- 1 -

Последняя «гостья» Харрисов не ест сырую печень, и она пытается растянуть остатки воды, но в конце концов обе бутылки пустеют. Она водит пальцем внутри стаканчика, собирая остатки «Ка-Чавы», но от этого пить хочется еще сильнее. А еще она голодна.

Бонни пытается вспомнить, что ела в последний раз. Сэндвич с тунцом и яйцом, кажется? Купленный в «Белфри» и съеденный на улице на одной из скамеек. Она бы все отдала, чтобы вернуть этот сэндвич прямо сейчас, не говоря уже о бутылке диетической колы, которую она купила в «Джет-Марте». Она бы выпила все пол-литра залпом. Только нет никакой диетической колы, и нет телефона. Только ее шлем и рюкзак (выглядящий так, словно его опустошили), висящие на стене с инструментами.

Сырая печень начинает казаться ей аппетитной даже после бог знает скольких часов при комнатной температуре, поэтому она открывает заслонку внизу клетки и выталкивает поднос, напоследок толкнув его пальцами «домиком», чтобы он оказался вне досягаемости. «Изыди, Сатана», — думает она и сглатывает. Она слышит сухой щелчок в горле и думает, что печень, должно быть, все еще полна жидкости. Она может представить, как эта жидкость течет по горлу, охлаждая его. Знание о содержании соли, которая только усилит жажду, не особо помогает. Она возвращается на футон и ложится, но продолжает смотреть на тарелку с печенью. Через некоторое время она проваливается в тонкую, полную кошмаров дремоту.

В конце концов Родни Харрис возвращается, и она просыпается. На нем пижама с пожарными машинками, халат и тапочки, так что Бонни ошибочно предполагает, что сейчас вечер. Далее она предполагает, что прошли сутки с тех пор, как они накачали ее наркотиками и похитили. Самый длинный и ужасный день в ее жизни, отчасти потому, что она не знает, что, черт возьми, происходит, но в основном потому, что все, что у нее было за последние двадцать четыре часа, — это две бутылки воды и чашка «Ка-Чавы».

— Я хочу воды, — говорит она, стараясь не хрипеть. — Пожалуйста.

Он берет метлу и задвигает поднос обратно через заслонку.

— Ешь печень. Потом получишь воду.

— Она сырая и пролежала здесь весь день! Всю прошлую ночь тоже… наверное. Сегодня третье? Третье, ведь так?

Он не отвечает, но достает из кармана бутылку воды «Артезия» и поднимает ее. Бонни не хочет доставлять ему удовольствие и облизывать губы, но не может сдержаться. После дня при комнатной температуре кусок печени выглядит так, словно он плавится.

— Ешь. Всю. Тогда я дам тебе воду.

Бонни решает, что была права наполовину. Это не секс, но какой-то странный эксперимент. Она слышала, как люди в колледже говорили, что профессор Харрис немного поехал крышей на теме того, что он называет «идеальным питательным балансом», и игнорировала это как обычную чушь — этот профессор эксцентричен, тот — обсессивно-компульсивен, третий ковыряет в носу, есть видео в ТикТоке, зацените, это умора. Теперь она жалеет, что не слушала. Он не просто поехал, он свихнулся окончательно. Она думает, что съесть кусок тартара из печени — меньшая из ее проблем. Ей нужно выбраться отсюда. Ей нужно сбежать. А это значит быть умной и не поддаваться панике. От этого зависит ее жизнь.

На этот раз ей удается сдержаться и не облизнуться. Она встает на одно колено и выталкивает поднос обратно через щель.

— Принесите мне свежий кусок, и я его съем. Но с водой. Чтобы запить.

Он выглядит оскорбленным.

— Уверяю вас, печень не… не… — Он пытается подобрать слова, двигая челюстью из стороны в сторону. — Не повреждена микробами. На самом деле, как и многие другие куски мяса, телячья печень лучше всего при комнатной температуре. Вы никогда не слышали о выдержанном стейке?

— Она становится серой!

— Вы создаете проблемы, мисс Даль. И вы не в том положении, чтобы торговаться.

Бонни хватается за голову, словно она болит. Что правда, из-за голода и жажды. Не говоря уже о страхе.

— Я пытаюсь пойти вам навстречу, вот и все. У вас есть какая-то причина для того, что вы делаете, я полагаю…

— Еще какая! — кричит он, повышая голос.

— …и я соглашаюсь делать то, что вы хотите, но только не этот кусок. Не буду!

Он поворачивается и топает обратно вверх по лестнице, остановившись лишь раз, чтобы злобно посмотреть на нее через плечо.

Бонни сглатывает и слушает сухой щелчок в горле. «Я звучу как сверчок», — думает она. — «Умирающий от жажды».

- 2 -

Эмили на кухне. Ее лицо искажено болью, и она выглядит на свой возраст. Даже старше своего возраста. Родди потрясен. Дойти до такого после всего, что они сделали, чтобы сдержать старение! Несправедливо, что их особые трапезы, так насыщенные продлевающей жизнь пользой, должны выветриваться так быстро. Прошло три года между Кастро и Дресслером, и три года (плюс-минус) между Дресслером и мальчиком Стейнманом. Теперь у них Бонни Даль, и прошло не только меньше трех лет, но симптомы старости (он думает о них как о симптомах) подступают уже несколько месяцев.

— Она ест?

— Нет. Говорит, что съест, если я дам ей свежий кусок. У нас есть один, конечно, после девчонки Часлам казалось разумным держать запасной под рукой…

— Крэслоу, Крэслоу! — поправляет его Эм пилящим голосом, который совершенно ей не свойственен… по крайней мере, когда они вдвоем и она не мучается от боли. — Дай ей его! Я не могу терпеть эту боль!

— Еще немного, — успокаивает он. — Я хочу, чтобы она сильнее хотела пить. Жажда делает скот сговорчивым. — Он оживляется. — И она еще может съесть тот кусок. Она вытолкнула его через щель, но я заметил, что на этот раз оставила его в пределах досягаемости.

Эмили стояла, но теперь садится, морщась и хватая ртом воздух. Жилы на шее вздулись.

— Хорошо. Если так должно быть, пусть так и будет. — Она колеблется. — Родди, эта наша диета действительно что-то делает? Это не было все это время нашим воображением? Какое-то психосоматическое лекарство, которое в наших головах, а не в телах?

— Когда твои мигрени прекращаются, это психосоматика?

— Нет… по крайней мере, я не думаю…

— А твой ишиас! Твой артрит… и мой! Думаешь, мне это нравится? — Он поднимает руки. Суставы распухли, и он может выпрямить пальцы только с усилием. — Думаешь, мне нравится искать слова, которые я прекрасно знаю? Или заходить в кабинет и понимать, что я не знаю, зачем пришел? Ты сама видела результаты!

— Раньше хватало на дольше, — шепчет Эмили. — Вот что я говорю. Если она съест печень сегодня вечером… тот кусок, что там внизу, или тот, что в холодильнике… тогда завтра?

Родди знает, что сорок восемь часов было бы лучше, а девяносто шесть перед жатвой — оптимально, но девчонка Даль молода, и пробуждение ее собственной печени должно произойти быстро, разгоняя жизненные нутриенты по всему телу с каждым ударом ее здорового молодого сердца. Они знают это по мальчику Стейнману.

Кроме того, он не может видеть, как страдает его жена.

— Завтра вечером, — говорит он. — При условии, что она поест.

— При условии, — говорит Эмили. Она думает об упрямой суке. Упрямой суке-веганке.

Спустя столько лет Родди умеет читать ее мысли.

— Она не как та черная девчонка. Она более или менее согласилась поесть, если я дам ей воды…

— Более или менее, — говорит Эм и вздыхает.

Родди, кажется, не слышит ее. Он смотрит вдаль так, что это беспокоит ее все больше и больше. Словно его отключили от розетки. Наконец он говорит:

— Но я должен быть осторожен. Она задавала недостаточно вопросов. На самом деле, она почти ничего не спрашивала. Как Часлоу. Не было ни мольбы, ни криков. Тоже как у Часлоу. Нельзя допустить оплошность.

— Тогда не допусти, — говорит Эмили. Она берет его руку. — Я полагаюсь на тебя. И ее фамилия Крэслоу.

Он улыбается ей.

— Мы не будем праздновать Четвертое июля в этом году, сердце мое, но шестого… — Его улыбка становится шире. — Шестого мы пируем.

- 3 -

Родди возвращается в подвал в десять часов вечера, после того как помог Эмили подняться наверх. Сейчас она в постели, где пролежит без сна и в боли большую часть ночи, умудрившись поспать час или два тонким и неудовлетворительным сном. Если вообще поспит. Он уверяет себя, что ее сомнения в сакральных трапезах вызваны не рациональным мышлением, а болью, но это все равно его беспокоит.

Он держит запасной кусок печени на тарелке, увидев по видеосвязи, что Даль продолжает отказываться от первого. Ему хотелось бы, чтобы у них было больше времени — и для того, чтобы нутриенты в ее теле проснулись, и потому, что нехорошо уступать требованиям пленника, но Эмили не может долго ждать. Скоро она начнет настаивать, чтобы он отвез ее к врачу за обезболивающими, а эти штуки — смерть в бутылочке.

Он ставит тарелку и велит Даль вытолкнуть пластиковый стаканчик из-под «Ка-Чавы». Даль делает это, не спрашивая зачем. Она действительно слишком похожа на женщину Чесли на его вкус. В ней есть какая-то настороженность, которая ему не нравится и которой он не будет доверять.

Из кармана халата он достает бутылку «Артезии» и наливает немного — совсем чуть-чуть — в стакан. Затем берет метлу и начинает толкать стакан к ней. Ему нужно быть осторожным, чтобы не опрокинуть его. Последнее, чего он хочет, — чтобы эта горькая маленькая комедия превратилась в фарс.

Она поднимает заслонку и тянет руку.

— Просто передайте мне его, профессор.

Самый верный признак того, что он сдает, — он почти делает это. Затем усмехается и говорит:

— Думаю, нет.

Когда стакан оказывается достаточно близко, она хватает его и выпивает залпом. Два глотка — вот и все.

— Ешь печень, и я дам тебе остальное. Откажешься — и не увидишь меня до завтрашнего вечера. — Пустая угроза, но Даль этого не знает.

— Вы обещаете, что дадите мне остальную воду?

— Положа руку на сердце. При условии, что тебя не вырвет. А если тебя вырвет в биотуалет после моего ухода, Эм увидит. Тогда у нас будут проблемы.

— Профессор, я уже в беде. Согласитесь?

Она беспокоит его все больше. Немного пугает тоже. Нелепо, но факт. Вместо ответа он использует метлу, чтобы втолкнуть печень.

Даль не колеблется. Она поднимает ее, вонзает зубы в сырую плоть и отрывает кусок. Жует.

Он с восхищением смотрит на крошечные капельки крови на ее нижней губе. Пятого июля он обваляет эти губы в не обеленной муке и поджарит на маленькой сковородке, возможно, с грибами и луком. Губы — отличный источник коллагена, и ее губы сотворят чудеса с его коленями и локтями, даже с его скрипучей челюстью. В конце концов, эта беспокойная девчонка будет стоить хлопот. Она пожертвует немного своей молодости.

Она откусывает еще раз, жует, глотает.

— Не ужасно, — говорит она. — Вкус более густой, чем у жареной печени. Плотный какой-то. Вам нравится смотреть, как я ем, придурок?

Родди не отвечает, но ответ — да.

— Я не выберусь из этого, верно? Нет смысла говорить, что я никогда никому не скажу, и все такое, правда?

Родди готов к этому. Он широко раскрывает глаза в притворном удивлении.

— Конечно, выберешься. Это правительственный исследовательский проект. Будут определенные тесты, и, конечно, тебе придется подписать форму о неразглашении, но как только ты это сделаешь…

Его прерывает ее смех, одновременно юмористический и истерический.

— Если я поверю в это, то у вас, наверное, есть мост на продажу. В Бруклине, слегка б/у. Просто дайте мне гребаную воду, когда я закончу.

Наконец ее голос дрожит, и глаза начинают блестеть от слез. Родди испытывает облегчение.

 

Отправить