- 1 -

Когда в четверть четвертого Холли заезжает на парковку «Джет-марта», крошечную, размером с носовой платок, она видит, что дежурит именно тот человек, который ей нужен. Отлично. Она задерживается ровно настолько, чтобы найти кое-что в своем айпаде, а затем выходит из машины. Слева от двери, под навесом, висит доска объявлений. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К СОСЕДЯМ "ДЖЕТ-МАРТА"!» — гласит надпись. Доска увешана объявлениями о сдаче квартир, продаже машин, стиральных машин и игровых приставок, о пропавшей собаке («МЫ ЛЮБИМ НАШЕГО РЕКСИ!») и двух потерявшихся кошках. Есть там и одна пропавшая девушка: Бонни Рэй Даль. Холли знает, кто повесил это объявление, и слышит в голове голос Киши Стоун: «любовь потеряна, но любви осталось еще много».

Она заходит внутрь. В магазине сейчас пусто, если не считать ее и продавца по имени Эмилио Эррера. На вид он ровесник Пита, может, чуть моложе. Он вполне готов поговорить. У него круглое лицо и очаровательная, совершенно херувимская улыбка. Да, Бонни была постоянной клиенткой. Она ему нравилась, и ему очень жаль, что она пропала. Будем надеяться, она скоро свяжется с мамой и друзьями.

— Она заходила почти каждый вечер около восьми, — говорит Эррера. — Иногда чуть раньше, иногда чуть позже. У нее всегда была наготове улыбка и доброе слово, даже если просто «как дела», или «что думаешь насчет "Кавальерс"», или «как поживает ваша жена». Знаете, как мало людей находят время для такого?

— Наверное, немногие, — соглашается Холли. Сама она не склонна болтать с незнакомцами; в основном довольствуется «пожалуйста», «спасибо» и «хорошего дня». «Холли держится особняком», говаривала Шарлотта с легкой гримасой, призванной показать: ничего не поделаешь, такая уж она уродилась.

— Верно, немногие, — кивает Эррера. — Но не она. Всегда дружелюбная, всегда приветливая. Брала диетическую газировку, иногда что-нибудь из сладостей на той стойке. Она была неравнодушна к «Хо-Хо» и «Ринг-Динг», но чаще проходила мимо. Молодые женщины следят за фигурой, как вы, наверное, знаете.

— Было ли что-нибудь необычное в ту ночь, мистер Эррера? Хоть что-нибудь? Может, кто-то снаружи наблюдал за ней? Стоял там, где его не захватывала камера?

— Я ничего такого не видел, — отвечает Эррера, оказав Холли любезность и немного подумав. — И полагаю, я бы заметил. Такие магазинчики, как этот, особенно на тихих улицах вроде Рэд-Бэнк-авеню, — лакомая цель для грабителей. Хотя это место никогда не грабили, милостью Божьей. — Он крестится. — Но я держу ухо востро. Кто пришел, кто ушел, кто околачивается без дела. В тот последний вечер, когда эта девушка, которую вы ищете, была здесь, я никого подозрительного не видел. По крайней мере, не припоминаю. Она взяла газировку, сунула в рюкзак, надела шлем и укатила.

Холли открывает айпад и показывает ему то, что скачала перед входом. Это фотография «Тойоты Сиенна» 2020 года.

— Вы помните такой фургон? В ту ночь или в любую другую? У него должна была быть синяя полоса внизу, вдоль борта.

Эррера внимательно изучает снимок, затем возвращает планшет.

— Видел кучу таких фургонов, но этот ни о чем мне не говорит. Знаете, насчет той ночи. С которой, как вы понимаете, прошел уже почти месяц, верно?

— Да, понимаю. Позвольте показать вам еще кое-что. Возможно, это освежит вашу память.

Она включает запись с камеры наблюдения от первого июля и ставит на паузу, когда на заднем плане появляется фургон. Он изучает кадр и говорит:

— Ого. Мне бы лучше протереть объектив этой камеры.

«Спохватился, когда лошадь уже увели», — не произносит вслух Холли.

— Вы уверены, что не помните такой фургон, может быть, в другие ночи?

— Простите, мэм. Нет. Фургоны — дело обычное.

Этого Холли и ожидала. Еще одна галочка поставлена, еще один тупик.

— Спасибо, мистер Эррера.

— Жаль, что не смог помочь больше.

— А что насчет этого мальчика? Вы его узнаете? — Она показывает фотографию Питера Стейнмана. Это групповой снимок его школьного музыкального кружка, который она нашла в интернете (в наши дни всё есть в интернете). Холли увеличила изображение так, чтобы Питер, стоящий в заднем ряду с парой тарелок, был виден относительно четко. Во всяком случае, лучше, чем на записи с камеры «Джет-марта». — Он был скейтбордистом.

Эррера вглядывается, затем поднимает глаза, когда входит женщина средних лет. Он приветствует ее по имени, и она отвечает тем же. Затем он возвращает айпад Холли.

— Лицо знакомое, но это всё, что я могу сказать. Эти пацаны-скейтеры заходят постоянно. Покупают конфеты или чипсы, а потом катят на своих досках с холма к «Уипу». Знаете «Дэйри Уип»?

— Да, — говорит Холли. — Он тоже пропал. Еще в ноябре 2018 года.

— Эй, вы же не думаете, что у нас в районе завелся какой-то хищник? Типа Джона Уэйна Гейси?

— Вероятно, нет. Этот молодой человек и Бонни Даль, скорее всего, даже не связаны. — Хотя ей становится всё труднее в это верить. — Полагаю, вы не можете припомнить других постоянных клиентов, которые просто вдруг перестали появляться?

Покупательница — по имени Кора — теперь ждет, чтобы заплатить за упаковку пива «Айрон Сити» и буханку хлеба «Вондер Бред».

— Не-а, — говорит Эррера, но смотрит уже не на Холли, которая ничего не покупает. Кора — вот кто клиент.

Холли понимает намеки, но, прежде чем отойти от прилавка, протягивает Эмилио Эррере одну из своих визиток.

— Там мой номер. Если вспомните что-нибудь, что может помочь мне найти Бонни, позвоните мне?

— Конечно, — говорит Эррера и убирает карточку в карман. — Привет, Кора. Извини, что заставил ждать. Ну что, как там этот ковид, а?

Перед уходом Холли покупает банку «Фанты». На самом деле газировка ей не нужна, но так кажется вежливее.

- 2 -

Вернувшись в квартиру, Холли первым делом проверяет Твиттер. Есть один новый ответ от Франклина Крэслоу («Христианин, Гордый член НРА, Юг Восстанет Вновь»). Ответ краток: «Эллен убила своего ребенка и будет гореть в аду. Оставьте нас в покое».

«Нас», предполагает Холли, означает клан Крэслоу из округа Бибб.

Она звонит Пенни Даль. Это не тот звонок, который ей хочется делать, но пришло время сказать Пенни то, во что она теперь верит сама: Бонни могли похитить. Возможно, кто-то на фургоне, кто поджидал ее у бывшей автомастерской Билла. Возможно, кто-то, кого она знала. Холли делает ударение на слове «возможно».

Она ожидает рыданий, но их нет, по крайней мере пока. В конце концов, именно этого Пенни Даль и боялась. Она спрашивает Холли, есть ли шанс, что Бонни еще жива.

— Шанс есть всегда, — говорит Холли.

— Какой-то выродок ее забрал. — Грубость удивляет Холли, но лишь на мгновение. Гнев вместо слез. Пенни напоминает Холли медведицу, потерявшую медвежонка. — Найдите его. Кто бы ни забрал мою дочь, найдите этого ублюдка. Неважно, сколько это будет стоить. Я достану деньги. Вы меня слышите?

Холли подозревает, что слезы придут позже, когда то, что сказала Холли, дойдет до сознания Пенни. Одно дело — держать самый страшный материнский страх запертым внутри, и совсем другое — услышать его вслух.

— Я сделаю всё, что в моих силах. — Это ее стандартная фраза.

— Найдите его, — повторяет Пенни и вешает трубку, не попрощавшись.

Холли подходит к окну и закуривает. Она пытается придумать, каким должен быть ее следующий шаг, и приходит к выводу (неохотно), что прямо сейчас шагать ей некуда. Она знает о трех пропавших людях и чувствует, что их исчезновения связаны, но, несмотря на определенные сходства, у нее нет доказательств. Она в тупике. Ей нужно, чтобы вселенная бросила ей веревку.

- 3 -

Вечером из Нью-Йорка звонит Джером. Он взволнован и счастлив, да и почему бы нет? Обед прошел хорошо, чек вручен как положено. Его агент положит деньги на счет (за вычетом своих пятнадцати процентов), но он на самом деле держал чек в руках, рассказывает он ей, и провел пальцами по тисненым цифрам.

— Я богат, Холлиберри. Я чертовски богат!

«Ты не один такой», думает Холли.

— Ты еще и пьян?

— Нет! — Он звучит обиженно. — Я выпил две кружки пива!

— Ну, это хорошо. Но по такому случаю, полагаю, ты имеешь полное право напиться. — Она делает паузу. — При условии, что ты не раскиснешь и тебя не стошнит на Пятой авеню.

— «Бларни Стоун» находится на Восьмой, Холс. Рядом с «Мэдисон-сквер-гарден».

Холли, которая никогда не была в Нью-Йорке и не горит желанием туда ехать, говорит, что это интересно.

Затем, неосознанно подражая своей младшей сестре, Джером говорит ей, что на самом деле крышу ему сносит не от денег.

— Они собираются ее опубликовать! Все началось как курсовая в колледже, превратилось в книгу, а теперь ее напечатают!

— Это чудесно, Джером. Я так рада за тебя. — Она хотела бы, чтобы ее друг — который однажды спас жизнь ей и Биллу в снежную бурю — всегда был так счастлив, но знает, что в жизни так не бывает. И, может, оно и к лучшему. Если бы счастье длилось вечно, оно бы ничего не значило.

— Как продвигается дело? Есть подвижки?

Холли вводит его в курс всех событий. Большая часть касается Эллен Крэслоу, но она не забывает упомянуть и о том, что Том Хиггинс выбыл из игры. Когда она заканчивает, Джером говорит:

— Я бы дал сотню баксов, чтобы узнать, кто была та старушка. Та, что вычистила трейлер Эллен Крэслоу. А ты?

— Да. — Холли думает (с улыбкой), что Джером мог бы позволить себе дать и тысячу, учитывая его недавний куш. Если уж на то пошло, она тоже могла бы. Она «dives puella» — богатая девчонка, прямо как в песне «Hall & Oates», которую она когда-то любила. — Для меня самое интересное — это то, что в том трейлерном парке живут сплошь чернокожие. Неудивительно, ведь это на западной окраине Лоутауна, но та старушка была белой.

— Что будешь делать дальше?

— Не знаю, — говорит Холли. — А ты как, Джером?

— Я задержусь в Нью-Йорке еще ненадолго. Как минимум до четверга. Мой редактор — обожаю произносить это слово — хочет обсудить кое-какие вещи, пару правок в рукописи, плюс он хочет устроить мозговой штурм насчет обложки. Говорит, глава отдела рекламы хочет поговорить о возможном туре. Тур! Ты веришь в это?

— Верю, — говорит Холли. — Я так за тебя рада.

— Можно тебе кое-что сказать? Насчет Барб?

— Конечно.

— Я почти уверен, что она тоже пишет. И думаю, у нее что-то получается. Разве не безумие, если мы оба окажемся писателями?

— Не безумнее, чем сестры Бронте, — говорит Холли. — Их было трое. Шарлотта, Эмили и Энн. Все писательницы. Я любила «Джейн Эйр».

Это правда, но в свои несчастливые подростковые годы Холли особенно любила «Грозовой перевал».

— Нет идей, что именно может писать Барбара?

— Я бы сказал, стихи. Почти наверняка. Она только их и читает со второго курса. Слушай, Холли, я хочу прогуляться. Кажется, я могу влюбиться в этот город. Как минимум за то, что они всё понимают — здесь реально есть мобильные пункты вакцинации.

— Ну, смотри, чтобы тебя не ограбили. Держи кошелек в переднем кармане, а не в заднем. И позвони маме с папой.

— Уже позвонил.

— А Барбара? Ты с ней говорил?

— Поговорю. Если она не слишком занята своим секретным проектом, чтобы ответить на звонок. Я люблю тебя, Холли.

Он говорит это не в первый раз, но ей всегда хочется плакать от этих слов.

— Я тоже тебя люблю, Джером. Наслаждайся остатком своего великого дня.

Она завершает вызов. Закуривает сигарету и подходит к окну.

Она надевает свою шапочку для размышлений.

Толку-то от нее.

- 4 -

В четверть девятого Родди Харрис возвращается домой после своего обычного визита в боулинг «Страйк’Эм Аут». Они с Эмили тщательно следят за собой (часто такими способами, которые тупоголовое общество ни за что бы не одобрило), но его некогда крепкие бедра стали довольно хрупкими по мере того, как он все глубже уходил в восьмой десяток лет, и прошло уже почти четыре года с тех пор, как он в последний раз катил шар по дорожке из твердых пород дерева. Однако он все еще ходит туда по понедельникам, потому что любит болеть за свою команду. «Золотые Старички» играют в Лиге «Кому за 65». Большинство мужчин, с которыми он играл, когда только присоединился к «Старичкам», уже ушли в мир иной, но кое-кто остался, включая Хью Клиппарда, бывшего сотрудника кафедры социологии. Самому Хью сейчас, должно быть, уже под восемьдесят, он сколотил целое состояние на фондовом рынке, и у него все еще чертовски крученый бросок. Жаль только, что мяч вечно уходит в сторону «Бруклина».

Эмили выходит из своего кабинетика, как только слышит, что входная дверь закрылась. Он целует ее в щеку и спрашивает, как прошел ее вечер.

— Не чудесно. У нас может быть небольшая проблема, дорогой. Ты знаешь, я отслеживаю твиты и посты определенных людей.

— Веры Стейнман, — говорит он. — И той женщины, Даль, конечно.

— Я также время от времени проверяю Крэслоу. Там мало что есть, и они никогда не говорят об Эллен. Никто не спрашивает про Эллен. До вчерашнего дня.

— Эллен Крэслоу, — произносит Родди, качая головой. — Эта сука. Эта... — На мгновение нужное слово ускользает от него. Затем возвращается. — Эта «непримиримая» сука.

— Она определенно такой была. И вот, кто-то под ником «ФанатЛоренБэколл» стал расспрашивать о ней в Твиттере.

— Спустя почти три года? Почему сейчас?

— Потому что я уверена: «ФанатЛоренБэколл» управляет частным детективным агентством. Ее настоящее имя Холли Гибни, фирма называется «Найдем и сохраним», и Пенелопа Даль наняла ее.

Теперь он слушает очень внимательно, нависая над ее поднятым лицом. Он выше Эмили на восемнадцать сантиметров, но в интеллекте она ему ровня, а может, в чем-то и превосходит. Она... снова слово ускользает от него, но он ловит его, как делает это всегда. Почти всегда.

Эмили — «хитрая».

— Как ты узнала?

— Миссис Даль очень болтлива в социальных сетях.

— Болтливая Пенни, — говорит он. — Эта девчонка, эта Бонни, была ошибкой. Хуже, чем тот чертов мексиканец, хотя тут мы можем себя оправдать, потому что...

— Потому что он был первым. Я знаю. Пойдем на кухню. С ужина осталось полбутылки красного.

— От вина перед сном у меня изжога. Ты же знаешь. — Но он идет за ней.

— Всего глоток.

Она достает бутылку из холодильника и наливает — глоток ему, чуть больше себе. Они садятся друг напротив друга.

— Бонни, вероятно, была ошибкой, — признает она. — Но из-за жары у меня снова разыгрался ишиас... и головные боли...

— Я знаю, — говорит Родди. Он берет ее руку через стол и нежно сжимает. — Моя бедная дорогая со своими мигренями.

— И ты. Я видела, как ты иногда мучаешься, подбирая слова. И твои бедные руки, как они тряслись... нам пришлось.

— Сейчас я в порядке. Дрожь прошла. И любая... любая умственная мутность, с которой я, возможно, сталкивался... она тоже прошла.

Это правда лишь наполовину. Дрожь прошла, это верно (ну, иногда бывает едва заметный тремор, когда он очень устал), но вот те слова, что иногда танцуют за пределами досягаемости...

«У всех бывают такие провалы», говорит он себе, когда это случается. «Ты сам это исследовал. Это временно сбоящая цепь, транзиторная афазия, ничем не отличающаяся от мышечной судороги, которая болит как дьявол, а потом отпускает. Идея, что это может быть начинающаяся болезнь Альцгеймера, просто смехотворна».

— В любом случае, дело сделано. Если будут последствия, мы с ними разберемся. Хорошая новость в том, что я не верю, что нам придется. У этой женщины, Гибни, были заметные успехи — да, я навела справки, — но когда они случались, у нее был партнер, бывший полицейский, и он умер много лет назад. С тех пор она в основном ищет потерянных собак, гоняется за беглыми должниками и работает за процент с некоторыми страховыми компаниями. Мелкими, ни с кем из крупных.

Родди делает глоток вина.

— Видимо, ей хватило ума найти Эллен Крэслоу.

Эмили вздыхает.

— Это так. Но два исчезновения с разницей почти в три года не образуют закономерности. И все же, ты знаешь, что ты всегда говоришь: мудрый человек готовится к дождю, пока светит солнце.

«Всегда ли он так говорит?» Ему кажется, что да, или говорил раньше. Вместе с «одна обезьяна — еще не цирк», это любил повторять его отец, у отца был тот сказочный небесно-голубой «Паккард».

— Родди! — Резкость ее тона возвращает его в реальность. — Ты витаешь в облаках!

— Разве?

— Дай сюда. — Она забирает стаканчик из-под желе с остатками вина у него из-под носа и выливает содержимое в раковину. Из морозилки она достает креманку с мутной серой субстанцией. Сверху она распыляет взбитые сливки из баллончика и ставит перед ним вместе с десертной ложкой на длинной ручке.

— Ешь.

— Разве ты не хочешь поделиться? — спрашивает он... но у него уже текут слюнки.

— Нет. Ешь все сам. Тебе это нужно.

Она садится напротив, пока он начинает жадно зачерпывать ложкой смесь мозгов и ванильного мороженого и отправлять в рот. Эмили наблюдает. Это вернет его. Это должно его вернуть. Она любит его. И он ей нужен.

— Слушай меня внимательно, любовь моя. Эта женщина рыщет в поисках Бонни, ничего не найдет, возьмет свой гонорар и пойдет своей дорогой. Если же она станет проблемой — один шанс из ста, если не из тысячи, — она не замужем и, судя по тому, что я прочитала, у нее нет партнера. Ее мать умерла в начале этого месяца. Ее единственный живой родственник, дядя, находится в доме престарелых с болезнью Альцгеймера. У нее есть деловой партнер, но он, по-видимому, «hors de combat», выбыл из строя из-за ковида.

Родди ест немного быстрее, вытирая струйку, бегущую по морщинке в уголке рта. Ему кажется, он уже чувствует большую ясность в том, что видит, и в том, что она говорит.

— Ты нашла все это на той платформе Твиттер?

Эмили улыбается.

— Там и в паре других мест. У меня есть свои маленькие хитрости. Это как в том сериале, что мы смотрим. «Манифест». Где персонажи все время твердят: «все взаимосвязано». Глупый сериал, но это не глупость. Моя мысль проста, дорогой. Это женщина, у которой никого нет. Это женщина, которая должна чувствовать себя вполне естественно подавленной и убитой горем после потери матери. Если такая женщина совершит самоубийство, прыгнув в озеро и оставив предсмертную записку на своем компьютере, у кого возникнут вопросы?

— У ее делового партнера могут.

— Или он может все понять. Я не говорю, что до этого дойдет, только...

— Что мы должны готовиться к дождю, пока светит солнце.

— Именно. — Креманка почти пуста, и наверняка ему уже достаточно. — Дай сюда.

Она забирает десерт и доедает его сама.

- 5 -

Барбара Робинсон лежит в своей спальне, читая в пижаме при свете прикроватной лампы, когда звонит телефон. Книга называется «Каталепсия», автор — Хорхе Кастро. Она не так хороша, как «Забытый город», и название кажется нарочито отталкивающим, но все же неплохо. К тому же рабочее название ее собственной книги — «Лица меняются» — тоже не совсем «Любимые стихи у камина для детей и взрослых».

Это Джером, звонит из Нью-Йорка. У нее сейчас четверть двенадцатого, так что в восточном часовом поясе уже наверняка наступило завтра.

— Привет, братишка. Ты чего не спишь так поздно? И, судя по тишине, не тусуешься, разве что с компанией немых.

— Нет, я у себя в номере. Слишком взволнован, чтобы спать. Разбудил?

— Нет, — говорит Барбара, садясь в кровати и подкладывая под спину лишнюю подушку. — Читаю перед сном.

— Сильвия Плат или Энн Секстон? — дразнит он.

— Роман. Парень, который его написал, вообще-то какое-то время преподавал у нас на хребте. — «На хребте» означает колледж Белл. — Что у тебя стряслось?

И он рассказывает ей все то, что уже рассказал родителям и Холли, выплескивая это радостным потоком. Она в восторге от его новостей и говорит ему об этом. Она изумляется ста тысячам долларов и визжит от радости, когда он сообщает о возможном туре.

— Возьми меня с собой! Я буду твоей девочкой на побегушках!

— Я могу поймать тебя на слове. А у тебя что происходит, Барбарелла?

Она почти рассказывает ему все, но сдерживается. Пусть этот день принадлежит Джерому.

— Барб? Ты там?

— Да все по-старому, ничего нового.

— Не верю. Ты что-то затеваешь. В чем большой секрет? Колись.

— Скоро, — обещает она. — Правда. Расскажи, как там Холли. Я на днях ее вроде как отшила. Чувствую себя виноватой.

Но не слишком виноватой. Ей нужно написать эссе, оно важное, а она мало продвинулась. Мало? Она даже не начала.

Он пересказывает все события, заканчивая историей Эллен Крэслоу. Барбара говорит «да», и «ого», и «угу» во всех нужных местах, но слушает вполуха. Ее мысли снова уплыли к тому проклятому эссе, которое нужно отправить по почте к концу месяца. И она хочет спать. Она не связывает исчезновения, о которых говорит Джей, с тем, о котором ей рассказывала Оливия Кингсбери, хотя роман Хорхе Кастро лежит обложкой вниз на ее одеяле.

Он слышит, как она зевает, и говорит:

— Ладно, отпускаю тебя. Но вообще-то приятно говорить с тобой, когда ты на самом деле слушаешь.

— Я всегда тебя слушаю, мой дорогой брат.

— Врушка, — смеется он и вешает трубку.

Барбара откладывает Хорхе Кастро в сторону, не подозревая, что он является членом маленького и крайне невезучего клуба, и гасит свет.

- 6 -

Этой ночью Холли снится ее старая спальня.

По обоям она понимает, что это дом на Бонд-стрит в Цинциннати, но это также и тот музейный экспонат, который она себе воображала. Повсюду висят маленькие таблички, обозначающие предметы, ставшие артефактами. «ИГРОК» рядом с музыкальным центром, «ЗВЕЗДНАЯ КРАСОТА» возле корзины для мусора, «КРОВАТЬ ГРУСТНОЙ ДЕВУШКИ» на кровати.

Поскольку человеческий разум специализируется на построении связей, она просыпается с мыслями об отце. Она не часто о нем думает. С чего бы? Он умер давным-давно и был не более чем тенью, даже когда бывал дома. Что случалось редко. Говард Гибни работал продавцом в «Рэй Гартон Фарм Машинери, Инк.» и проводил дни в разъездах по Среднему Западу, продавая комбайны, жатки и тракторы «Рэй Гартон ТруМэйд», все ярко-красного цвета — словно для того, чтобы никто не перепутал технику Гартона с оборудованием «Джон Дир». Когда он бывал дома, Шарлотта следила, чтобы он ни на секунду не забывал, кто, по ее выражению, поддерживал огонь в домашнем очаге. В глубинке он, может, и был «динамо-машиной продаж», но дома превращался в эталонного мистера Тряпку.

Холли встает и идет к комоду. Документы ее рабочей жизни — той жизни, которую она создала для себя сама, — находятся либо в агентстве «Найдем и сохраним» на Фредерик-стрит, либо в ее маленьком домашнем кабинете, но некоторые другие записи (некоторые артефакты) она хранит в нижнем ящике этого комода. Их немного, и большинство навевают воспоминания, в которых ностальгия смешана с сожалением.

Там лежит почетная грамота за второе место в конкурсе ораторского искусства, в котором участвовало несколько городских начальных школ. (Это было в то время, когда она была достаточно юна и еще достаточно уверена в себе, чтобы выступать перед большими группами людей). Она читала стихотворение Роберта Фроста «Починка стены», и Шарлотта, скупо похвалив ее, заметила, что Холли могла бы занять первое место, если бы не запнулась на нескольких словах в середине.

Есть фотография, где она шестилетняя собирает сладости на Хэллоуин вместе с отцом: она в костюме привидения, который смастерил отец. Холли смутно припоминает, что у матери, которая обычно водила ее (часто буквально таща от дома к дому), в тот год был грипп. На снимке Говард Гибни улыбается. Она думает, что тоже улыбалась, хотя под простыней на голове этого не разглядеть.

— Но я улыбалась, — бормочет Холли. — Потому что он не тащил меня силком, лишь бы поскорее вернуться домой и смотреть телевизор.

К тому же он не напоминал ей говорить «спасибо» у каждого дома, а просто полагал, что она и так это сделает. Как она всегда и делала.

Но ей нужна не грамота, и не хэллоуинская фотография, и не засушенные цветы, и не некролог отца, аккуратно вырезанный и сохраненный. Ей нужна открытка. Когда-то их было больше — по крайней мере дюжина, — и она считала, что остальные потерялись. После того как вскрылась ложь матери о наследстве, ей пришла в голову менее приятная мысль: мать украла эти сувениры, память о человеке, которого Холли помнит лишь смутно. О человеке, который был под каблуком у жены, когда бывал дома (что случалось редко), но который мог быть добрым и забавным в те редкие моменты, когда оставался наедине со своей маленькой девочкой.

В старших классах он четыре года изучал латынь и выиграл свою собственную награду — первый приз, а не второй — за двухстраничное эссе, написанное на этом языке. Эссе называлось «Quid Est Veritas — Что есть истина?». Вопреки сильным, почти резким возражениям Шарлотты, Холли сама два года изучала латынь в старшей школе — всё, что предлагала программа. Она не блистала, как отец в свои до-продажные дни, но держала твердое «хорошо» и помнила достаточно, чтобы знать, что «tristis puella» — это «грустная девочка», а «bella siderea» — «звездные войны».

Сейчас она думает — сейчас ей ясно, — что она учила латынь, пытаясь дотянуться до отца. И он тянулся в ответ, не так ли? Посылал ей те открытки из таких мест, как Омаха, Талса и Рапид-Сити.

Стоя на коленях перед нижним ящиком в пижаме, она перебирает эти скудные остатки своего прошлого «tristis puella», думая, что даже эта последняя открытка исчезла — не украдена матерью (которая полностью вычеркнула Говарда Гибни из своей жизни), а потеряна ею самой, по собственной глупости, вероятно, при переезде в эту квартиру.

Наконец она находит ее, застрявшую в щели у задней стенки ящика. На лицевой стороне открытки изображена арка в Сент-Луисе. Послание, без сомнения написанное шариковой ручкой с логотипом «Рэй Гартон Фарм Машинери», — на латыни. Все его открытки к ней были написаны на латыни. Переводить их было ее работой — и ее удовольствием. Она переворачивает карточку и читает послание.

«Cara Holly! Deliciam meam amo. Lude cum matre tua. Mox domi ero. Pater tuus».

Это было его единственным достижением, тем, чем он гордился даже больше, чем продажей нового трактора за сто семьдесят тысяч. Он как-то сказал ей, что он единственный продавец сельхозтехники в Америке, который также является знатоком латыни. Он сказал это так, чтобы слышала Шарлотта, и та ответила смешком. «Только ты можешь гордиться тем, что говоришь на мертвом языке», — сказала она.

Говард улыбнулся и ничего не ответил.

Холли забирает открытку в постель и снова читает ее при свете настольной лампы. Она помнит, как разбирала послание с помощью латинского словаря, и сейчас шепотом произносит перевод: «Дорогая Холли! Я люблю мою маленькую девочку. Веселись с мамой. Скоро буду дома. Твой отец».

Не собираясь этого делать, пока это не происходит само собой, Холли целует открытку. Почтовый штемпель слишком смазан, чтобы разобрать дату, но она полагает, что открытка была отправлена незадолго до того, как отец умер от сердечного приступа в номере мотеля на окраине Давенпорта, штат Айова. Она помнит, как мать жаловалась — ныла — о стоимости перевозки тела домой по железной дороге.

Холли кладет открытку на прикроватный столик, думая, что утром вернет ее в ящик комода. Артефакты, думает она. Музейные экспонаты.

Ей грустно оттого, как мало у нее воспоминаний об отце, и она чувствует глухую злость от осознания, что тень матери почти полностью стерла его. Украла ли Шарлотта другие открытки, как украла наследство Холли? Пропустила только эту, возможно, потому что более юная и гораздо более робкая версия Холли использовала ее как закладку или положила в ранец (конечно же, клетчатый), который таскала с собой повсюду в те времена? Она никогда не узнает. Проводил ли он столько времени в дороге, потому что не хотел возвращаться к жене? Этого она тоже никогда не узнает. Но она знает точно, что он всегда был рад вернуться к «Cara Holl».

А еще она знает, что они вдохнули немного жизни в мертвый язык. Это было их общее дело.

Холли выключает свет. Засыпает.

Ей снится Шарлотта в старой спальне Холли.

— Помни, кому ты принадлежишь, — говорит Шарлотта.

Она выходит и запирает за собой дверь.

 

Отправить