- 1 -

Холли прибывает в «Медоубрук Эстейтс» за сорок пять минут до времени, согласованного с адвокатом Эмерсоном. Холли приходит раньше везде и всегда, как любил говорить дядя Генри. Она и на собственные похороны придет раньше. На них она, вероятно, будет как раз вовремя — выбора не останется, — но к трансляции похорон матери в Zoom она подключилась за пятнадцать минут до начала, что более или менее подтверждает правоту дяди Генри.

Она не едет прямо к дому, а останавливается на углу Хэнкок-стрит, не сводя глаз с фургона, припаркованного у подъездной дорожки её покойной матери. Фургон ярко-красный, за исключением названия компании на борту: «A.D. CLEANING», выведенного желтым. Будучи владелицей и главным сыщиком (ищейка, топтун, шпик и любитель подглядывать в замочные скважины — термины менее достойные) частного детективного агентства, Холли уже видела такие фургоны пару раз. A.D. означает «After Death» — «После смерти».

В данном случае они будут только пылесосить и протирать все поверхности дезинфицирующим средством (нельзя забывать про выключатели, ручки смыва в туалете, даже дверные петли). После насильственных смертей и после того, как полицейские криминалисты закончат свою работу, бригада «A.D.» приходит, чтобы отмыть кровь и рвоту, вывезти сломанную мебель и, конечно же, провести фумигацию. Последнее особенно важно, когда речь идет о метамфетаминовых лабораториях. Холли, возможно, даже знает одного или двух членов этой бригады, но она не хочет ни видеть их, ни разговаривать с ними. Она опускает стекло, закуривает сигарету и ждет.

В десять сорок двое сотрудников «A.D.» выходят с объемными чемоданами через плечо. Они в перчатках, комбинезонах и масках. Обычные респираторы N95, а не противогазы, которые иногда необходимы после насильственных смертей. Хозяйка этого дома умерла от так называемых естественных причин, причем в больнице, так что это чисто «ковидная протирка», проще пареной репы: быстро вошли, быстро вышли. Они обмениваются кивками. Один из них приклеивает конверт — красный, как и фургон — к входной двери. Они запрыгивают в машину и уезжают. Холли рефлекторно опускает голову, когда они проезжают мимо.

Она тушит окурок в своей дорожной пепельнице (свежевымытой с утра, но уже содержащей трех «павших солдат») и едет к дому 42 по Лили-корт, который её мать купила шесть лет назад. Она срывает конверт с двери и вскрывает его. Вложенные листы бумаги (всего два; после самоубийства или убийства их было бы гораздо больше) подробно описывают выполненные услуги. Последняя строка гласит: «ИЗЪЯТО ПРЕДМЕТОВ: 0». Холли верит этому, и Дэвид Эмерсон тоже наверняка поверил. Компания «A.D.» существует уже много лет, они застрахованы, их репутация в этой малоприятной, но совершенно необходимой сфере безупречна… да и к тому же, что было красть у её матери? Её дюжины фарфоровых статуэток, включая человечка из теста Пилсбери и ухмыляющегося Пиноккио, который в детстве нагонял на Холли жуть?

«Для миллионерши она жила дешево», — думает Холли. Это пробуждает чувства, не входящие в её обычный эмоциональный спектр. Обида? Да, но в основном это гнев и разочарование.

Она думает: «Дочь лгуньи заходит в бар и заказывает "май-тай"».

Конечно, «май-тай». В те редкие случаи, когда она заказывает выпивку, Холли выбирает именно его, потому что он заставляет её думать о пальмах, бирюзовой воде и пляжах с белым песком. Иногда в постели по ночам (не часто, но иногда) она представляет себе загорелого спасателя в тесных плавках, сидящего на вышке. Он смотрит на неё и улыбается, а то, что следует дальше, следует дальше.

У Холли есть ключ, но у неё нет никакого желания входить и видеть этого фарфорового Пиноккио в альпийской шляпе и с ухмыляющейся улыбочкой, которая говорит: «Я знаю всё про твоего воображаемого спасателя, Холли. Я знаю, как ты вонзаешь ногти ему в спину, когда ты…»

— Когда я кончаю, ну и что, кому какое дело, — бормочет она, садясь на ступеньку, чтобы дождаться адвоката.

В её голове мать отвечает, печальная, как всегда, когда её бесталанная и не гламурная дочь не дотягивает до планки:

— Ох, Холли.

Пора открыть дверь — не в дом, а в своем разуме. Подумать о том, что случилось и почему это случилось. Она полагает, что уже знает. В конце концов, она детектив.

- 2 -

Элизабет Уортон, мать Оливии Трелони и Джанель «Джейни» Паттерсон, умерла. Холли встретила Билла Ходжеса на похоронах старушки. Он пришел вместе с Джейни и был добр. Он обращался с Холли — о чудо! — как с нормальным человеком. Она не была нормальным человеком, не является им и сейчас, но теперь она куда ближе к норме, чем раньше. Спасибо Биллу.

Джейни умерла после тех похорон. Брейди Хартсфилд взорвал её. А Холли — сорокалетняя одинокая женщина без друзей, живущая с мамой, — на самом деле помогла поймать Брейди… хотя, как выяснилось, Брейди еще не закончил ни с кем из них. Ни с Биллом, ни с Холли, ни с Джеромом и Барбарой Робинсонами.

Именно Билл убедил её, что она может быть самостоятельной личностью. Он никогда не говорил этого вслух. Ему и не нужно было. Всё было в том, как он к ней относился. Он давал ей поручения и просто исходил из того, что она их выполнит. Шарлотте это не нравилось. Не нравился он сам. Холли почти не замечала этого. Предостережения и неодобрение матери превратились в фоновый шум. Работая с Биллом, она чувствовала себя живой, умной и полезной. В мир вернулись краски. После Брейди появилось еще одно дело, еще один плохой парень, за которым нужно было гнаться, по имени Моррис Беллами. Моррис искал зарытый клад и был готов на все, чтобы его заполучить.

А потом…

— Билл заболел, — бормочет Холли, прикуривая новую сигарету. — Поджелудочная.

Думать об этом больно до сих пор, даже пять лет спустя.

Было и другое завещание, и Холли обнаружила, что Билл оставил ей компанию. «Найдем и сохраним». Тогда это было немногое. Зарождающийся бизнес. Пытающийся встать на ноги.

«И я, пытающаяся устоять на своих», — думает Холли. Потому что Билл был бы разочарован, если бы она упала. Разочарован в ней.

Примерно тогда же — она не помнит точно, но это должно было случиться вскоре после смерти Билла — позвонила Шарлотта вся в слезах и сказала, что подлый Дэниел Хейли сбежал на Карибы с миллионами, которые Джейни оставила ей и Генри. А заодно и с большей частью трастового фонда Холли, который она бросила в общий котел по настоянию матери.

Был семейный совет, на котором Шарлотта без конца повторяла вещи вроде: «Я не могу себя простить, я никогда не смогу себя простить». А Генри продолжал твердить ей, что все в порядке, что у них обоих все еще достаточно средств для жизни. И у Холли тоже, сказал он, хотя ей, возможно, стоит подумать о том, чтобы отказаться от своей квартиры и пожить немного на Лили-Корт с матерью. Другими словами, поселиться в гостевой комнате, где мать более или менее воссоздала детскую спальню Холли. «Словно музейный экспонат», — думает Холли.

Неужели дядя Генри действительно сказал на той встрече «легко пришли, легко ушли»? Сидя на крыльце и куря сигарету, Холли не может вспомнить наверняка, но ей кажется, что так и было. Что он вполне мог сказать, ведь деньги на самом деле никуда не делись. Ни его, ни Шарлотты, ни Холли.

«И, конечно, тебе придется закрыть бизнес», — сказала тогда Шарлотта. Вот это Холли помнит. О да. Потому что в этом и была цель всего спектакля, не так ли? Положить конец безумному плану ее хрупкой дочери управлять частным детективным агентством — идее, вложенной ей в голову человеком, из-за которого ее чуть не убили.

— Чтобы вернуть меня под свой каблук, — шепчет Холли и тушит сигарету так яростно, что искры взлетают вверх и кусают ее за тыльную сторону ладони.

- 3 -

Она раздумывает, не закурить ли еще одну, когда Элейн из соседнего дома и Даниэль с противоположной стороны улицы подходят, чтобы выразить свои соболезнования. Они обе были на похоронах. Ни на одной нет маски, и они обмениваются насмешливым взглядом (взглядом из серии «Ох уж эта Холли», несомненно), когда Холли поспешно натягивает свою. Элейн спрашивает, собирается ли она выставлять дом на продажу. Холли отвечает: «Вероятно». Даниэль спрашивает, не подумывает ли она устроить гаражную распродажу. Холли отвечает: «Вероятно, нет». Она чувствует приближение головной боли.

В этот момент подъезжает Эмерсон на своем строгом «Шевроле». Следом за ним паркуется «Хонда Цивик» с двумя женщинами внутри. Эмерсон тоже приехал раньше, всего минут на пять или около того, но слава богу. Даниэль и Элейн направляются к дому Даниэль, болтая без умолку, обмениваясь сплетнями и всеми теми невидимыми ползучими гадами, которые могут колонизировать, а могут и не колонизировать их дыхательные пути.

Женщины, выходящие из «Хонды», примерно ровесницы Холли, Эмерсон значительно старше, с эффектными седыми крыльями по бокам зачесанных назад волос. Он высокий и мертвенно-бледный, с темными кругами под глазами, которые говорят Холли либо о бессоннице, либо о дефиците железа. Он тащит очень солидный адвокатский портфель. Она рада видеть, что все трое в простых масках N95, и вместо руки он предлагает ей локоть. Она слегка касается его своим. Каждая из женщин поднимает руку в знак приветствия.

— Рад встретиться с вами лично, Холли... могу я называть вас Холли?

— Да, конечно.

— А я Дэвид. Это Рода Лэндри, а симпатичная леди рядом с ней — Андреа Старк. Они работают на меня. Рода — мой нотариус. Вы уже заходили внутрь?

— Нет. Я ждала вас.

«Не хотела встречаться с Пиноккио и Сдобным человечком в одиночку», — думает она. Это шутка, но, как и многие шутки, она правдива.

— Очень любезно, — говорит он, хотя Холли не понимает, что тут любезного. — Не окажете нам честь?

Она использует свой ключ — тот самый, который мать вручила ей с большой церемонией, приговаривая: «Ради бога, береги его, не потеряй, как ту библиотечную книгу, которую ты оставила в автобусе». Книга, о которой шла речь («День, когда не умирают свиньи»), была возвращена из бюро находок автобусной компании на следующий же день, но Шарлотта припоминала это и три года спустя. И еще позже. В шестнадцать, восемнадцать, двадцать один, в пятьдесят лет, Боже, храни королеву, это все еще было: «Помнишь, как ты потеряла ту библиотечную книгу в автобусе?» Всегда с тем печальным смешком, который говорил: «Ох, Холли».

Запах попурри ударяет в нос, как только открывается дверь. На мгновение она колеблется — ничто не воскрешает воспоминания, как хорошие, так и плохие, так сильно, как определенные ароматы, — но затем она расправляет плечи и шагает внутрь.

— Какое милое местечко, — говорит Рода Лэндри. — Обожаю стиль Кейп-Код.

— Уютно, — добавляет Андреа Старк. Зачем она здесь, Холли не знает.

— У меня есть кое-какие вещи, которые вы должны просмотреть, и несколько бумаг на подпись, — говорит Эмерсон. — Самое важное — это подтверждение того, что вы были проинформированы о наследстве. Одна копия идет в налоговую, одна — в суд по делам о наследстве. Кухня подойдет? Там мы с Шарлоттой вели большую часть наших дел.

Они проходят на кухню, Эмерсон уже возится с застежками портфеля, две женщины осматриваются и проводят инвентаризацию, как склонны делать женщины в чужом доме. Холли тоже осматривается и слышит свою мать везде, где останавливается её взгляд. Голос матери, всегда начинающийся с фразы: «Сколько раз я тебе говорила...»

Раковина: «Сколько раз я тебе говорила никогда не ставить стакан из-под сока в посудомоечную машину, пока не ополоснешь его?»

Холодильник: «Сколько раз я тебе говорила проверять, плотно ли закрыта дверца?»

Шкафчики: «Сколько раз я тебе говорила никогда не убирать больше трех тарелок за раз, если не хочешь их разбить?»

Плита: «Сколько раз я тебе говорила перепроверять, все ли выключено, прежде чем выйти из кухни?»

Они садятся за стол. Эмерсон дает ей бумаги, которые нужно подписать, одну за другой. Подтверждение того, что она проинформирована о наследстве. Подтверждение того, что ей предоставлена копия последней воли и завещания Шарлотты Энн Гибни (которую Эмерсон передает ей сейчас). Подтверждение того, что она проинформирована о различных инвестиционных активах матери, включающих очень ценный портфель акций, где «Tesla» и «Apple» — самые лакомые кусочки. Холли подписывает соглашение о найме, уполномочивающее Дэвида Эмерсона представлять ее в суде по наследственным делам. Рода Лэндри заверяет каждый документ своим большим старым штампом, а Андреа Старк свидетельствует их (так вот зачем она здесь).

Когда ритуал подписания завершен, женщины бормочут соболезнования Холли и удаляются. Эмерсон говорит Холли, что был бы рад пригласить ее на обед, если бы не назначенная встреча. Холли отвечает, что это совершенно нормально. Она не хочет есть с Эмерсоном; она хочет видеть его спину. Головная боль усиливается, и она хочет курить. Жаждет сигареты, на самом деле.

— Теперь, когда у вас было время подумать, вы все еще склоняетесь к продаже дома?

— Да.

И не просто склоняется.

— С мебелью или без? Вы думали об этом?

— С мебелью.

— И все же... — Он достает из портфеля небольшую стопку красных бирок. На них напечатано: «ОСТАВИТЬ». — Если, разбирая вещи, вы найдете то, что захотите оставить себе, можете наклеить на них эти бирки. Просто отлепите заднюю часть, видите?

— Да.

— Например, фарфоровые статуэтки вашей матери в прихожей, возможно, вы захотите оставить их на память... — Он видит ее лицо. — Или, возможно, нет, но могут быть и другие вещи. Вероятно, будут. Исходя из моего опыта в подобных делах, наследники часто избавляются от вещей, о которых потом жалеют.

«Ты веришь в это, — думает Холли. — Ты веришь в это всей душой, потому что ты из породы Плюшкиных, а Плюшкины никогда не смогут понять тех, кто умеет отпускать. Это племена, которые просто не способны понять друг друга. Вроде ваксеров и антиваксеров, трампистов и антитрампистов».

— Я понимаю.

Он улыбается, возможно, полагая, что убедил ее.

— И последнее.

Он достает из портфеля тонкую папку. В ней фотографии. Он раскладывает их перед ней, как коп выкладывает перед свидетелем снимки преступников. Она смотрит на них с изумлением. Это не преступники, а драгоценности, лежащие на лоскутах темной ткани. Серьги, кольца, ожерелья, браслеты, броши, двойная нить жемчуга.

— Ваша мать настояла, чтобы я взял их на хранение, прежде чем она легла в больницу, — говорит Эмерсон. — Немного необычно, но такова была ее воля. Теперь они ваши, или будут вашими, как только завещание Шарлотты будет утверждено. — Он протягивает ей лист бумаги. — Вот опись.

Она бегло просматривает ее. Шарлотта подписала, Эмерсон тоже подписал, и Андреа Старк — чья должностная инструкция, по-видимому, «Профессиональный свидетель» — тоже подписала. Холли снова смотрит на фотографии и тычет пальцем в две из них.

— Это обручальное кольцо моей матери, а это ее помолвочное кольцо, которое она почти никогда не носила, но я не узнаю ничего из остального.

— Похоже, она была настоящим коллекционером, — говорит Эмерсон. Он звучит немного неловко, но на самом деле не очень. Смерть раскрывает секреты. Конечно, он это знает. Он, как говорится, не первый день на свете живет.

— Но... — Холли пристально смотрит на него. Она думала — надеялась, — что готова к этой встрече, даже к экскурсии по дому умершей матери и гостевой комнате-музею, но это? Нет. — Это ценности или бижутерия?

— Вам придется заказать оценку, чтобы определить стоимость, — говорит Эмерсон. Он колеблется, затем добавляет что-то менее адвокатское. — Но, по словам Андреа, это не бижутерия.

Холли не отвечает. Она думает о том, что это выходит за рамки обмана. Возможно, за рамки прощения.

— Я продолжу держать эти предметы в сейфе фирмы, пока завещание не будет утверждено, но вы должны сохранить это. У меня есть копия.

Он имеет в виду опись. В ней должно быть не меньше трех дюжин пунктов, и если это настоящие камни, общая стоимость должна быть... Господи, огромной. Сто тысяч долларов? Двести тысяч? Пятьсот?

Под терпеливым руководством Билла Ходжеса она приучила свой разум следовать за определенными фактами и не вздрагивать, когда они приводят к определенным выводам. Вот один факт: у Шарлотты, по-видимому, были драгоценности на огромную сумму денег. Вот другой: Холли никогда не видела, чтобы ее мать носила какие-либо из этих побрякушек; даже не знала об их существовании. Вывод: в какой-то момент после получения наследства, и, вероятно, после того, как деньги якобы были потеряны, Шарлотта стала тайной барахольщицей, как пещерный гоблин из фэнтезийной истории.

Холли провожает его до двери. Он смотрит на фарфоровые статуэтки и улыбается.

— Моя жена обожает такие штуки, — говорит он. — Думаю, у нее есть все гномы и пикси-сидящие-на-грибах, которые когда-либо были сделаны.

— Возьмите несколько для нее, — говорит Холли. «Забирай их всех».

Эмерсон выглядит встревоженным.

— О, я не могу. Нет. Спасибо, но нет.

— По крайней мере, возьмите этого. — Она берет ненавистного Пиноккио и с улыбкой вкладывает его ему в ладонь. — Я уверена, что наследство оплачивает ваши услуги...

— Конечно...

— Но примите это от меня. За вашу доброту.

— Если вы настаиваете...

— Настаиваю, — говорит Холли. «Видеть, как этот дерьмовый длинноносый ублюдок уезжает прочь», — лучшее, что случилось с ней с момента прибытия на Лили-Корт, 42.

Закрывая дверь и наблюдая через окно, как Эмерсон идет к своей машине, Холли думает: «Ложь. Так много лжи».

Холли возвращается на кухню и собирает свои копии юридических бумаг. Чувствуя себя женщиной во сне — «новоиспеченный миллионер заходит в бар», и так далее, и тому подобное, — она идет ко второму ящику слева от раковины, где все еще лежат пакетики, алюминиевая фольга, пищевая пленка, завязки для хлеба (ее мать никогда их не выбрасывала) и прочая мелочевка. Она роется там, пока не находит большую пластиковую прищепку для чипсов и скрепляет ею бумаги. Затем она берет чайную чашку — с надписью «ДОМ ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ» на боку — и возвращается к столу. Ее мать никогда не разрешала курить в доме; Холли обычно делала это в своей ванной с открытым окном. Теперь она закуривает, чувствуя одновременно остаточную вину и определенное порочное удовольствие.

Однажды она сидела за столом, очень похожим на этот, в доме своих родителей на Бонд-стрит в Цинциннати, заполняя заявления в колледж: одно в Калифорнийский университет, одно в Нью-Йоркский университет, одно в Дьюк. Это были ее варианты мечты, стоящие каждого пенни вступительных взносов. Места далеко от средней школы Уолнат-Хиллз, где она никогда не была известна как Джибба-Джибба. Далеко от матери, отца и дяди Генри тоже.

Ее, конечно, не приняли ни в один из них. Ее оценки были сугубо посредственными, а результаты SAT — ужасными, возможно, потому что в день сдачи у нее была мигрень сверху и менструальные спазмы снизу, и то и другое, вероятно, было вызвано стрессом. Единственное подтверждение о приеме она получила из университета штата, что было неудивительно. Поступить в университет штата было так же просто, как выбить страйк в бейсболе. И даже от штата не было предложения стипендии.

«Мы с твоим отцом, конечно, не можем позволить себе отправить тебя туда, и ты будешь выплачивать кредит до сорока лет», — сказала Шарлотта. Тогда это, вероятно, было правдой. «А если тебя отчислят, ты все равно останешься должна». Подтекст заключался в том, что Холли, конечно же, вылетит; колледж будет слишком большим давлением для такого хрупкого ребенка.

Разве Шарлотта не находила однажды Холли, свернувшуюся калачиком в ванне и отказывающуюся идти в школу? А посмотрите, что случилось после сдачи тестов! Вернулась домой, зашлась в истерике, полночи провела в обнимку с унитазом!

В итоге Холли устроилась в агентство недвижимости «Митчелл Файн Хоумс энд Эстейтс» и посещала вечерние занятия в местном колледже. В основном это были курсы информатики, хотя она и проскользнула на пару занятий по английскому. Всё шло довольно неплохо — она часто чувствовала себя несчастной, но научилась принимать это как родимое пятно или косолапость, — пока Фрэнк Митчелл-младший, сынок босса, не начал ее донимать.

— Донимать, как же, держи карман шире! — говорит Холли пустой кухне. — Он мне проходу не давал! Требовал секса!

Когда она рассказала матери кое-что о происходящем в офисе, Шарлотта посоветовала перевести всё в шутку. Мужчины есть мужчины, сказала она, они идут по жизни вслед за своими членами, и они никогда не меняются. Ладить с ними неприятно, но это часть жизни, нужно принимать горькое вместе со сладким; чего нельзя исцелить, то нужно перетерпеть, и так далее, и тому подобное.

— Папа не такой, — сказала тогда Холли, на что мать лишь небрежно махнула рукой, отвергая это утверждение. Жест, который говорил: «конечно, не такой», и «он бы не посмел», и «хотела бы я посмотреть, как он попробует». Очень многое для одного простого взмаха руки, но у Шарлотты это получалось.

Холли не рассказала ей лишь о том, что почти сдалась, почти дала этому пучеглазому сукину сыну с рыбьей мордой то, чего он хотел.

— Ты здесь никому не нравишься, — сказал тогда Джуниор Митчелл. — Ты нелюдимая и работаешь паршиво. Без меня ты бы вылетела отсюда пинком под зад. Так как насчет небольшой благодарности, а? Думаю, стоит только попробовать, и тебе понравится.

Они зашли в его кабинет, и Джуниор начал расстегивать ее блузку. Первая пуговица… вторая… третья… и тогда она влепила ему пощечину — с размаху, от всей души, вложив в удар всё, что у нее было, так, что очки слетели с его носа, а на губе выступила кровь. Он обозвал ее бесполезной сукой и пригрозил, что добьется ее ареста за нападение. Собрав всё мужество, о наличии которого она и не подозревала, заговорив холодным, твердым голосом, совершенно непохожим на ее обычный (который был настолько тихим, что людям часто приходилось переспрашивать), она заявила ему: если он попытается это сделать, то, когда приедет полиция, она скажет им, что он пытался ее изнасиловать. И что-то в его лице — какая-то инстинктивная гримаса — заставило ее подумать, что полиция может поверить ее версии, потому что у Фрэнка-младшего уже были неприятности раньше. Неприятности именно такого рода.

В любом случае, на этом все и закончилось. По крайней мере, для него. Но не для Холли, которая неделю спустя пришла на работу пораньше, разгромила его кабинет, а потом свернулась калачиком в своей дерьмовой тесной кабинке, уронив голову на стол. Она бы заползла под стол, но там не было места.

За этим последовал месяц в «лечебном центре» (у родителей нашлось достаточно денег на это), затем три года психотерапии. Терапия закончилась, когда умер отец, но она продолжала принимать различные препараты, которые позволяли ей функционировать, но заставляли видеть мир словно через целлофановую обертку.

Чего нельзя исцелить, то нужно перетерпеть: евангелие от Шарлотты Гибни.

- 4 -

Холли тушит сигарету под струей воды из-под крана, ополаскивает чашку, ставит ее на сушилку и поднимается наверх. Первая дверь направо — гостевая. Хотя, на самом деле, нет. Во-первых, обои здесь не те, но во всем остальном комната до жути напоминает ту, в которой она жила подростком в Цинциннати. Шарлотта, вероятно, верила, что ее психически и эмоционально неуравновешенная дочь со временем осознает: ей не суждено жить среди людей, не понимающих ее проблем. Переступая порог, Холли снова думает: «Музейный экспонат». Здесь должна висеть табличка: «АРЕАЛ ОБИТАНИЯ ПЕЧАЛЬНОЙ ДЕВОЧКИ».

В том, что мать ее любила, Холли до сих пор не сомневается. Но любовь — это не всегда поддержка. Иногда любовь — это когда опору выбивают из-под ног.

Над кроватью висит постер Мадонны. Принс — на одной стене, Ральф Маччио в образе «Пацана-каратиста» — на другой. Если бы она заглянула на полки под своей аккуратной маленькой аудиосистемой, то нашла бы там Брюса Спрингстина, Ван Халена, Wham!, Тину Тернер и, конечно же, Его Пурпурное Величество.

Всё на кассетах. На кровати лежит шотландский плед, который она всегда ненавидела. Когда-то здесь, среди этих вещей, жила девочка; она смотрела из окна на Бонд-стрит, слушала музыку и печатала свои стихи на голубой портативной машинке «Оливетти». На смену машинке пришел компьютер «Коммодор» с крошечным экраном.

Холли опускает взгляд и видит, что сжимает в руке красные ярлычки с надписью «СОХРАНИТЬ». Она даже не помнит, как их подобрала.

— Я рада, что приехала сюда, — произносит она вслух. — Как чудесно быть дома.

Она подходит к корзине для мусора с изображением «Звездных войн» и бросает ярлычки внутрь. Затем она садится на кровать, зажав ладони между бедрами. Здесь так много воспоминаний. Вопрос прост: взглянуть им в лицо или забыть?

Взглянуть, разумеется. И не потому, что она теперь другой человек — лучше, смелее, человек, столкнувшийся с таким ужасом, в который большинство даже не поверит. Взглянуть, потому что иного выбора нет.

- 5 -

После нервного срыва, после так называемого «лечебного центра», Холли откликнулась на объявление небольшого издательства. Им требовался составитель указателей для серии из трех книг по местной истории, написанных профессором Университета Ксавье, — каждый том толщиной с кирпич. В начале собеседования она нервничала — скорее даже оцепенела от страха, — но редактор, Джим Хаггерти, настолько явно плавал в вопросах индексирования, что Холли смогла объяснить ему свой метод работы, не заикаясь и не путаясь в словах, как это часто случалось с ней в старших классах. Она сказала, что сначала создаст конкорданс, затем сделает компьютерный файл, после чего категоризирует и отсортирует данные по алфавиту. Затем работа вернется к автору, который проверит, отредактирует и вернет ей материал для внесения финальных правок.

— Боюсь, у нас пока нет компьютера, — сказал Хаггерти. — Только несколько электрических машинок IBM. Хотя, полагаю, нам придется его приобрести — волна будущего и все такое.

— У меня есть компьютер, — сказала Холли. Она подалась вперед, настолько взволнованная открывшимися возможностями, что забыла, что находится на собеседовании, забыла про Фрэнка-младшего, забыла про четыре года старшей школы, где ее звали «Заика-Заика».

— И вы будете использовать его для составления указателя? — Хаггерти выглядел озадаченным.

— Да. Возьмем, к примеру, слово «Эри». Это категория, но она может относиться к озеру, к округу или к индейскому племени Эри. Которое, конечно, нужно будет снабдить перекрестными ссылками на «Народ Кошки» и ирокезов. И это не все! Мне придется просмотреть материал заново, чтобы разобраться с этим, но вы ведь понимаете принцип, верно? Или, подождите, возьмем Плимут, это очень интересный случай…

Хаггерти остановил ее и сказал, что берет ее на испытательный срок. «Он распознал фаната указателей с первого взгляда», — думает Холли, сидя на кровати.

Эта первая работа — ситуация из разряда «учись и зарабатывай», если такие вообще бывают, — привела к новым заказам на индексирование. Она съехала из дома на Бонд-стрит. Купила свою первую машину. Обновила компьютер и записалась на курсы. А еще она принимала таблетки. Когда она работала, то чувствовала ясность и осознанность. Когда работы не было, возвращалось ощущение жизни в целлофановом мешке. Она сходила на пару свиданий, но это были неуклюжие, неловкие встречи. Обязательный поцелуй на прощание слишком часто заставлял ее вспоминать Фрэнка-младшего.

Когда заказов на указатели стало меньше (издатель тех самых толстенных книг по истории разорился), Холли устроилась медицинским транскрипционистом в местные больницы, которые были слабо связаны между собой. К этому добавилась работа с судебными исками для окружного суда Цинциннати. Были и обязательные визиты домой, участившиеся после смерти отца. Она слушала жалобы матери на всё подряд: от финансов до соседей и демократов, которые всё развалили. Иногда во время этих визитов Холли вспоминала фразу из «Крестного отца»: «Только я подумала, что завязала, как они затащили меня обратно». На Рождество она, мать и дядя Генри сидели на диване и смотрели «Эта замечательная жизнь». Холли надевала шапку Санты.

- 6 -

Пора уходить.

Холли встает, направляется к выходу, слышит в голове повелительный голос матери («Оставь все так, как было, — сколько раз я тебе говорила?») и возвращается, чтобы разгладить шотландский плед. Для кого? Для женщины, которая мертва? Ситуация из тех, где остается либо смеяться, либо плакать, поэтому Холли смеется.

«Я всё еще слышу её. Неужели я буду слышать её вечно?»

Ответ — да. По сей день она не облизывает венчики миксера от крема («так можно заработать столбняк»), моет руки после того, как подержит бумажные деньги («нет ничего грязнее долларовой купюры»), не ест апельсины на ночь и никогда не садится на сиденье общественного унитаза, если только это не абсолютно необходимо, да и то — с содроганием от ужаса.

«Никогда не разговаривай с незнакомыми мужчинами» — вот еще одно правило. Совет, которому Холли следовала до встречи с Биллом Ходжесом и Джеромом Робинсоном, когда всё изменилось.

Она направляется к лестнице, но вспоминает совет, который сама дала Джерому насчет Веры Стейнман, и идет по коридору в комнату матери. Ей здесь ничего не нужно — ни фотографии в рамках на стенах, ни скопление флаконов духов на комоде, ни одежда или обувь в шкафу, — но есть вещи, от которых следует избавиться. Они должны быть в верхнем ящике тумбочки рядом с кроватью Шарлотты.

По пути она сворачивает к стене, где фотографии в рамках образуют своего рода галерею. Здесь нет ни одного снимка покойного (и не особо оплакиваемого) мужа Шарлотты, и только один — дяди Генри. Остальное — фотографии матери и дочери. Две особенно привлекают внимание Холли. На одной ей около четырех лет, она в сарафане. На другой ей девять или десять, и на ней юбка, которая была тогда последним писком моды: с запа́хом, застегнутая на броскую золотую английскую булавку. В своей спальне она не могла вспомнить, почему так ненавидела тот плед, но теперь, глядя на эти снимки, понимает. И сарафан, и юбка — в шотландскую клетку; у нее были клетчатые блузки и (кажется) свитер. Шарлотта просто обожала шотландку, наряжала в нее Холли и восклицала: «Моя шотландская девчушка!»

На обоих снимках — да почти на всех — Шарлотта обнимает Холли за плечи. Такой жест, своего рода объятие сбоку, можно расценить как защиту или проявление любви, но, видя, как он повторяется снова и снова на фотографиях, где дочь Шарлотты растет с двух до шестнадцати лет, Холли думает, что он может выражать и кое-что другое: собственность.

Она подходит к тумбочке и открывает верхний ящик. В основном она хочет избавиться от транквилизаторов и любых рецептурных обезболивающих, но заберет и всё остальное, даже мультивитамины «Эври Вуман». Спускать их в унитаз нельзя, но по дороге к автостраде есть аптека «Walgreens», и она уверена, что там с радостью утилизируют лекарства за нее.

На ней брюки-карго с вместительными карманами, и это удачно: не придется спускаться вниз за пакетом объемом литра в четыре из ящика с хозяйственными мелочами. Она начинает распихивать пузырьки по карманам, не глядя на этикетки, и вдруг замирает. Под материнской аптекой лежит стопка блокнотов, которые она прекрасно помнит. На обложке верхнего — единорог. Холли достает их и наугад перелистывает один. Это ее стихи. Ужасные, хромые вирши, но каждое — от чистого сердца.

«Лежу я в беседке тенистой, смотрю, как плывут облака,»

«О милом, далеком мечтаю, увижу ль его — я не знаю,»

«Закрою глаза, и вздыхает душа»

Хотя она в комнате одна, Холли чувствует, как горят ее щеки. Эта ерунда была написана много лет назад, ученические пробы бездарного подростка, но мать не просто сохранила их, а держала под рукой, возможно, перечитывая плохие стихи дочери перед тем, как выключить свет. И зачем ей это было нужно?

— Потому что она меня любила, — говорит Холли, и слезы начинают течь, точно по команде. — Потому что она скучала по мне.

Если бы только в этом было дело. Если бы не плач и стенания по поводу подлого Дэниела Хейли. Она сидела за кухонным столом в этом доме в Лили-Корт, пока Шарлотта и Генри объясняли, как их облапошили. Было много битья себя в грудь. Были бланки и электронные таблицы. Должно быть, Шарлотта сказала Генри, что именно им понадобится, чтобы убедить Холли в их лжи, и Генри всё предоставил. Он подыграл, как всегда подыгрывал Шарлотте.

Холли думает, что если бы Билл был на том семейном совете, он бы почти сразу раскусил обман. («Не обман, а аферу», думает она. «Называй вещи своими именами».) Но Билла там не было. Холли должна была раскусить это сама, но тогда она была новичком в этом деле, и, несмотря на головокружительную сумму, о которой шла речь — сумму с семью нулями, — ей было все равно. Она была поглощена своей новой любовью к расследованиям. Одурманена, по сути. Не говоря уже о том, что ослеплена горем.

«Если бы я расследовала дела собственной семьи вместо того, чтобы искать пропавших собак и гоняться за беглецами, нарушившими залог, все могло бы быть иначе».

И так далее, и тому подобное.

Между тем, что ей делать с блокнотами, этими постыдными реликвиями юности? Может, оставить, может, сжечь. Она примет решение после того, как дело Бонни Рэй Даль будет либо закрыто, либо просто сойдет на нет, как это бывает с некоторыми делами. Но пока…

Холли кладет их обратно и с шумом задвигает ящик. На выходе из комнаты она снова смотрит на фотографии на стене. Она и мать на каждом снимке, никаких следов почти всегда отсутствующего отца, и на большинстве — рука матери у нее на плечах. Что это — любовь, желание защитить или захват полицейского при конвоировании? Возможно, всё сразу.

- 7 -

На полпути вниз по лестнице, когда карманы её брюк-карго оттопыривались от пузырьков с таблетками, Холли осенило. Она поспешила обратно в свою комнату и сдернула с кровати клетчатое покрывало. Скомкав его, она понесла охапку вниз.

В гостиной стоял декоративный камин с поленом, которое никогда не горело, потому что на самом деле это было вовсе не полено. Предполагалось, что камин газовый, но он не работал уже много лет. Холли расстелила покрывало перед очагом, затем пошла на кухню за большим пластиковым мешком для мусора, хранившимся под раковиной. Она встряхнула его по пути в прихожую. Смела все керамические фигурки в мешок и отнесла их в гостиную.

Деньги всё ещё были на месте. Этого у матери Холли было не отнять. Даже её трастовый фонд — та часть, которую Холли вложила в так называемую «инвестиционную возможность», — остался нетронутым. Она была уверена, что мать купила драгоценности на свою долю наследства, но это не меняло того факта, что единственной причиной, по которой мать выдумала всю эту историю, было желание, чтобы агентство «Найдем и сохраним» прогорело. Умерло бы в колыбели. Тогда Шарлотта могла бы сказать: «О, Холли. Переезжай ко мне. Поживи немного. Оставайся навсегда».

Оставила ли она письмо? Объяснение? Оправдание своим поступкам? Нет. Если бы она оставила такое письмо Эмерсону, он бы передал его ей. Всё это причиняло боль, но, возможно, больнее всего было именно это: её мать не чувствовала никакой необходимости объясняться или оправдываться. Потому что она не сомневалась, что поступила правильно. Так же, как она считала правильным отказ от вакцинации против ковида.

Холли начала швырять фигурки в камин, вкладывая в броски всю силу. Некоторые не разбивались, но большинство разлеталось вдребезги. Все те, что попадали в «не-полено», разбивались наверняка.

Холли не получила от этого такого удовольствия, как ожидала. Курить на кухне, где курение всегда было «verboten» — под строжайшим запретом, — было приятнее. В конце концов, она высыпала остатки фигурок из мусорного мешка на покрывало, подобрала несколько осколков, вылетевших из камина, и связала покрывало узлом. Она услышала, как внутри звякнули черепки, и вот это доставило ей определенное мрачное удовлетворение. Она отнесла узел к мусорному ларю сбоку от дома и запихнула его в один из баков.

— Вот так, — сказала она, отряхивая руки. — Вот так.

Она вернулась в дом, но не собиралась обходить все комнаты. Она увидела всё, что нужно было увидеть, и сделала всё, что нужно было сделать. Они с матерью не в расчете и никогда не будут в расчете, но избавление от статуэток и покрывала было, по крайней мере, шагом к тому, чтобы ослабить эту удавку на своей шее. Всё, что ей нужно было от дома 42 по Лили-Корт, — это бумаги на кухонном столе. Она забрала их, а затем потянула носом воздух. Сигаретный дым, слабый, но ощутимый.

Хорошо.

Хватит бродить по переулкам памяти; есть дело, которое нужно расследовать, пропавшая девушка, которую нужно найти.

— Новоиспеченная миллионерша прыгает в свою машину и едет в деревню Апсала, — сказала Холли.

И рассмеялась.

 

Отправить