- 1 -

— Достаточно, — говорит Эм Родди. — Выключай.

— Дорогая моя, — отзывается Родди, — это же история. Разве ты не согласна, Бонни?

Бонни Рэй стоит в дверном проеме рабочего уголка Эм на первом этаже, забыв про стопки прошлогодних рождественских открыток в руках. Она уставилась в телевизор, оцепенев: толпа штурмует Капитолий, бьет окна и лезет на стены. Кто-то размахивает «Звездами и Брусьями» Конфедерации, кто-то — гадсденовским флагом с гремучей змеей и надписью «НЕ НАСТУПИ НА МЕНЯ», но гораздо больше тех, кто держит знамёна с Трампом размером с простыню.

— Мне все равно, это ужасно, выключай.

Это и вправду ужасно, она говорит искренне, но в то же время ужасно захватывающе. Эмили считает Дональда Трампа хамом, но он также и чародей; с помощью какой-то магии «абракадабра», которую она не понимает (но в глубине души завидует ей), он превратил рыхлый, апатичный средний класс Америки в революционеров. Интеллектуально они ей отвратительны. Но есть и другая ее сторона, которая обычно проявляется только в дневнике; опыт последних девяти лет изменил ее в том возрасте, когда перемены личности считаются почти невозможными. Она никогда бы не призналась в этом вслух, но это политическое святотатство ее завораживает. Часть ее надеется, что они ворвутся в кабинеты, выволокут избранных представителей обеих партий и вздернут их. Пусть идут на корм птицам. На что еще они годятся?

— Выключай, Родни. Смотри у себя наверху, если уж так нужно.

— Как скажешь, дорогая.

Родди тянется к пульту на столике рядом с ним, но тот выскальзывает из его руки и с глухим стуком падает на ковер, в то время как репортер произносит: «Назвать это бунтом или настоящим мятежом? На данный момент сказать невозможно».

Он неловко подбирает пульт, не хватая его пальцами, а зажимая между ребрами ладоней. Затем, поморщившись, давит большим пальцем на кнопку выключения, обрывая закадровый голос репортера на полуслове. Он кладет пульт обратно на стол и поворачивается к Бонни.

— Что думаешь, моя дорогая? Бунт или восстание? Это версия форта Самтер двадцать первого века?

Она качает головой.

— Я не знаю, что это. Но бьюсь об заклад: если бы это делали чернокожие, полиция бы в них стреляла.

— Пф-ф, — фыркает Эмили. — Ни на минуту в это не поверю.

Родди встает.

— Эмили, не поколдуешь над моими руками? Они не любят такую холодную погоду.

— Через несколько минут. Я хочу дать Бонни задание.

— Хорошо. — Он выходит из комнаты, и вскоре они слышат, как он поднимается по лестнице — без пауз и передышек. Артрита в коленях или бедрах у него нет. По крайней мере, пока.

— Я создала на вашем ноутбуке файл под названием «РОЖДЕСТВО И НОВЫЙ ГОД», — говорит Бонни. — Там имена и адреса всех, кто прислал вам и профессору Харрису открытки. Их очень много.

— Прекрасно, — кивает Эмили. — Теперь нам нужно составить что-то вроде письма... не знаю, как это назвать...

Она прекрасно знает, и полный список контактов у нее уже есть в телефоне. Она могла бы перекинуть его на компьютер в два счета, но Бонни не нужно об этом знать. Бонни должна видеть в ней стереотипного пожилого академика: витающего в облаках, теряющего былую остроту ума и по большей части беспомощного за пределами своей узкой области знаний. И безобидного, конечно. Такого, кому и в страшном сне не приснится, как мятежники вешают избранных представителей правительства Соединенных Штатов на фонарных столбах. Особенно черных (слово, которое в своих мыслях она никогда не напишет с большой буквы) и гомосеков. Которых с каждым днем становится всё больше.

— Ну, если бы вы были фирмой, — серьезно поучает Бонни, — полагаю, вы бы назвали это шаблонным письмом. Я предпочитаю называть это базовым письмом. Я могу показать вам, как персонализировать каждый ответ, чтобы включить не только благодарности — если был подарок — и пожелания счастливого Нового года, но и личные детали о семьях, повышениях, наградах и прочем.

— Изумительно! — восклицает Эм. — Ты гений!

(«Как будто любой подросток не смог бы сделать то же самое, — думает она, — в перерывах между партиями в Call of Duty и отправкой фото своего члена подружке в WhatsApp».)

— Не совсем, — говорит Бонни. — Это довольно просто. — Но она вспыхивает от удовольствия. — Если вы надиктуете базовое письмо, я его наберу.

— Отличная идея. Дай мне только подумать над формулировками, пока я посмотрю, что можно сделать с руками бедного Родди.

— У него сильный артрит, да?

— О, то прихватит, то отпустит, — говорит Эм. И улыбается.

- 2 -

Родди лежит на их кровати, сцепив скрюченные руки на груди. Ей не нравится видеть его таким; так он будет выглядеть в гробу. Но мертвецы не улыбаются так, как он улыбается ей. Он по-прежнему тот еще обаяшка. Она закрывает дверь спальни и подходит к своему туалетному столику. Оттуда она достает банку без этикетки.

— Я думаю, нам стоит вычеркнуть ее из списка, — говорит Родди, когда она возвращается к кровати и садится рядом.

— И все же кто-то был очарован упругой грудью и тонкой талией, — замечает Эм, отвинчивая крышку банки. — Не говоря уже об этих длинных ногах.

Внутри банки находится желтое желеобразное вещество. На покойном Питере Стейнмане было не так уж много жира, но они собрали то, что было.

— Конечно, она хороша собой, — нетерпеливо говорит Родди, — но дело не в этом. Мы никогда не брали тех, с кем тесно общались. Это опасно.

— Я работала на одной кафедре с Хорхе Кастро, — возражает она. — Меня даже допрашивали. — Она округляет глаза. — Кроме того, ты играл в той лиге боулинга, «Старая Гвардия».

— Не в эти времена. — Он приподнимает руки. — А что касается твоих допросов по поводу Кастро, допрашивали всех на твоей кафедре. Это была рутина. Тут может быть иначе. Она работает в нашем доме.

Это, конечно, правда. Эмили позвонила девушке в День подарков и предложила ей подработку: обновить компьютер, чтобы упростить переписку, а также создать таблицу с именами нынешних претендентов на участие в писательском семинаре.

Эм зачерпывает пальцем желтую субстанцию, которая еще не так давно выстилала брюшную полость Питера Стейнмана.

— Протяни их, милый.

Родди протягивает руки: пальцы слегка скрючены, суставы распухли более чем заметно.

— Легче, легче.

— Немного боли, затем сладкое облегчение, — говорит она и начинает покрывать его пальцы мазью, уделяя особое внимание костяшкам. Несколько раз он морщится и втягивает воздух, издавая змеиное шипение.

— Теперь согни, — командует она.

Он медленно сжимает кулаки.

— Лучше.

— Разумеется.

— Еще немного, пожалуйста.

— Там мало осталось, дорогой.

— Совсем чуть-чуть.

Она снова проводит пальцем, оставляя прозрачную стеклянную запятую на дне банки. Она переносит мазь на левую ладонь Родди, и он начинает втирать ее в пальцы, сгибая их теперь почти естественно.

— Ее работа у нас краткосрочна, — говорит Эмили, — и она это понимает. Она вернется в библиотеку на полный день, как только закончатся продленные рождественские каникулы и начнется весенний семестр. И, конечно, она будет работать над своей писаниной, с моей поддержкой.

— Она хоть чего-то стоит?

— Я еще ничего не видела, но, судя по тематике, сказала бы, что нет.

— А тематика какая?

Она наклоняется близко и шепчет:

— Влюбленные вампиры.

Родни буквально хихикает.

— Но в ходе наших бесед я также многое о ней узнала, и всё это нам на руку. Она рассталась с парнем, и хотя инициатором разрыва была она, ей все равно больно. Она гадает, не в ней ли дело, нет ли в ней какого-то изъяна характера, который не дает ей строить стабильные отношения.

Родди фыркает.

— Судя по тому, что она мне рассказывала — да, со мной она тоже говорит, — этот парень, Том, был ходячим определением неудачника. Я бы сказал, она легко отделалась.

— Уверена, ты прав, но речь о том, что она чувствует и что это значит для нас. У нее также отношения с матерью, которые я бы описала как напряженные. Ничего необычного, молодые женщины и их матери часто бодаются, но и это нам на пользу. Знаешь, что она мне сказала? «Моя мать — властная стерва, но я ее люблю». А еще... продолжай растирать руки, дорогой, втирай эту штуку глубже в суставы... а еще главный библиотекарь в «Рейнольдсе», по фамилии Конрой, положил глаз на нашу Бонни. По ее словам, у него тяжелый случай синдрома «римских рук и русских пальцев».

Родди издает короткий смешок.

— Давненько я не слышал этого выражения.

— Если мы подождем до октября или ноября, как обычно делаем, с момента, как она оставит нашу работу — нашу частичную, сезонную занятость, — пройдет девять или даже десять месяцев. Если нас будут допрашивать, а я полагаю, что могут, мы сможем сказать чистейшую правду. — Эм загибает пункты на пальцах, которые остались почти такими же тонкими, как когда она была девчонкой в юбке до середины икры и белых носочках. — Тяжелый разрыв с парнем. Желание вырваться из-под влияния матери. И лучше всего — сексуальные домогательства на работе. Видишь, как все удачно складывается? Как она могла просто решить всё бросить и уехать?

— Полагаю, могла бы, — говорит он. — Если взглянуть на это под таким углом.

— И мы знаем ее расписание. Она всегда ходит из библиотеки одной и той же дорогой. — Она делает паузу, затем продолжает тише. — Я знаю, тебе нравится смотреть на ее грудь. Я не возражаю.

— Мой отец говорил, что человек на диете всё равно может читать меню. Так что да, я смотрел. У нее то, что мои студенты — мужского пола — назвали бы отличными буферами.

— Оставив в стороне вопросы эстетики, эта грудь составляет почти четыре процента жира ее тела. — Она поднимает почти пустую банку. — Это уйма облегчения для артрита, сладенький. Не говоря уже о моем ишиасе. — Она завинчивает крышку. — Ну так что? Я тебя убедила?

Он быстро сгибает и разгибает пальцы, судя по всему, без боли.

— Скажем так, ты дала мне пищу для размышлений.

— Хорошо. А теперь поцелуй меня. Мне нужно спуститься вниз и продолжить притворяться компьютерно-неграмотной. А тебе еще бунт досматривать.

 

Отправить