

— Центральный парк! Это прекрасно! Я мог бы гулять здесь километрами и везде видеть что-то новое. Здесь даже есть заросшая часть, как Заросли в Дирфилд-парке, только она называется Рэмбл!

— Ну, смотри, чтобы тебя не ограбили.

— Нет, это я всегда могу сделать, когда вернусь домой. — Он смеется.

— Ты звучишь счастливым.

— Так и есть. Это был по-настоящему хороший день. Я счастлив за себя, счастлив за Барбару, а мама и папа счастливы за нас обоих.

— Конечно, счастливы, — говорит Холли. Она не собирается говорить ему, что подруга и наставница Барбары умерла; это не ее новости, и зачем его расстраивать? — Я тоже счастлива за тебя, Джером. Только не порти все, называя меня Холлиберри.

— И в мыслях не было. Что происходит с делом?

В голове проносится мысль: «Это мой шанс сесть в заведенную машину вместо того, чтобы прятаться за бензопилами». Но та часть ее разума, которая настаивает на проверке конфорок, та часть, которая никогда не забудет, что она оставила книгу «День, когда свиньи не умрут» в автобусе, шепчет: «не сейчас, еще нет».

— Ну, — говорит она, — Барбара, возможно, наткнулась еще на одного.

Она рассказывает ему о Хорхе Кастро. После этого разговор переходит на его книгу и его надежды на нее. Они говорят еще немного, затем Холли отпускает Джерома продолжать его волшебный тур по Центральному парку. Она понимает, что не рассказала ему о внезапном повышении своей самооценки. Ни ему, ни кому-либо другому. В каком-то смысле это все равно что не говорить о возможности существования фургона. В обоих случаях слишком много багажа, который нужно распаковать, по крайней мере сейчас.

- 14 -

Барбара и Мари принесли авторские экземпляры двенадцати книг Оливии, включая несколько увесистых «Собраний стихотворений», но это оказывается ненужным. Большинство людей, собирающихся на лужайке в тени знаменитой колокольни, приносят свои собственные. Многие книги с загнутыми углами и потрепанные. Одна держится на резинках. Некоторые также несут фотографии Оливии на разных этапах ее жизни (самая распространенная — та, где она и Хамфри Богарт стоят перед фонтаном Треви). Кто-то несет цветы. Один парень в футболке, явно сделанной специально для этого случая, с надписью просто «ОК ЖИВА».

Появляется фургончик с хот-догами Фрэнки и бойко торгует газировкой и длинными сосисками в тесте. Барбара не знает, была ли это идея Розалин или Фрэнки приехал сам. Насколько Барбара знает, Фрэнки — поклонник творчества Оливии. Это бы ее не удивило. Этим вечером ее ничто не удивит. Она никогда не чувствовала себя одновременно такой грустной, счастливой и гордой.

К шести тридцати на лужайке должно быть более ста человек, и народ все прибывает. Никто не ждет сумерек, чтобы зажечь свечи; молодой человек с ирокезом взбирается на стремянку и начинает читать «Жеребенка в пустыне» через мегафон. Люди собираются вокруг, слушая, жуя хот-доги, попивая газировку, жуя картошку фри и луковые кольца, попивая пиво и вино.

Мари обнимает Барбару за плечи.

— Разве это не чудесно? Разве ей бы это не понравилось?

Барбара вспоминает свою первую встречу со старой поэтессой, как Оливия похлопывала свою огромную шубу. Она начинает плакать и обнимает Мари.

— Ей бы это так понравилось.

Парня с ирокезом сменяет девушка со змеей, вытатуированной вокруг предплечья. Девушка поднимает мегафон и начинает читать «Я была выше, когда была молодой».

Барбара слушает. Она выпила немного вина, но голова у нее никогда не была яснее. «Больше не пить», — думает она. — «Ты должна это запомнить. Ты должна помнить это всю жизнь». Когда девушку с татуировкой сменяет тощий парень в очках, похожий на аспиранта, она вспоминает, что оставила свой мобильный телефон в доме Оливии. Обычно она никуда без него не ходит, но сегодня он ей не нужен. Ей нужен хот-дог с большим количеством горчицы. И поэзия. Она хочет наполнить себя ею.

- 15 -

Пока Барбара и Мари раздают экземпляры книг Оливии тем немногим, у кого их нет, Родди Харрис гуляет в Дирфилд-парке, как он часто делает ближе к вечеру. Это разминает его больные бедра — они болят сильнее, чем следовало бы после недель потребления свежих продуктов, предоставленных рождественским эльфом, — но есть и другая причина. Ему не нравится признавать это, но становится все труднее удерживать вещи в голове. Не терять нить, как говорится. Ходьба помогает. Она насыщает мозг кислородом.

За последние недели Родди съел полдюжины десертных парфе, содержащих смесь мороженого, черники и мозгов эльфа, но сохранять остроту ума все труднее и труднее. Это и сбивает с толку, и приводит в бешенство. Все его исследования настаивают на том, что диета, богатая тканями человеческого мозга, приносит потребителю положительную и немедленную пользу. Когда самцы шимпанзе крадут и убивают потомство матерей, достаточно неразумных, чтобы оставить своих детей без присмотра, они всегда сначала съедают мозг. Причина может быть им не ясна, но исследователям она понятна; мозг приматов содержит жирные кислоты, которые имеют решающее значение для неврологического развития и здоровья. Жирные кислоты (а человеческий мозг на шестьдесят процентов состоит из жира) не вырабатываются организмом, поэтому, если они теряются — как у него, — их нужно восполнять. Это довольно просто, и последние девять лет это работало. Простыми словами, которые он никогда не осмелился бы написать в монографии или произнести на лекции: поедание здоровой ткани человеческого мозга, особенно мозга молодого человека, лечит болезнь Альцгеймера.

Или так он считал… но что, если он ошибается?

Нет, нет, нет!

Он отказывается верить, что годы его исследований хоть в чем-то неверны, но что, если он выводит неврологические жиры быстрее, чем может их принимать? Что, если он в буквальном смысле выссывает свои мозги? Идея, конечно, нелепая, и все же он больше не может вспомнить свой почтовый индекс. Он думает, что носит обувь девятого размера, но не уверен; может быть, восьмого. Ему пришлось бы проверить стельку, чтобы убедиться. На днях ему пришлось напрячься, чтобы вспомнить собственное второе имя!

В основном ему удавалось скрывать эту эрозию. Эмили видит это, конечно, но даже Эмили не осознала масштабов. Слава богу, он больше не преподает, и слава богу, у него есть Эмили, чтобы редактировать и вычитывать его письма в различные научные журналы, на которые он подписан.

Большую часть времени он так же остер и точен, как всегда. Иногда он представляет себя пассажиром самолета, летящего над ясным ландшафтом на низкой высоте. Затем самолет входит в облако, и все становится серым. Ты держишься за подлокотники и пережидаешь тряску. Когда задают вопросы, ты улыбаешься и выглядишь мудрым вместо того, чтобы отвечать. Затем самолет вылетает из облака, ландшафт снова ясен, и все факты у тебя под рукой!

Прогулки в парке успокаивают, потому что ему не нужно беспокоиться о том, что он скажет не то или задаст не тот вопрос, например имя человека, которого знает тридцать лет. В парке ему не нужно быть постоянно настороже. Он может перестать так чертовски стараться. Иногда он проходит километры, покусывая маленькие шарики обжаренного во фритюре человеческого мяса, которые держит в кармане, наслаждаясь вкусом свинины и хрустом (у него все еще свои зубы, чем он чертовски гордится).

Одна дорожка ведет к другой, затем к третьей и четвертой. Иногда он садится на скамейку и смотрит на птиц, названий которых он больше не может вспомнить… и когда он один, ему больше не нужно их называть. Потому что, в конце концов, птица под любым другим именем останется птицей, Шекспир был прав. Иногда он даже арендовал одну из ярко раскрашенных лодочек, выстроенных у причала пруда Дирфилд, и крутил педали, наслаждаясь стоячей водой и покоем от того, что ему все равно, в облаке он или нет.

Конечно, был один случай, когда он не мог вспомнить, как добраться домой или какой номер у его дома. Но он помнил название их улицы, и когда попросил садовника любезно указать ему направление к Ридж-роуд, тот сделал это как само собой разумеющееся. Вероятно, так и было. Дирфилд — большой парк, и люди постоянно там плутают.

У Эмили свои проблемы. С тех пор как появился рождественский эльф с ее запасами жировой ткани, ее ишиасу стало лучше, но в эти дни он никогда не оставляет ее полностью. Было время — после Кастро, после Дресслера, — когда он смотрел, как она танцует танго в гостиной, раскинув руки, чтобы обнять невидимого партнера. У них даже был секс, особенно после Кастро, но больше нет. Не было уже… три года? Четыре? Когда был Кастро?

Неправильно, что она так себя чувствует, совершенно неправильно. Человеческое мясо содержит макро- и микроэлементы, которые в таком изобилии не встречаются ни в какой другой плоти. Только род «suidae» приближается к этому — бородавочники, кабаны, ваша обычная домашняя свинья. Человеческие мышцы и костный мозг лечат артрит и ишиас; испанский врач Арнольд из Виллановы знал это еще в тринадцатом веке. Папа Иннокентий VIII ел порошок из мозгов мальчиков и пил их кровь. В средневековой Англии плоть повешенных преступников считалась деликатесом.

Но Эм угасает. Он знает ее так же хорошо, как она его, и он это видит.

Словно мысли о ней призвали ее, его телефон играет отрывок из «Копакабаны» — мелодия Эмили.

«Соберись», — думает он. — «Соберись и будь острым. Будь здесь».

— Привет, любовь моя, что случилось?

— Есть хорошие новости и плохие, — говорит она. — Какие хочешь сначала?

— Хорошие, конечно. Ты же знаешь, я люблю десерт перед овощами.

— Хорошая новость в том, что старая сука, которая украла моего протеже, наконец-то откинула копыта.

Его нейронные цепи сейчас работают хорошо, и ему требуется всего секунда, чтобы ответить.

— Ты говоришь об Оливии Кингсбери.

— О ком же еще. — Эм издает короткий и невеселый смешок. — Можешь представить, какая она жесткая? Как пеммикан!

— Ты говоришь метафорически, конечно, — говорит Родди. На этот раз он опережает ее, помня, что они говорят по мобильным, а звонки по сотовому могут перехватить.

— Конечно, конечно, — говорит Эм. — Динь-дон, ведьма мертва. Где ты, милый? В парке?

— Да. — Он садится на скамейку. Вдалеке слышны дети на игровой площадке, но их немного, судя по звукам; время ужина.

— Когда ты будешь дома?

— О… скоро. Ты сказала, есть плохие новости?

— К сожалению. Ты помнишь женщину, которая приходила к нам насчет Дресслера?

— Да. — У него лишь смутное воспоминание.

— Думаю, у нее есть подозрения, что мы замешаны в… ну, ты понимаешь.

— Абсолютно. — Он понятия не имеет, о чем она говорит. Самолет входит в очередной слой облаков.

— Нам нужно поговорить, потому что это может быть серьезно. Вернись до темноты, хорошо? Я делаю сэндвичи с эльфом. Много горчицы, как ты любишь.

— Звучит неплохо. — Так и есть, но лишь в академическом смысле; не так давно мысль о сэндвиче с тонко нарезанными ломтиками человеческого мяса (такого нежного!) вызвала бы у него волчий аппетит. — Я просто прогуляюсь еще немного. Нагуляю аппетит.

— Хорошо, милый. Не забудь.

Родди кладет телефон обратно в карман и оглядывается. Где именно он находится? Затем видит статую Томаса Эдисона, держащего лампочку, и понимает, что он рядом с прудом. Хорошо! Ему всегда нравится смотреть на пруд.

«Женщина, которая приходила к нам насчет Дресслера».

Ладно, теперь он вспомнил. Маленькая мышка, слишком напуганная, чтобы снять маску. Одна из тех, кто здоровается локтями. Чего им вообще бояться от нее?

Благодаря берушам, покрытым человеческим жиром — он носит их ночью, — его уши так же хороши, как и зубы, и он слышит слабый звук чьего-то голоса в колледже, вещающего через усилитель. Он понятия не имеет, что там может происходить, когда колледж закрыт на лето, не говоря уже обо всем этом нелепом нагнетании страха вокруг того, что Эмили называет «новым гриппом», но, может быть, это связано с тем чернокожим парнем, которого убили при сопротивлении полиции. Что бы это ни было, это его не касается.

Родди Харрис, доктор биологии, известный нутрициолог, он же Мистер Мясо, идет дальше.

- 16 -

Дядя Генри любил повторять, что Холли всегда приходит слишком рано, и это правда. Она выдерживает до середины вечерних новостей, где Дэвид Мьюир вещает про ковид, ковид и еще раз ковид, и больше не может ждать. Она выходит из квартиры и едет через город в лучах вечернего света, все еще яркого, бьющего через лобовое стекло и заставляющего щуриться, несмотря на опущенный козырек. Она срезает путь через кампус и слышит, что на лужайке что-то происходит — слова, неразличимые через микрофон или мегафон, — и предполагает, что это митинг BLM.

Она не спеша едет по длинной извилистой улице мимо викторианских домов с одной стороны и парка с другой, соблюдая ограничение в 40 км/ч и стараясь не притормаживать у дома Харрисов. Но она успевает хорошо его рассмотреть. Никаких признаков жизни, что ни о чем не говорит. Они могли уехать ужинать, но, учитывая ситуацию в стране — ковид, ковид и еще раз ковид, — Холли сомневается. Вероятно, они смотрят телевизор или ужинают дома, а может, и то и другое. Она не видит, на две ли машины гараж, из-за чертова уклона подъездной дорожки, но видит крышу, и он определенно выглядит достаточно большим для двух автомобилей.

Она также осматривает дом по соседству, тот, с табличкой «ПРОДАЕТСЯ» и газоном, который нужно полить. Агент по недвижимости должен бы об этом позаботиться, думает Холли, и задается вопросом, не Джордж ли Рафферти этот агент. На табличке не написано. Впрочем, не агент и не газон ее интересуют. Ее интересует живая изгородь, идущая вдоль границы пустующего участка. До самого гаража Харрисов.

Холли спускается с холма и паркуется у бордюра чуть выше игровой площадки. Там есть парковка (та самая, с которой похитили Хорхе Кастро, кстати), и на ней полно свободных мест, но она хочет покурить, пока ждет, и не хочет, чтобы маленькие дети смотрели, как она предается своей пагубной привычке. Она открывает дверь, выставляет ноги и закуривает.

Двадцать минут восьмого. Она достает телефон, думает позвонить Изабель Джейнс и убирает его обратно. Ей нужно увидеть, стоит ли этот фургон в гараже Харрисов. Если нет, Холли скажет Пенни, что она против обращения в полицию — нет доказательств, только пара косвенных пересечений, которые Харрисы (или их адвокат) могут списать на совпадение, — но если есть хоть малейший шанс, что Бонни жива, Пенни почти наверняка выберет копов. Это даст Харрисам понять, что их раскусили, и они передадут эту новость тому, кого покрывают. Тот человек, этот хищник, тогда, скорее всего, исчезнет.

Фургон. Если фургон там, все будет хорошо.

Большинство малышей уже покинули площадку. Троица подростков, два парня и девушка, дурачатся на маленькой карусели: парни толкают, девушка кружится, подняв руки и развевая волосы. Холли предполагает, что к ним присоединятся другие. Что бы ни происходило в колледже на холме, это не интересует местных парней и девчонок.

Она снова смотрит на часы. 19:30. Она не может ждать слишком долго, если хочет получить хороший снимок фургона, предполагая, что он там есть, но дневного света все еще слишком много. Холли решает подождать до без пятнадцати восемь. Пусть тени станут немного длиннее. Но это трудно. Ожидание никогда не было ее сильной стороной, и наверняка, если она будет осторожна, она могла бы… «Нет. Жди». Голос Билла.

К подросткам на карусели присоединяются еще несколько, и они направляются в парк. Может быть, они идут в Заросли. Может быть, даже к скале Драйв-Ин. Холли закуривает еще одну сигарету и дымит с открытой дверью, поставив ноги на асфальт. Она курит медленно, но все равно, когда она заканчивает, на часах только семь сорок. Она решает, что больше ждать не может. Тушит сигарету в портативной пепельнице и кладет жестянку (в данный момент забитую окурками, ей правда надо бросать… или хотя бы сократить) в центральную консоль. Достает бейсболку «Коламбус Клипперс» и натягивает ее на лоб. Запирает машину и идет по тротуару к пустому дому по соседству с Харрисами.

- 17 -

Временная ясность возвращается, и Родди думает: «А что, если женщина, которая так встревожила Эм, знает про черную девчонку?» Он не может вспомнить имя черной девчонки — возможно, Эвелин, — но знает, что она была веганкой и доставляла неприятности. Эм говорила что-то про Твиттер? Кто-то искал эту черную девчонку в Твиттере?

Оставив пруд позади, он медленно идет по широкой гравийной дорожке, которая выходит рядом с игровой площадкой. Он садится на скамейку, чтобы дать отдых бедрам перед подъемом на холм к своему дому, а также чтобы избежать любого взаимодействия с подростками, играющими на карусели, предназначенной только для малышей.

Через дорогу, метрах в сорока от парковки игровой площадки, сидит женщина с открытой дверью машины и курит. Хотя она выглядит лишь смутно знакомой, нет ничего смутного в тревожных звоночках, которые начинают звенеть в голове Родди. Что-то в ней не так. Совсем не так.

Он все еще может прочистить разум, когда это абсолютно необходимо, и делает это усилие сейчас. Женщина сидит, уперев локти в бедра, опустив голову, время от времени поднимая руку, чтобы затянуться своей раковой палочкой. Закончив, она тушит ее в маленькой жестянке, может, из-под леденцов, и выпрямляется. Он думает, что узнал ее еще раньше, потому что на ней те же брюки карго, что были, когда она приходила в дом, или очень похожие. Но когда он видит ее лицо, он уверен. Это та, что здоровается локтями, которая приходила спрашивать о Кэри Дресслере. Женщина, которая также расследует дело Бонни Даль, хотя она этого не говорила. «У нее есть подозрения», — сказала Эмили.

«Это может быть серьезно», — сказала Эмили.

Родди думает, что она права.

Он достает телефон из кармана и звонит домой. Через дорогу женщина надевает кепку, натягивая ее низко, чтобы защититься от вечернего солнца (или скрыть глаза). Запирает машину. Фары мигают. Она уходит. В его руке телефон звонит раз… два… три.

— Давай, — шепчет Родди. — Давай, давай.

Эмили берет трубку.

— Если ты звонишь сказать, что проголодался…

— Нет. — Через дорогу женщина с локтями поднимается на холм. — Эта женщина идет, Молли Гивенс или как там ее зовут, и я не думаю, что она идет задавать новые вопросы, иначе она не припарковалась бы внизу улицы. Я думаю, она вынюхив… — Но Эмили уже отключилась.

Родди убирает телефон в левый передний карман и хлопает по правому, надеясь, что там есть то, что ему нужно. Он обычно носит это с собой, когда гуляет один, иногда в парке бывают опасные люди. Оно там. Он встает со скамейки и переходит улицу. Женщина идет быстро (особенно для курильщика), и его больные бедра не позволяют угнаться за ней, но все может быть в порядке, пока она не оглядывается.

«Сколько она знает?» — спрашивает он себя. Знает ли она про веганку, Эвелин или Элеонору, или как там ее звали?

Если она знает о ней так же, как о Кэри и девчонке Даль, это… это…

— Это может все испортить, — шепчет он себе под нос.

- 18 -

Эмили спешит в кабинет на первом этаже. Спешить больно, но она все равно спешит, издавая тихие скулящие звуки и вдавливая пальцы обеих рук в поясницу, словно пытаясь удержать спину в целости. Самая мучительная боль от ишиаса прошла после того, как они съели печень девчонки Даль — Родди отдал ей львиную долю, и она проглотила ее полусырой, — но она не ушла полностью, как это было после Кастро и Дресслера. Она боится будущей боли, если та вернется в полную силу, но прямо сейчас нужно разобраться с этой любопытной сукой, не Молли Гивенс, а Холли Гибни.

Сколько она знает?

Эм решает, что ей все равно. Если добавить к уравнению Эллен Крэслоу, она знает достаточно. Родди мог перепутать ее имя, но в одном он прав: ты не паркуешь машину за четверть мили от дома, если просто идешь задать вопросы. Ты паркуешь машину за четверть мили, только если хочешь сунуть нос в чужие дела.

У них современная система сигнализации, охватывающая весь периметр дома и участка. Она не вызывает полицию, если ее не отключить в течение шестидесяти минут после срабатывания. Когда ее устанавливали, грабители и налетчики не были их главной заботой, хотя, конечно, они этого не говорили. Эм включает сигнализацию, ставит ее в режим «ТОЛЬКО ДОМ», затем включает все десять камер, которые Родди установил сам в более счастливое время, когда ему можно было доверить такие вещи. Они охватывают кухню, гостиную, подвал (конечно), фасад дома, боковые стороны, задний двор и гараж.

Эмили садится наблюдать. Она говорит себе, что они зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

- 19 -

Холли подходит к пустующему дому номер 91 по Ридж-роуд. Она бросает быстрый взгляд вперед и на противоположную сторону улицы. Никого не видно, и без колебаний, потому что колеблющийся погибает, она сворачивает на умирающий газон и идет по левой стороне дома, помещая его громаду между собой и домом 93 по соседству справа.

За домом она пересекает вымощенное плитняком патио, направляясь к живой изгороди, разделяющей этот двор и двор Харрисов. Она шагает бодро, не замедляясь. Теперь она в игре, и управление берет на себя более холодная версия Холли. Та самая, что пошвыряла все эти омерзительные фарфоровые фигурки в камин в доме своей матери. Она медленно идет вдоль изгороди. Благодаря жаркому, сухому лету и отсутствию ухода за газоном, по крайней мере с тех пор как съехали предыдущие владельцы, Холли находит несколько прорех. Лучшая находится напротив того, что, как она предполагает, является кухней Харрисов, но ей нужна не эта. Худшая — напротив гаража, что логично, но именно ее она намерена использовать. По крайней мере, на ней одежда с длинными рукавами и длинные брюки.

Она наклоняется и всматривается сквозь изгородь в гараж. Это вид сбоку, и она все еще не может понять, на одну или две машины гараж, но видит кое-что интересное. Там только одно окно, и оно полностью черное. Это может быть штора, но Холли думает, что его могли закрасить изнутри.

— Кто так делает? — бормочет она, но ответ кажется очевидным: кто-то, кому есть что скрывать.

Холли поворачивается спиной, прижимает сумку к груди и продирается сквозь кусты. Она выбирается, отделавшись лишь парой царапин на шее. Осматривается. Под карнизом гаража стоят пара пластиковых мусорных баков и контейнер для переработки. Справа она видит подъездную дорожку, ведущую к улице, и крышу проезжающей машины.

Она подходит к единственному окну, и да, оно закрашено матовой черной краской. Она обходит гараж сзади и находит то, что надеялась найти, — заднюю дверь. Она ожидает, что та заперта, и так оно и есть. Она достает из сумки футляр из кожи аллигатора и открывает его. Внутри, выстроенные как хирургические инструменты, лежат отмычки Билла Ходжеса. Она осматривает замок. Это «Yale», поэтому она берет отмычку-крючок и вставляет ее в верхнюю часть замочной скважины — очень осторожно, чтобы не потревожить запирающие штифты. Вторая отмычка идет вниз. Холли поворачивает вторую отмычку вправо до упора. Затем она может подцепить верхний штифт крючком… она слышит щелчок… и второй штифт… и…

Есть ли третий? Если да, он не сработал. Замок старый, так что, возможно, его и нет. Медленно, прикусив нижнюю губу верхними зубами почти до крови, она вращает крючок и толкает. Раздается слышимый щелчок, и на мгновение она боится, что упустила один из штифтов и придется начинать сначала. Но дверь приоткрывается под давлением двух отмычек.

Холли выдыхает и убирает отмычки обратно в футляр. Бросает футляр в сумку, которая теперь висит у нее на шее. Выпрямляется и достает телефон из кармана. «Будь там», — думает она. — «Пожалуйста, будь там».

- 20 -

Эмили не может ждать Родди; кто знает, вдруг его скользкий разум увел его в совершенно другом направлении. Три бетонные ступени ведут от кухонной двери вниз, на патио Харрисов. Она садится на самую нижнюю, затем ложится. Бетонный край ступени врезается в спину, причиняя боль, но сейчас она не может об этом думать. Она подгибает одну ногу в сторону и заводит одну руку за спину, под углом, который, как она надеется, выглядит неестественно. Видит бог, чувствуется он неестественно.

Похожа ли она на старушку, которая только что серьезно упала? Которая отчаянно нуждается в помощи?

«Уж лучше бы была похожа», — думает она. — «Уж лучше бы».

- 21 -

Фургон там, и Холли даже не нужно проверять, модифицирован ли он подъемником шасси для выдвижного пандуса. Над задним бампером висит номерной знак Висконсина со значком инвалидной коляски, что означает, что это официально зарегистрированное транспортное средство для людей с ограниченными возможностями. Свет, проникающий через заднюю дверь, тускнеет, но его более чем достаточно. Она поднимает айфон и делает три снимка. Она думает, что одного номера будет достаточно, чтобы полиция начала расследование.

Она знает, что пора уходить, давно пора, но ей нужно больше. Она бросает быстрый взгляд через плечо — никого нет — и подходит к задней части фургона. Окна затемнены, но когда она прижимается лбом к стеклу и прикрывает лицо руками с боков, она видит, что внутри.

Она видит инвалидное кресло.

«Вот как они это делают», — думает она с вспышкой торжества. — «Вот как они заставляют своих жертв остановиться. Потом тот, с кем они работают, — настоящий злодей — выскакивает из фургона и делает остальное».

Ей действительно пора перестать испытывать удачу. Она делает еще три снимка кресла, пятится из гаража и закрывает дверь. Поворачивается к изгороди, намереваясь вернуться тем же путем, что и пришла, и именно в этот момент слабый голос кричит:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Я упала, и мне ужасно больно!

Холли не верит. Даже близко. Отчасти потому, что это чертовски удобно, но в основном потому, что ее собственная мать разыгрывала ту же карту «ой, как больно», когда хотела, чтобы Холли осталась… или, если не осталась, ушла с таким чувством вины, чтобы вернуться поскорее. Долгое время это работало.

«А когда перестало работать», — думает Холли, — «она и дядя Генри развели меня как лохушку».

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!

Холли почти пролезает обратно сквозь изгородь, оставляя женщину — наверняка Эмили Харрис — играть свою роль в одиночестве, но потом передумывает. Она идет к концу гаража и заглядывает за угол. Женщина распласталась на ступеньках, одна нога подвернута, рука заведена за спину. Ее домашнее платье задралось до середины бедра. Она тощая, бледная, хрупкая и, безусловно, выглядит так, будто ей больно. Холли решает устроить собственное представление. «Мы будем как Бетт Дейвис и Джоан Кроуфорд в "Что случилось с Бэби Джейн?"», — думает она. И если выйдет ее муж, тем лучше.

— О боже! — говорит она, подходя к упавшей женщине. — Что случилось?

— Я поскользнулась, — говорит женщина. Дрожь в голосе хороша, но Холли кажется, что последовавший за этим стон боли — это чистая самодеятельность. — Пожалуйста, помогите мне. Вы можете выпрямить мою ногу? Не думаю, что она сломана, но…

— Может, вам нужно инвалидное кресло, — сочувственно говорит Холли. — В вашем фургоне ведь есть одно, не так ли?

Глаза Харрис слегка дергаются при этих словах, затем она издает стон. Холли думает, что он не совсем фальшивый. Этой женщине больно, это точно, но она также в отчаянии.

Холли наклоняется, опустив одну руку глубоко в сумку. Не сжимая «Смит и Вессон» Билла, но касаясь его короткого ствола.

— Сколько людей вы похитили, профессор Харрис? Я точно знаю о четырех, и думаю, может быть еще один, писатель. И для кого вы их похитили? Вот что я действительно хочу…

Эмили выхватывает руку из-за спины. В ней зажат электрошокер Vipertek VTS-989, известный в доме Харрисов как «Штуковина Номер Один». Он выдает 300 000 вольт, но Холли не дает ей шанса нажать на спуск. С того момента, как она увидела Эмили Харрис в такой картинной позе на ступеньках патио, она не доверяла руке за спиной женщины. Она выхватывает револьвер Билла из сумки за ствол и одним плавным движением с размаху бьет рукояткой по запястью Эмили. Штуковина Номер Один с грохотом летит по декоративным кирпичам, так и не сработав.

— Ай! — визжит Эмили. Этот визг совершенно искренний. — Ты сломала мне запястье, сука!

— Электрошокеры запрещены в этом штате, — говорит Холли, наклоняясь, чтобы поднять его, — но я думаю, это будет наименьшей из ваших проблем, когда…

Она видит, как метнулся взгляд женщины, и начинает поворачиваться, но слишком поздно. Электроды «Вайпертека» достаточно остры, чтобы пробить три слоя одежды, даже если верхний — зимняя парка, а на Холли нет ничего, кроме хлопковой рубашки. Электроды Штуковины Номер Два пробивают ее и застежку лифчика без проблем. Холли привстает на цыпочки, вскидывает руки в воздух, как футбольный судья, сигнализирующий о голе, и рушится на кирпичи.

— Слава богу, кавалерия прибыла, — говорит Эмили. — Помоги мне встать. Эта любопытная сука сломала мне запястье.

Он помогает ей, и, глядя на Холли сверху вниз, Эм на самом деле смеется. Просто шаткий смешок, но вполне реальный.

— Это заставило меня на мгновение забыть о спине, хоть что-то. Мне понадобится компресс и, возможно, один из твоих особых тизанов. Она мертва? Пожалуйста, скажи мне, что она не мертва. Мы должны выяснить, сколько она знает и сказала ли кому-нибудь.

Родди опускается на колени и кладет пальцы на шею Холли.

— Пульс нитевидный, но он есть. Она придет в себя через час или два.

— Нет, не придет, — говорит Эмили, — потому что ты сделаешь ей укол. И не валиум. Кетамин. — Она кладет здоровую руку на поясницу и потягивается. — Кажется, моей спине на самом деле лучше. Может, мне стоило попробовать терапию бетонными ступенями раньше. Мы выясним, что нам нужно знать, а потом убьем ее.

— Это может быть конец, — говорит Родди. Его губы дрожат, глаза влажные. — Слава богу, у нас есть таблетки…

Да. Есть. Эмили принесла их вниз. На всякий случай.

— Может да, может нет. Никогда не сдавайся, любовь моя, никогда не сдавайся. В любом случае, ее дни шпионажа окончены. — Она наносит Холли злобный удар ногой по ребрам. — Вот что ты получаешь за то, что суешь нос не в свое дело, сука. — И Родди: — Неси одеяло. Придется тащить ее волоком. Если она сломает ногу, пока мы будем спускать ее в подвал, — ну и черт с ней. Страдать ей недолго.

- 22 -

В девять часов вечера Пенни Даль сидит на крыльце своего опрятного маленького домика в пригороде Апривер, примерно в двенадцати милях к северу от центра города. Был еще один жаркий день, но сейчас холодает, и здесь приятно. Несколько светлячков — не так много, как когда Пенни была девочкой, — выписывают случайные узоры над газоном. Телефон лежит у нее на коленях. Она ждет, что он зазвонит в любую минуту обещанным звонком от ее детектива.

К девяти пятнадцати, когда звонка все еще нет, Пенни раздражена. Когда его нет и в девять тридцать, она закипает. Она платит этой женщине, и больше, чем может себе позволить. Герберт, ее бывший, согласился скинуться, что облегчает ношу, но все же — деньги есть деньги, а договоренность есть договоренность.

В девять сорок она звонит на номер Холли и попадает на голосовую почту. Коротко и по делу: «Вы позвонили Холли Гибни. Я не могу подойти к телефону сейчас. Пожалуйста, оставьте короткое сообщение и номер для обратного звонка».

— Это Пенни. Вы должны были ввести меня в курс дела в девять. Перезвоните немедленно.

Она завершает звонок. Смотрит на светлячков. Она всегда была вспыльчивой — и Герберт Даль, и Бонни подтвердили бы это, — и к десяти часам она уже не просто кипит, она бурлит. Она звонит Холли снова и ждет сигнала. Когда он раздается, она говорит: «Я жду до десяти тридцати, потом иду спать, а вы можете считать себя уволенной». Но это бескровное слово неадекватно выражает ее гнев. «Вышвырнутой». Она нажимает кнопку отбоя с особой силой, как будто это поможет.

Наступает десять тридцать. Затем без пятнадцати одиннадцать. Пенни понимает, что промокла от росы. Она звонит еще раз и получает очередную порцию автоответчика. «Это Пенни, ваш работодатель. Бывший работодатель. Вы уволены». Она собирается закончить звонок, потом придумывает кое-что еще. «И я хочу свои деньги назад! Вы бесполезны!»

Она врывается в дом, швыряет телефон на диван в гостиной и идет в ванную чистить зубы. Она видит себя в зеркале — слишком худая, слишком бледная, выглядит на десять лет старше своего возраста. Нет, на пятнадцать. Ее дочь пропала, может быть, мертва, а ее хваленый детектив, вероятно, где-то пьет в баре.

Она плачет, раздеваясь и ложась в постель. Нет, не пьет в баре. Кто-то, несомненно, пьет, но не эта серая мышка, с ее тщательным ношением маски и этими модными приветствиями локтями. Она, вероятно, дома, смотрит телевизор с выключенным телефоном.

— Забыла про меня совсем, — говорит Пенни в темноту. Она никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой. — Тупая сука. Пошла она. — Она закрывает глаза.

 

Отправить