- 1 -

Мари и Барбара пьют кофе. Оливия, у которой последние несколько лет случаются приступы аритмии, пьет бескофеиновый холодный чай «Ред Зингер». Когда все рассаживаются в гостиной, Оливия рассказывает Барбаре о том, что ждет её в связи с премией Пенли. Она говорит с непривычной заминкой. Барбару это тревожит, но речь у Оливии не смазанная, а слова по-прежнему остры и бьют точно в цель.

— Они тянут резину, будто это какое-то телешоу вроде «Танцев со звездами», а не поэтическая премия, до которой мало кому есть дело. Где-то в середине июня шорт-лист сократят до десяти имен. В середине июля объявят пятерых финалистов. А победителя назовут — разумеется, с облегчением и под соответствующие фанфары — еще примерно через месяц.

— Только в августе?

— Как я и сказала, они тянут резину. По крайней мере, от тебя не потребуют присылать новые стихи, что в твоем случае хорошо. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, кажется, твои закрома почти пусты. Последние два стихотворения, которые ты мне показала, казались… уж прости за прямоту… слегка вымученными.

— Возможно, так и есть. — Барбара знает, что так оно и было. Она чувствовала, как сама толкает строчки вперед, вместо того чтобы они тянули её за собой.

— Тебе разрешено прислать еще несколько — расплывчатая формулировка, которую организаторам следовало бы избегать, — но я советую этого не делать. Ты уже отправила лучшее. Согласна?

— Да.

— Тебе пора в постель, Оливия, — говорит Мари. — Ты устала. Я вижу это по твоему лицу и слышу по голосу.

Барбаре Оливия всегда кажется уставшей — если не считать этих неистовых глаз, — но она полагает, что Мари виднее, да и знает она больше. Еще бы: у нее лицензия медсестры, и она с Оливией уже почти восемь лет.

Оливия поднимает руку, не глядя на сиделку. Ладонь почти лишена линий. «Как у младенца», — думает Барбара.

— Если ты попадешь в пятерку финалистов, от тебя потребуют написать заявление о поэтических намерениях. Эссе. Ты ведь видела это на сайте?

Барбара видела, но лишь пробежала глазами, так как не рассчитывала зайти так далеко. Однако упоминание сайта премии Пенли наводит её на мысль, которая должна была прийти в голову раньше.

— А список пятнадцати финалистов есть на сайте?

— Не знаю, но полагаю, что да. Мари?

Мари уже достала телефон; должно быть, сайт премии Пенли у неё в закладках, потому что на поиск ответа уходят считанные секунды.

— Да. Они здесь.

— Черт, — выдыхает Барбара.

— Ты все еще хочешь держать это в секрете? — спрашивает Мари. — Потому что добраться до этого этапа — это уже, черт возьми, достижение, Барб.

— Ну, я собиралась. По крайней мере, пока Джером не подпишет контракт. Похоже, шила в мешке не утаишь, а?

Оливия фыркает.

— Будь серьезнее. Премия Пенли — это вряд ли материал для «Нью-Йорк Таймс» или срочная новость на CNN. Полагаю, единственные люди, которые проверяют этот сайт, — это сами финалисты. Плюс друзья и семья. Возможно, пара любимых учителей. Большому миру плевать. Если представить литературу как город, то те, кто пишет и читает стихи, — это бедные родственники, живущие в лачугах за железной дорогой. Думаю, твой секрет в безопасности. Могу я вернуться к эссе, о котором говорила?

Она тянется, чтобы поставить стакан с холодным чаем на столик. Она не доносит его до края, и стакан почти падает, но Мари, которая следила за ней, успевает его подхватить.

— Конечно, продолжай, — говорит Барбара.

— А потом тебе лучше прилечь. — Мари решительно кивает.

— Заявление о поэтических намерениях, не более пятисот слов. Возможно, ты вылетишь из конкурса к моменту объявления финалистов, и тогда не будет нужды писать о том, почему ты делаешь то, что делаешь, но подумать об этом заранее не повредит. Ты займешься этим?

— Да.

Хотя Барбара понятия не имеет, что напишет, если до этого дойдет. Они вдвоем столько говорили о поэзии, и Барбара впитывала всё как губка, счастливая слышать, что «да», то, что она делает, — важно, что «да», это серьезное дело. Слышать это «да». Но что самое главное нужно вложить в эссе на две-три страницы, когда важным кажется абсолютно всё? Жизненно важным?

— Ты ведь поможешь мне с этим?

— Вовсе нет, — говорит Оливия с удивлением в голосе. — Всё, что ты скажешь о своей работе, должно идти от твоего сердца и разума. Поняла?

— Ну…

— Никаких «ну». Сердце. Разум. Тема закрыта. А теперь скажи — ты все еще читаешь прозу? «К белому морю», наверное?

— Оливия, хватит, — вмешивается Мари. — Пожалуйста.

Снова поднимается рука.

— Я прочла её. Сейчас я на «Кровавом меридиане» Кормака Маккарти.

— О боже, мрачная вещь. Поток ужаса. Но полная провидения.

— И еще я читаю «Каталепсию». Это профессора Кастро, того, который здесь преподавал.

Оливия посмеивается.

— Профессором он не был, но учителем был хорошим. Гей, я тебе говорила?

— Кажется, да.

Оливия шарит рукой в поисках стакана. Мари вкладывает его ей в руку с выражением мученического терпения на лице. Видимо, она оставила попытки усадить Оливию в кресло-подъемник и отправить наверх в спальню. Дама вовлечена в разговор, её речь снова быстрая и ясная.

— Гей, каких поискать. Десять лет назад нравы были куда менее толерантными, но большинство преподавателей — включая по меньшей мере двоих, кто теперь совершил каминг-аут, — принимали его таким, каким он был: в его белых туфлях, кричащих желтых рубашках и берете. Мы наслаждались его острым, в духе Оскара Уайльда, остроумием, которое служило броней для его врожденной доброты. Хорхе был очень добрым человеком. Но был как минимум один член факультета, который его совершенно не выносил. Возможно, даже питал отвращение. Думаю, если бы заведующей кафедрой была она, а не Розалин Буркхарт, она нашла бы способ вышвырнуть его вон.

— Эмили Харрис?

Оливия дарит Барбаре кислую, обращенную внутрь себя улыбку, совсем не похожую на её обычную.

— Она самая. Не думаю, что она жалует людей не с белым цветом кожи — это одна из причин, почему я постаралась украсть тебя у неё, хотя я и древнее Бога, — и я точно знаю, что она не любит тех, кто, по выражению самой Эмили, «с голубым отливом». Помоги мне встать, Мари. Кажется, я сейчас снова пукну, когда поднимусь. Слава богу, в моем возрасте газы почти не пахнут.

Мари помогает ей подняться. У Оливии есть трости, но после того как она так долго сидела, Барбара не уверена, что та смогла бы сделать и шаг без помощи Мари.

— Подумай об этом эссе, Барбара. Надеюсь, ты окажешься в числе той счастливой пятерки, которую попросят его написать.

— Я надену свою шапку для раздумий. — Так иногда говорит её подруга Холли.

На полпути к лестнице Оливия останавливается и оборачивается. Её глаза больше не мечут молнии. Она вернулась в прошлое — вещь, которая случается с ней всё чаще этой весной.

— Я помню собрание кафедры, когда обсуждалось будущее поэтического семинара, и Хорхе высказался — очень красноречиво — за его сохранение. Помню, как будто это было вчера. Как Эмили улыбалась и кивала, пока он говорил, словно соглашаясь: «Верно подмечено, верно», — но её глаза не улыбались. Она намеревалась настоять на своем. Она очень целеустремленная. Мари, ты помнишь её рождественскую вечеринку в прошлом году?

Мари закатывает глаза.

— Кто бы мог забыть?

— А что с ней? — спрашивает Барбара.

— Оливия… — начинает Мари.

— Ой, цыц, женщина, это займет всего минуту, а история отличная. Харрисы устраивают вечеринку за несколько дней до Рождества каждый год, Барбара. Это тра-ди-ци-я, знаешь ли. Они устраивают её с тех пор, как Бог пешком под стол ходил. В прошлом году, когда ковид свирепствовал, колледж закрылся, и казалось, что великая традиция прервется. Но разве Эмили Харрис могла это допустить?

— Думаю, нет, — говорит Барбара.

— И правильно думаешь. Они устроили вечеринку в Zoom. На которой мы с Мари решили не присутствовать. Но Zoom нашей Эмили показалось мало. Она наняла кучу молодых людей, чтобы те нарядились в уродские костюмы Санты и развезли корзинки с угощениями гостям, которые были в городе. Нам тоже досталась корзинка, хотя мы и не подключились к Zoom. Правда ведь, Мари? Пиво и печенье, что-то в этом роде?

— Именно так, доставила симпатичная блондинка. А теперь, ради всего святого…

— Да, босс, да.

Опираясь на Мари, старая поэтесса медленно бредет к лестнице, где усаживается — с очередным громким звуком — в кресло-подъемник.

— На том собрании по поводу поэтического семинара, когда показалось… всего на минуту или две… что Хорхе может переубедить голосующих, Эм ни на секунду не переставала улыбаться, но её глаза… — Оливия смеется при этом воспоминании, пока кресло начинает ползти вверх. — В её глазах читалось желание его убить.

 

Отправить