- 1 -

— Только поглядите на это, — говорит Аврам Уэлч. На нем шорты-карго (у Холли есть несколько точно таких же пар), и он указывает на свои колени. На обоих виднеются зажившие S-образные шрамы. — Двойное протезирование суставов. 31 августа 2015 года. Трудно забыть этот день. В последний раз, когда я приходил в «Страйк Эм Аут», Кэри был там, это было в середине августа — я приходил просто посмотреть, колени уже были слишком плохи, чтобы даже думать о броске шара, — а когда я пришел в следующий раз, его уже не было. Это чем-то поможет?

— Безусловно, — говорит Холли, хотя понятия не имеет, поможет это или нет. — Когда вы в следующий раз вернулись в боулинг после операции?

— Это я тоже знаю. 17 ноября. Был первый раунд турнира «Старше шестидесяти пяти». Играть я все еще не мог, но пришел поболеть за «Старичков».

— У вас хорошая память.

Они сидят в гостиной квартиры Уэлча на третьем этаже кондоминиума «Санрайз Бэй». Повсюду корабли в бутылках — Уэлч сказал ей, что их сборка — его хобби, — но почетное место занимает фотография в рамке: улыбающаяся женщина лет сорока пяти. Она одета в красивое шелковое платье, а на каштановых волосах кружевная мантилья, словно она только что вернулась из церкви.

Уэлч указывает на фотографию.

— Мне полагается помнить. На следующий день у Мэри диагностировали рак легких. Умерла год спустя. И знаете что? Она никогда не курила.

Когда Холли слышит о некурящем, умершем от рака легких, ей всегда становится немного легче от мысли о собственной привычке. Она полагает, это делает ее дерьмовым человеком.

— Соболезную вашей утрате.

Уэлч — маленький человечек с большим брюшком и тощими ногами. Он вздыхает и говорит:

— Не так сильно, как я, мисс Гибни, и в этом вы можете не сомневаться. Она была любовью всей моей жизни. У нас были разногласия, как у всех супругов, но есть поговорка: «Да не зайдет солнце во гневе вашем». И у нас оно никогда не заходило.

— Алтея говорит, вам всем нравился Кэри. Я имею в виду «Золотых Старичков».

— Кэри нравился всем. Он был трибблом. Не думаю, что вы поймете, о чем я, но...

— Я понимаю. Я фанатка «Звездного пути».

— Точно, ладно, точно. Кэри — он не мог не нравиться. Немного не от мира сего, но дружелюбный и всегда веселый. Полагаю, дурь этому способствовала. Он был курильщиком, но не сигарет. Он «пыхал бутоном», как говорят ямайцы.

— Я думаю, некоторые другие члены вашей команды тоже могли «пыхать бутоном», — предполагает Холли.

Уэлч смеется.

— Еще как. Помню вечера, когда мы выходили на задний двор и пускали по кругу пару косяков, накуривались и смеялись. Словно вернулись в старшую школу. За исключением Родди, конечно. Старина Мелкий Шар не возражал, что мы это делаем, он не был ханжой, иногда даже выходил с нами, но траву не употреблял. Не верил в нее. Мы накуривались, возвращались внутрь, и знаете что?

— Нет, что?

— Мы играли лучше. Особенно Хьюи-Клип. Когда он был под кайфом, у него пропадал этот его бруклинский хук, и он загонял шар в «карман» чаще обычного. «Б-дущ!» — Он разводит руки, изображая страйк. — Но не Родди. Без волшебного дыма профессор оставался все тем же игроком со средним счетом сто сорок, каким и был всегда. Разве это не умора?

— Абсолютно.

Холли покидает «Санрайз Бэй», узнав только одну вещь: Аврам Уэлч — тоже триббл. Если окажется, что он и есть Хищник из Ред-Бэнк, всё, во что она верила, как интеллектуально, так и интуитивно, рухнет в тартарары.

Ее следующая остановка — Родни Харрис, отставной профессор, боулер со счетом сто сорок, также известный как Мелкий Шар и Мистер Мясо.

- 2 -

Барбара читает стихотворение Рэндалла Джаррелла «Смерть стрелка бортовой турели», восхищаясь пятью строками чистого ужаса, когда звонит ее телефон. Сейчас дозвониться могут только трое, и, поскольку мама с папой внизу, она даже не смотрит на экран. Просто говорит: «Привет, Джей, что скажешь?»

— Скажу, что остаюсь в Нью-Йорке на выходные. Но не в самом городе. Мой агент пригласила меня провести уикенд в Монтоке. Разве не круто?

— Ну, не знаю. Мне кажется, секс и бизнес несовместимы.

Он смеется. Она никогда не слышала, чтобы Джером смеялся так легко и часто, как во время их последних разговоров, и она рада его счастью.

— На этот счет можешь быть спокойна, детка. Маре под шестьдесят. Замужем. С детьми и внуками. Большинство из которых будут там же. Я тебе все это уже рассказывал, но ты витала в облаках. Ты хоть помнишь фамилию Мары?

Барбара признается, что нет, хотя уверена, что Джером говорил.

— Робертс. Да что с тобой такое?

На мгновение она замолкает, глядя в потолок, где по ночам светятся флуоресцентные звезды. Джером помогал ей клеить их, когда ей было девять.

— Если я скажу, пообещаешь не злиться? Я еще не говорила маме с папой, но, думаю, раз уж скажу тебе, придется сказать и им.

— Только если ты не беременна, сестренка. — По голосу слышно, что он шутит и не шутит одновременно.

Теперь очередь смеяться Барбаре.

— Не беременна, но можно сказать, что я в ожидании.

Она рассказывает ему всё, начиная с первой встречи с Эмили Харрис, потому что боялась подойти к Оливии Кингсбери самостоятельно. Рассказывает о встречах со старой поэтессой, о том, как Оливия отправила ее стихи в комитет премии Пенли, не сказав ей, и о том, что она все еще в списке претендентов.

Она заканчивает и ждет ревности. Или прохладных поздравлений. Но не получает ни того, ни другого, и ей становится стыдно, что она вообще думала скрывать это. А может, и к лучшему, что скрывала, потому что реакция Джерома — возбужденный поток вопросов и поздравлений — приводит ее в восторг.

— Так вот оно что! Вот где ты пропадала! О боже, Ба! Хотел бы я быть рядом, чтобы обнять тебя до хруста костей!

— Это было бы «мондо» (противно), — говорит она и вытирает глаза. Облегчение настолько велико, что ей кажется, она может взлететь к своим наклейкам-звездам, и она думает о том, какой хороший у нее брат, какой щедрый. Она забыла об этом или ее голова была так забита собственными проблемами, что она перестала это замечать?

— А что насчет эссе? Ты всех порвала?

— Порвала, — говорит Барбара. И думает: «Еще бы. Они прочтут его и выкинут в то, что папа называет круглым архивом — в корзину».

— Отлично, отлично!

— Расскажи мне еще раз про женщину, у которой пропал сын. Теперь я могу слушать. Знаешь, в оба уха. Раньше не могла.

Он рассказывает ей не только о Вере Стейнман, но и пересказывает все дело. Заканчивает тем, что Холли, возможно, чисто случайно раскрыла серийного убийцу, орудующего в районе Ред-Бэнк-авеню у парка Дирфилд. Или в колледже. Или и там, и там.

— И я тут кое-что понял, — говорит он. — Это чертовски меня мучило, но наконец сложилось. Знаешь, как те картинки с чернильными пятнами: пялишься на них, пялишься, и вдруг видишь лицо Иисуса или Дэйва Шаппелла.

— Что именно?

Он рассказывает. Они говорят еще немного, и затем Барбара сообщает, что хочет рассказать маме с папой о премии Пенли.

— Перед тем как ты это сделаешь, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, — говорит он. — Спустись в папин старый кабинет, где я работал над книгой, и найди оранжевую флешку. Она лежит рядом с клавиатурой. Сделаешь?

— Конечно.

— Вставь ее и пришли мне папку с пометкой PIX. Мара думает, издатели захотят фото в середине книги, и, возможно, они понадобятся для рекламы.

— Для твоего тура.

— Ага, только если ковид не исчезнет, это будет виртуальный тур по Зуму и Скайпу.

— Рада помочь, Джей.

— Одно из фото — кинотеатр «Байограф» с афишей «Манхэттенской мелодрамы». У «Байографа» застрелили Джона Диллинджера. Мара считает, это будет отличная обложка. И Барбара...

— Что?

— Я так рад за тебя, сестренка. Я тебя люблю.

Барбара отвечает, что чувствует то же самое, и завершает звонок. Потом она плачет. Она не помнит, когда в последний раз была так счастлива. Оливия говорила ей, что счастливые поэты обычно плохие поэты, но прямо сейчас Барбаре наплевать.

 

Отправить