- 1 -

 

Триг ждал дурных снов. Он ожидал, что снова и снова будет видеть, как приставляет пистолет к виску женщины — как на замедленном повторе в спортивной трансляции. Пудель, глядящий на хозяйку, пока та обмякает в его, Трига, обхвате; глаза собаки, вопрошающие: «Что не так с моей хозяйкой?»

Но кошмаров не было, по крайней мере таких, которые он мог бы вспомнить. Он проспал как убитый.

Сейчас он варит кофе и насыпает себе миску кукурузных хлопьев. Нюхает молоко, решает, что оно еще ничего, устраивает хлопьям молочную ванну и садится есть. Он переступил черту и чувствует себя нормально. Даже отлично, по правде говоря. Лучшее, что можно сделать, решает он, — это пойти на работу, как в любой другой день, а затем продвинуться в своей настоящей работе.

Один готов, осталось тринадцать.

Он ополаскивает миску и оставляет её в раковине. Наливает добавки кофе в термокружку и выходит из трейлера. Это симпатичный двойной вагончик в парке трейлеров «Элм Гроув», что в самом конце бульвара Мартина Лютера Кинга, как раз перед тем, как МЛК переходит в Шоссе 27, а округ Апсала становится округом Иден. Иными словами — глухомань.

Миссис Трэверс по соседству усаживает своих близнецов на заднее сиденье машины. Она машет ему рукой, и Триг машет в ответ. Дети укутаны в одинаковые куртки, потому что утро выдалось прохладным. Им только исполнилось три. На прошлой неделе миссис Трэверс устраивала для них вечеринку по случаю дня рождения — на улице, потому что погода была теплее, чем сейчас. Она принесла Тригу праздничный кекс, что было мило с её стороны.

Близнецы машут ему, маленькие ладошки сжимаются и разжимаются. Довольно мило. В двойном вагончике Мелани Трэверс нет мужчины, но хозяйка и её комочки радости, похоже, справляются неплохо. Триг полагает, что у неё есть какая-то хорошая работа в городе, плюс то, что некоторые мужчины называют «алиментной кабалой». Триг никогда бы так это не назвал; он человек, который верит, что за свои ошибки нужно платить. Отец воспитал его именно так.

У Мелани «Лексус», не совсем новый, но достаточно свежий, так что да — у неё всё в порядке. Триг рад за неё. А ещё рад, что не встретил её вчера на Бакай-Трейл. Если бы встретил, она была бы уже мертва. А её дети — сиротами. Он выезжает на своей «Тойоте» следом за ней на бульвар МЛК, следует за ней, когда она поворачивает направо, в сторону города. Через три километра она сворачивает налево, к детскому саду «Малыши».

Триг едет дальше, оставляя пригород позади. По радио утренний диджей говорит, что тепло на прошлой неделе было лишь дразнилкой, надвигается холодный фронт, и следующие несколько дней будут зябкими.

— Утепляйтесь, «конские каштаны»! — бодро говорит он и ставит песню Simon & Garfunkel «A Hazy Shade of Winter». (Прим. пер.: Buckeyes (конские каштаны)— прозвище жителей штата Огайо).

У Трига урчит в животе. Видимо, хлопьев было недостаточно. Он думает: «Убийца беззащитной женщины голоден». Женщины, которая просто оказалась не в то время не в том месте. Женщины, у которой могли быть дети, может, даже близнецы в одинаковых пальтишках. Человек, сделавший это, хочет есть. Он слегка удивлен. Он переступил черту, и знаете что? По ту сторону черты всё точно так же. Эта мысль одновременно ужасает и успокаивает.

Он заезжает на заправку «Wawa» на окраине города и покупает буррито на завтрак. И газету. Статьи на верхней половине первой полосы — о политике и войнах. Ниже сгиба заголовок: «ЖИТЕЛЬНИЦА АПРИВЕРА УБИТА НА ТРОПЕ БАКАЙ». Ее ближайших родственников, должно быть, уже уведомили, потому что имя указано: Аннет Макэлрой, 38 лет.

Триг читает статью, поедая буррито — теплый, свежий и вкусный. В тексте нет ничего, что могло бы его встревожить. Никакого упоминания о бумажке с именем Летиции Овертон, найденной в руке мертвой женщины. Полиция придержит эту информацию.

«Я знаю ваши трюки», — думает Триг. Он направляется в центр, где отметится в офисе, а затем уйдет пораньше. Теперь, когда он начал, ему хочется продолжать. Спешить не нужно, поспешишь — людей насмешишь, но он провел масштабную разведку и знает, где найти еще одного невиновного, а может, даже двоих.

Холодная погода поможет.

 

- 2 -

 

Холли встречается с Иззи за ланчем, но не в парке Дингли; для этого слишком холодно. Они едят в маленьком кафе под названием «У Тесси», где занимают угловую кабинку и могут наблюдать за прохожими. На площади Любви через дорогу уличный музыкант в мотоциклетной куртке играет на гитаре. «Много ты сегодня не заработаешь», — думает Холли.

Сидя напротив, Иззи говорит:

— Посмотри на себя, ешь в помещении, как большая девочка. Вылезаешь из своей ковидной раковины. Это хорошо.

— Я полностью вакцинирована, — говорит Холли, изучая меню. — Ковид, грипп, РСВ, опоясывающий лишай. Жизнь должна продолжаться.

— Истинно так, — кивает Иззи. — Я сделала прививки от ковида и гриппа одновременно, и меня свалило на два дня.

— Лучше так, чем если бы тебя свалили в похоронном бюро, — замечает Холли. — Как думаешь, что такое «Австралийский мелт»?

— Полагаю, это ягнятина с сыром пеппер-джек и каким-то соусом.

— Звучит довольно вкусно. Думаю, я возьму...

— Билл Уилсон всё-таки оказался не просто случайным психом. Он достал одного.

Холли опускает меню.

— Ты говоришь о той женщине, Макэлрой? — Она тоже читает утренние газеты. У неё подписка на iPad.

— Да. Я не уверена на сто процентов, но на девяносто с лишним — точно.

Подходит официантка. Иззи выбирает сэндвич «Рубен», Холли — «Австралийский мелт». Обе заказывают горячие напитки: чай для полицейского и кофе для частного детектива. Холли пыталась бросить кофе, от кофеина у неё иногда колотится сердце, но она говорит себе, что отказа от сигарет пока достаточно.

Когда официантка уходит, Холли говорит:

— Рассказывай.

— Это останется между нами, так?

— Разумеется.

— Мы придержали кое-какие улики. В руке Аннет Макэлрой был клочок бумаги. На нём печатными буквами было написано имя: Летиция Овертон. Тебе это о чём-нибудь говорит?

Холли качает головой, но откладывает имя в памяти для последующего размышления.

— Мне тоже. Том Атту и я разговаривали с Кэри Толливером, тем подонком, который подставил Алана Даффри.

— Думаешь, он правда это сделал?

— Думаю, да. Мы также говорили с коллегами Даффри из банка «Фёрст Лейк Сити», где он работал. Все как один твердили, что никогда не верили в эту чушь с педофилией с самого начала... Но как думаешь, что они говорили, когда Даффри арестовали и отдали под суд?

Холли нравится думать о людях хорошо, и она верит, что почти в каждом есть что-то доброе, но работа в агентстве «Найдем и сохраним» научила её тому, что почти в каждом есть и гнильца.

— Большинство из них, вероятно, говорили: «В нём всегда было что-то странное» и «Я ничуть не удивлён».

— В точку.

Официантка приносит напитки и говорит, что еда будет с минуты на минуту. Иззи ждёт, пока она отойдёт, затем отодвигает свой чай в сторону и наклоняется через стол.

— Мы исходим из того, что именно Даффри спровоцировал этого Билла Уилсона, но он может быть просто психом, возомнившим, что мстит за Тейлор Свифт, Дональда Трампа или... я не знаю... Джимми Баффетта.

— Джимми Баффетт умер, — считает нужным добавить Холли, хотя и понимает, что Иззи просто привела пример.

— Муж Аннет Макэлрой, который сейчас совершенно убит горем, даже не знал, кто такой Алан Даффри, и говорит, что почти уверен — его жена тоже не знала. По его словам, они старались избегать новостей, потому что там один сплошной негатив.

Холли может это понять.

— Но часть с Аланом Даффри не имеет значения, верно? Уилсон заявил, что будет убивать невиновных, чтобы наказать виновных. Если Летиция Овертон виновна, по крайней мере, в сознании этого парня, тебе нужно с ней поговорить.

— Еще бы. Она реальный человек, жила на Харди-стрит, 487, но в городе больше не проживает. По словам соседа, она с мужем переехала во Флориду. Сосед думает, что в Тампу или, может, в Сарасоту. Судя по всему, её муж получил работу получше. Региональный менеджер в «Стэйплс». Или, может, в «Офис Депо» или «Статс энд Сингс». Мы проверяем. Может, завтра или после выходных что-то нароем.

— У тебя полно дел.

— Это серьезная история, потому что этот псих обещает новые убийства. — Иззи смотрит на часы, потом оглядывается в поисках официантки. — У меня сорок пять минут, а потом нужно повторно опросить людей из банка плюс адвоката Даффри. Прогнать через них имя Летиции Овертон. И имя Аннет Макэлрой тоже, но это так, для галочки. Макэлрой была случайной мишенью.

— Невиновная, — бормочет Холли. Она старается никого не ненавидеть, но чувствует, что могла бы возненавидеть «Билла Уилсона». Только зачем тратить эмоции впустую? Это дело Иззи.

Подходит официантка с сэндвичами. Холли откусывает свой «Австралийский мелт» и находит его восхитительным. Она думает, что ягнятина, возможно, самое недооцененное мясо. В молодости у неё был вегетарианский период, но месяцев через восемь она его забросила. Наверное, в душе она хищник. Охотник, а не собиратель.

— Ты говорила, что знаешь бармена, который ходит на эти собрания трезвости, — говорит Иззи. — Ты не могла бы с ним поговорить?

— С радостью, — отвечает Холли.

— Но держи это в тайне. Я не хочу, чтобы начальство узнало, что я... — Как там сказал Лу Уорвик? — Что я отдаю наши расследования на аутсорс.

Холли вытирает капельку соуса — вкуснотища! — а затем делает жест, будто застегивает рот на молнию.

— Когда разыщешь Летицию Овертон, дашь мне знать, что она расскажет? Разумеется, строго между нами.

— Абсолютно. У меня эти повторные допросы сегодня днем. А ты чем занимаешься?

— Ищу украденные драгоценности.

— Куда увлекательнее.

— Не совсем. Просто обхожу ломбарды. — Холли вздыхает. — Ненавижу этого осла.

— Какого осла?

— Не бери в голову.

 

- 3 -

 

Северо-восточная часть Бакай-Сити называется Бризи-Пойнт. Здесь Не-Столь-Уж-Великое озеро, на котором стоит город, сменяется мелководьем, загрязненным настолько, что дружелюбные к раковым клеткам масляные пятна окрашивают воду во все цвета радуги. Бризов здесь почти не бывает, но когда они дуют, то приносят вонь тины и дохлой рыбы. Бризи-Пойнт состоит в основном из социального жилья. Это четырех- и пятиэтажные кирпичные здания, сильно напоминающие корпуса «Биг Стоун», тюрьмы штата. У всех улиц здесь «древесные» названия, что довольно смешно, поскольку деревьев в «Бризе» почти не осталось. Время от времени на Уиллоу-стрит, Малберри-стрит или Оук-драйв асфальт трескается, и наружу сочится грязь. Иногда открываются карстовые воронки, достаточно большие, чтобы проглотить автомобиль. Бризи-Пойнт был построен на болоте, и болото, похоже, решило забрать свое обратно.

В самом конце Палм-стрит (дурацкое название для улицы в «Бризе», если таковые вообще бывают) стоит обшарпанный торговый ряд: магазин «Все по доллару», пиццерия, аптека с лечебной марихуаной, пункт обналичивания чеков «Кошельки» (где можно взять быстрый займ под грабительские проценты) и прачечная самообслуживания под названием «Воши-Воши». (Прим. пер.: Washee-Washee — звукоподражание ломаному английскому, стереотипно приписываемому азиатским иммигрантам).

Возможно, название неполиткорректное (или откровенно расистское), но жителей Бризи-Пойнта, пользующихся этим заведением, это, похоже, не волнует. Не волнует это и Дова с Фрэнком, парочку алкашей, которые часто прочесывают этот пятачок в поисках интересных объедков, а в такие прохладные дни, как сегодня, ставят свои потрепанные шезлонги позади прачечной.

На большей части «Бриза» сейчас 9 градусов тепла, но за «Воши-Воши» — благодатные плюс 23. Всё из-за выхлопа сушильных машин. Приятнее не бывает. У Дова и Фрэнка есть журналы: «Atlantic» у Дова, «Car and Driver» у Фрэнка. Находки из мусорных баков после последнего рейда на задворках магазина травки. Вдобавок к журналам они насобирали достаточно возвратных банок и бутылок, чтобы купить упаковку из шести банок хард-зельтера «Fuzzy Navel». Осушив по банке, они начинают приходить в норму и наслаждаться жизнью на её условиях.

— Где Мари? — спрашивает Дов.

— Обед, наверное, — отвечает Фрэнк. Мари работает в «Воши-Воши» и иногда выходит на задний двор выкурить сигарету и пообщаться. — Глянь на этот «Додж Чарджер». Красота, скажи?

Дов бросает беглый взгляд и изрекает:

— Плоды капитализма всегда гниют на земле.

— Это вообще что значит? — спрашивает Фрэнк.

— Просвещайся, сын мой, — отвечает Дов, хотя на самом деле он на десять лет моложе Фрэнка. — Читай что-нибудь, что не является...

Он замолкает, так как из-за угла «Воши-Воши» выходит мужчина. Фрэнк видел его раньше, хоть и не в последнее время.

— Эй, мужик. Я тебя не видел на тех собраниях в Апсале пару лет назад? Вроде «Сияние в полдень»? Я раньше жил в тех краях. Пригласил бы тебя присесть, но у тебя нет стула, а наши...

— ...в данный момент заняты, — заканчивает Дов. — Мы бы предложили разделить с нами нынешнее возлияние, но, к сожалению, финансы поют романсы, и нам приходится экономить.

— Ничего страшного, — говорит Триг. И обращаясь к Фрэнку: — Я давно не был в «Сиянии в полдень». Наверное, эти собрания тебе не подошли.

— Не-а, я пробовал, но знаешь что? Трезвость — отстой.

— А я нахожу её полезной.

— Ну, — говорит Фрэнк, — как говорится, на вкус и цвет товарищей нет. Я тебя раньше тут не видел? Может, в магазине «Все по доллару»?

— Возможно.

Триг оглядывается, убеждается, что за ними не наблюдают, достает из кармана «Таурус» и стреляет Дову в центр лба. Щелчок револьвера, и без того негромкий, тонет в монотонном гуле вытяжек. Голова Дова откидывается назад, ударяется о шлакоблочную стену между двумя металлическими вытяжными трубами, а затем падает на грудь. Кровь стекает по переносице.

— Эй! — кричит Фрэнк, глядя на Трига снизу вверх. — Это еще, сука, зачем?

— Алан Даффри, — говорит Триг и наставляет пистолет на Фрэнка. — Сиди смирно, и я всё сделаю быстро.

Фрэнк не сидит смирно. Он вскакивает на ноги, проливая свой «Fuzzy Navel» себе на штаны. Триг стреляет ему в грудь. Фрэнк отшатывается к стене, затем подается вперед с вытянутыми руками, как монстр Франкенштейна. Триг отступает на несколько шагов и стреляет еще три раза: щелк-щелк-щелк. Фрэнк падает на колени, затем — невероятно! — снова поднимается, руки опять вытянуты. Они шарят в воздухе в поисках чего-нибудь, чего угодно.

Триг не спеша прицеливается и стреляет Фрэнку Митборо, который когда-то жил на севере штата и почти год оставался чистым и трезвым, прямо в рот. Фрэнк садится в свой шезлонг, тот складывается и роняет его на землю. Изо рта выпадает зуб.

— Простите, парни, — говорит Триг. И ему действительно жаль, но лишь чисто теоретически. Убийцы в кино говорят, что трудно только в первый раз, и хотя Триг догадывается, что их реплики писали люди, которые никогда не убивали никого крупнее жука, это оказывается правдой. К тому же, эти двое были обузой для общества, никому не нужные. Он думает: «Папа, мне это может даже понравиться».

Триг оглядывается. Никого. Он достает из кармана папку с листками бумаги и перебирает имена. Вкладывает бумажку с именем ФИЛИП ДЖЕЙКОБИ в руку Дова. В руку Фрэнка кладет ТЕРНЕРА КЕЛЛИ.

Знает ли уже полиция, что он делает? Если нет, то скоро узнает. Предложат ли они защиту оставшимся, когда всё поймут? Это им не поможет, потому что он убивает не виновных. Он убивает невиновных. Как эти двое.

Он обходит «Воши-Воши» сбоку, выглядывает — никого, кроме мужчины, заходящего в «Кошельки», чтобы обналичить чек или взять кредит. Никаких признаков женщины, работающей в прачечной. Как только клиент «Кошельков» скрывается внутри, Триг идет к своей «Тойоте», припаркованной перед пустой витриной с замазанными мылом окнами и табличкой на двери: «СДАЕТСЯ В АРЕНДУ — АГЕНТСТВО КАРЛА ЗАЙДЕЛЯ». Он садится в машину и уезжает.

Трое готовы, осталось одиннадцать.

Кажется, будто нужно взобраться на гору.

Когда искупление завершится и долги будут уплачены, можно будет отдохнуть.

Так он говорит себе.

Он возвращается на свою работу, как бы мало она для него ни значила.

 

- 4 –

 

Два часа спустя Холли Гибни заходит в питейное заведение под вывеской «Счастье». На часах всего два пополудни, но за барной стойкой уже сидят по меньшей мере двадцать посетителей, в основном мужчины, и накачиваются своим любимым наркотиком, который, по счастливому стечению обстоятельств, вполне легален. Вопреки названию заведения, никто из них не выглядит особенно счастливым. По телевизору крутят бейсбол, но матч явно архивный, потому что команда в белой домашней форме называется «Индейцы», а не «Гардианс».

Джон Экерли стоит «за палкой» — так бармены называют раздаточный кран. В белой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими мускулистые предплечья, он смотрится настоящим красавчиком. Заметив Холли, он подходит с улыбкой.

— Холли! Давненько не виделись. Тебе как обычно?

— Спасибо, Джон, да.

Он приносит ей диетическую колу с двумя вишенками, насаженными на палочку-мешалку, словно на кол, и она толкает по стойке двадцатку.

— Сдачи не надо.

— О! Меня это устраивает. Игра началась?

— И да, и нет. Ты всё еще ходишь на собрания?

— Три раза в неделю. Иногда четыре. Дом Хоган отпускает меня, если собрание дневное.

— Он владелец бара?

— Именно так.

— И мистер Хоган ценит твой опыт.

— Насчет опыта не знаю, но он ценит тот факт, что я всегда прихожу на смену трезвым и в адеквате. А почему ты спрашиваешь?

Она излагает суть дела короткими очередями, прерываясь всякий раз, когда он отходит обслужить клиентов. Одному завсегдатаю он отказывает в добавке. Парень недолго спорит, а затем покидает «Счастье» с унылым видом. К тому времени, как Холли заканчивает рассказ, она допивает вторую колу и понимает, что перед уходом придется посетить дамскую комнату. Она отказывается называть её «туалетом для девочек», точно так же, как отказывается называть свое нижнее белье «трусиками». Трусики носят маленькие девочки, а её детские дни давно прошли. В этом вопросе Холли полностью солидарна с Кейт Маккей и её теорией о «рекламном инфантилизме женщин».

Введя Джона в курс дела, она говорит:

— Если это противоречит твоему обету анонимности или как вы там это называете…

— Не-а. Если бы кто-то признался в убийстве на собрании, и я бы ему поверил, я бы засверкал пятками в сторону ближайшего полицейского участка и сдал бы его с потрохами. Думаю, любой ветеран поступил бы так же.

— А ты ветеран?

Джон смеется.

— Куда там. Мнения расходятся, но большинство зависимых скажут, что нужно продержаться двадцать лет, чтобы считаться ветераном («олдтаймером»). Мне до этого далеко, но в следующем месяце будет семь лет с тех пор, как я снюхал свою последнюю дорожку.

— Поздравляю. А работа здесь тебя не беспокоит? Разве не говорят, что если достаточно долго околачиваться в парикмахерской, рано или поздно тебя постригут?

— Еще говорят, что в бордель ходят не для того, чтобы слушать пианиста. Только здесь пианист — это я. Если ты понимаешь, о чем я.

Холли вроде как понимает.

— Да и алкоголь меня никогда особо не волновал. Я твердо верил, что дела идут лучше с кокаином. Пока они не перестали идти лучше.

Джон уходит в другой конец стойки налить виски, затем возвращается к ней.

— Если подытожить: ты хочешь, чтобы я приглядывал за кем-то, кто взбешен тем, что этого Алана Даффри подставили за преступление, которого он не совершал, а потом зарезали заточкой.

— Верно.

— И ты почти уверена, что этот «кто-то» что делает? Убивает невинных людей, чтобы бросить тень на виновных?

— По сути, да.

— Это хреново.

— Да.

— Этот парень уже убил одного невинного человека?

— Да.

— Ты в этом уверена?

— Да.

— Почему?

— Не могу сказать.

— Полиция что-то утаивает, да?

Холли не отвечает, что само по себе является ответом.

— Ты думаешь, парень ходит на собрания, потому что называет себя Биллом Уилсоном.

— Да. И человек, называющий себя Биллом Уилсоном или Биллом У., может сильно выделяться.

— Может, но ты должна помнить, что в этом городе каждую неделю проходит три дюжины собраний «Анонимных Наркоманов». Добавь пригороды и север штата, приплюсуй «Анонимных Алкоголиков», и получится под сотню. Иголка в стоге сена. Кроме того, Билл Уилсон — это, несомненно, псевдоним.

— Несомненно.

— Даже если бы и нет, люди в Программе иногда используют клички. Я знаю парня по имени Уиллард, который зовет себя Телескоп. Еще один называет себя Смузи. Женщина, которая представляется как Русалочка Ариэль. Ты поняла идею. Какой тебе в этом интерес?

— Никакого. Это полицейское дело. Я просто… заинтересовалась.

— Это моя Холли, ты просто еще одна зависимая. Не пойми меня неправильно, большинство людей сидят на той или иной игле, пусть и метафорической.

— От философии до пяти вечера у меня болит голова, — говорит она.

Джон смеется.

— Я всё же попробую помочь, потому что теперь мне тоже стало любопытно. Если кто и знает, так это Преподобный Майк, он же «Преп», он же «Майк-Большая-Книга».

— Кто это?

— Своего рода заноза в заднице. Преп потерял свой приход, потому что плотно сидел на оксикодоне, но, должно быть, получил какую-то пенсию, потому что его работа теперь состоит в том, чтобы ходить на собрания по всему городу, от Шугар-Хайтс до Лоутауна. А также в Упсале, Таппервилле и Апривере. Но, Холли… я бы сказал, шансы где-то между призрачными и никакими.

— Может, чуть выше. Люди на таких собраниях говорят всякое, верно? Разве вы, ребята, не проповедуете «честность во всех делах»?

— Проповедуют, и большинство так и делает. Но, Хол, — это не вранье, если ты просто держишь рот на замке.

«Этот парень, возможно, не способен держать рот на замке», — думает Холли, вспоминая его записку. Не говоря уже о псевдониме. Ей кажется, что этот человек видит себя карающим ангелом с огненным мечом, а люди такого склада не могут удержаться от того, чтобы не выговориться. Это снимает напряжение.

Она замечает вывеску за баром, на которой изображен апельсин с торчащей из него трубочкой. Рядом зависла явно подвыпившая колибри. Под апельсином надпись: «АКЦИЯ ДЛЯ РАННИХ ПТАШЕК! ПЕРВАЯ «ОТВЕРТКА» ВСЕГО ЗА БАКС! С 8 ДО 10 УТРА!»

— Неужели люди действительно приходят выпить водку с апельсиновым соком в восемь утра? — спрашивает Холли.

— Подруга, — отвечает Джон Экерли, — ты бы удивилась.

— Ох.

Холли допивает напиток и идет в женский туалет. На двери её кабинки граффити: «К ЧЕРТУ 12 ДНЕЙ РОЖДЕСТВА».

«У кого-то был очень плохой день», — думает она. Вероятно, в прошлом году, когда Алан Даффри был еще жив.

Она уже натягивает брюки, когда идея поражает её с такой силой, что она с глухим стуком садится обратно. Широко раскрытыми глазами она смотрит на надпись: К ЧЕРТУ 12 ДНЕЙ РОЖДЕСТВА.

«О боже, — думает она. — Так очевидно. Мне нужно поговорить с Иззи».

Она начинает считать на пальцах, шевеля губами.

Выйдя из бара Джона, она звонит Изабель Джейнс. Правило её жизни гласит: когда звонишь кому-то с плохими новостями, всегда дозваниваешься сразу. Когда звонишь с хорошими или интересными новостями — попадаешь на голосовую почту. Она надеется, что это будет исключение, подтверждающее правило, но увы. Она оставляет сообщение с просьбой перезвонить как можно скорее, а затем отправляется на поиски потерянных драгоценностей… хотя прямо сейчас ювелирка её мало волнует. Даффри — не её дело, но она вцепилась в него мертвой хваткой.

 

- 5 -

 

Иззи смотрит на телефон, видит, что это Холли, и нажимает «отклонить». «Не сейчас, Холс», — думает она. План был такой: они с Томом разделятся и проведут повторные опросы насчет Летиции Овертон, но, как однажды сказал Джон Леннон, жизнь — это то, что происходит, пока ты строишь другие планы.

Она встретилась с напарником у банка «Ферст Лейк-Сити», и они уже собирались войти, когда позвонил Лу Уорвик.

— Думаю, Уилсон, возможно, завалил еще двоих.

Он дал Иззи адрес в Бризи-Пойнт.

Теперь она стоит рядом с прачечной «Воши-Воши» с полной женщиной по имени Мари Эллис. Эллис дрожит и отказывается идти на задний двор прачечной; говорит, одного раза было достаточно.

— Я не видела мертвецов со времен моей бабули, — говорит она Иззи, — и бабуля хотя бы умерла в своей постели.

За углом Том фотографирует двух мертвецов, складные стулья (один из которых рухнул), банки коктейля «Фаззи Навел» и упаковку от них. Фургон криминалистов с камерами и кисточками прибудет с минуты на минуту, но лучше сделать снимки как можно скорее.

Мари Эллис работает уборщицей, фасовщицей, разменщицей монет и вообще мастером на все руки в «Воши-Воши». Мужчин могли убить, пока она была на обеде… или нет. Это «нет» пугает её до смерти. Даже пустые, большие сушильные машины запускаются на пять минут каждые пятнадцать, она не знает почему, и они очень шумные. Если бы были выстрелы, она, вероятно, не услышала бы их, если только они не были очень громкими.

У неё в кармане рабочего халата лежал бисквит «Твинки» на десерт, и когда последняя партия белья была сложена, она пошла на задний двор перекусить и покурить, потому что выхлопы сушилок делают это место теплым. Она подумала, что если двух бродяг там не будет, она сможет посидеть на одном из складных стульев и пообедать. Только они были там. И они были мертвы.

— Вы знаете их имена, мисс Эллис?

— Одного звали Фрэнк. Кажется, он тот, что на земле. Другого звали Брав или Дав, или что-то в этом роде.

— Вы не слышали выстрелов?

Мари качает головой.

— Бедные мужчины! Тот, кто это сделал, мог войти и застрелить меня! Я была совсем одна!

— Вы никого не видели?

— Нет. Только… их. — Она указывает за угол, затем отдергивает руку, словно её палец — это перископ, который может показать ей то, на что она не хочет смотреть снова.

Возвращается Том.

— Мэм, вам нужно будет проехать в полицейский участок на Корт-Плаза и дать показания под запись, но чуть позже. Сможете к пяти часам?

— Да, полагаю.

— Пока можете вернуться к работе.

Мари смотрит на него как на сумасшедшего.

— Я иду домой. У меня в аптечке есть валиум, и я собираюсь его принять. — Она смотрит на Тома с вызовом, словно подбивая детектива возразить ей.

— Сделайте это, — говорит Иззи. — Можно ваш адрес?

Мари касается дряблой кожи на шее.

— Я ведь не подозреваемая, правда?

Иззи улыбается.

— Нет, Мари, но нам понадобятся показания. Вы в состоянии вести машину?

— Да, думаю, да.

Когда она уходит, Том говорит:

— У каждого из покойных в руке зажат клочок бумаги. На одном я смог разобрать «TURN…» (ПОВЕРНУТЬ/ОЧЕРЕДЬ). На другом, возможно, «BY…» (К/У/ПО). Я хотел немного разжать им пальцы, но не стал.

— И, наверное, к лучшему. Скоро узнаем. Лейтенант едет?

— Едет. — Том оглядывается. — Слава богу, никаких зевак. Это настоящий торговый центр для зомби, если таковые вообще существуют. Конечно, это означает, что свидетелей тоже нет.

— Включая Мари, — говорит Иззи. — Думаешь, ей повезло остаться в живых?

— Думаю, да. И думаю, она это знает.

Иззи заходит за угол. Тело одного сидит в складном кресле, уронив голову на грудь, словно спит. Другой лежит лицом вниз в сорняках, уперевшись одним треснувшим пыльным лофером в шлакоблочную заднюю стену прачечной.

— Какое дерьмовое место для смерти.

— По крайней мере, они умерли в тепле, — говорит Том. — Я отвез шесть «трупов-сосулек» в морг после тех сильных заморозков в январе. Двое без документов. Один был маленьким ребенком.

— Извини, я на минуту.

Она выходит на тротуар и видит, что Холли оставила голосовое сообщение. Всего два слова: «Просто позвони», но голос у Холли взволнованный.

«Она что-то раскопала», — думает Иззи. Черт, эта женщина такая странная. Шерлок Холмс на низком каблуке, в пастельной блузке и твидовой юбке.

 

- 6 –

 

Холли находит часть драгоценностей, которые ищет, в ломбарде «Займы О'Лири» на Док-стрит. Будучи бесконфликтной, если только ситуация не требует обратного, Холли не вступает в перепалку с Деннисом О'Лири, который хочет поспорить и вообще ведет себя как какашка, а просто фотографирует «брюлики» и уходит. Пусть страховые агенты разбираются, с участием полиции или без. Она получит как минимум часть своего бонуса, и это делает её счастливой.

Её телефон звонит, когда она садится в машину. Это Иззи. В женском туалете Холли была возбуждена, уверенная, что сложила хотя бы часть головоломки, но ей свойственно сомневаться в себе, и теперь она колеблется. А вдруг она ошибается? Но Иззи не станет смеяться над ней, даже если это так — в глубине души Холли это знает, и кроме того…

— Я права, я знаю, что права, — говорит она и принимает вызов.

— Что стряслось, Холс?

— Иззи, ты знаешь, сколько существует двузначных комбинаций, которые в сумме дают четырнадцать?

— Без понятия. А это важно?

— Семь, но только если использовать семерку дважды. Шесть, если не использовать. И одна из этих комбинаций — двенадцать плюс два.

— Хватит ходить вокруг да около, подруга. Я на месте преступления. Двойное убийство. Работа Билла Уилсона. Фургон криминалистов уже в пути.

— О боже! Он оставил имена?

— Да, но мы не можем их прочитать. Они в руках трупов, которые устроили небольшую вечеринку с газировкой за прачечной в Бризи-Пойнт, пока не появился этот подонок и не застрелил их. Мы узнаем, что там, когда криминалисты приедут и сделают свое дело. О чем ты думаешь?

— Ты уже нашла Летицию Овертон?

— Нет. Надеюсь, скоро найдем.

— Когда найдете, спроси её, была ли она в жюри присяжных, которое осудило Алана Даффри.

Тишина на другом конце провода.

— Из? Ты здесь?

— Суууу-ка, — шепчет Иззи. — Двенадцать человек в жюри присяжных по делу о тяжком преступлении. Вот о чем ты думаешь?

— Да, — говорит Холли и торопливо добавляет: — Это только догадка, но если добавить судью… плюс прокурора… получается…

— Четырнадцать, — говорит Иззи.

— Там может быть только тринадцать — буква нечеткая, может, специально — но я думаю, их четырнадцать. Виновным может быть Кэри Толливер. Это логично.

Она обдумывает это и говорит:

— Мистер Толливер умирает, но это всё равно может быть он.

— Я узнаю насчет Овертон, а также насчет имен, которые эти двое мертвецов сжимают в руках. Ты не можешь никому об этом говорить, Холли. Если лейтенант Уорвик узнает, что я ввела тебя в курс дела…

Холли проводит пальцем по губам. Потом, поскольку Иззи этого не видит:

— Могила. Но если всё подтвердится, с тебя рыбные тако в следующий раз, когда будем в Дингли-парке.

 

- 7 -

 

Остаток дня Триг пашет, не поднимая головы. Он всё ждет, когда нагрянут копы, чтобы арестовать его за двойное убийство на задворках прачечной «Воши-Воши». Он уверен, что его никто не видел, но эта мысль — возможно, результат передозировки сериалами про криминалистов — свербит в мозгу. Однако единственный его посетитель — Джерри Эллисон, пожилой старший уборщик здания. Джерри считает, что может заглянуть поболтать — к Тригу или к кому угодно еще — в любое время, когда ему вздумается, просто потому что он шаркает здесь шваброй и натирает полы еще со времен Рейгана, о чем он с радостью и во всех подробностях сообщает каждому встречному.

После работы Триг садится в машину и проезжает пятьдесят километров до Апсалы, где проходит собрание под названием «Сумеречный час», которое он иногда посещает.

По дороге происходит удивительная вещь: его беспричинная тревога рассеивается. Сомнения в способности завершить миссию тоже улетучиваются. Если он не допустит ошибки, полиция не сможет найти след, ведущий к нему, даже если (или когда) они поймут, что он делает. Ведь его цели совершенно случайны. Да, он знал про «Тропу Бакая», но о ней знают тысячи. Да, он знал, что те алкаши иногда пили за прачечной, потому что видел их во время одной из своих разведывательных вылазок после смерти Алана Даффри и того ужасного признания Кэри Толливера в подкасте Брэндона Бакая. Осталось всего одиннадцать. Важно довести дело до конца. Когда он закончит, мир узнает: когда умирает невинный, невинные тоже должны умереть. Это единственное искупление, которое можно назвать совершенным.

— Потому что тогда страдают виновные, — говорит он вслух, сворачивая на парковку Конгрегационалистской церкви Апсалы. — Верно, Папаша?

Не то чтобы Папаша Трига страдал. Нет, это была работа сына.

«Подожду немного, прежде чем браться за следующего. Неделю, может, даже две. Дам себе передышку, а им дам время осознать причину».

В каком-то смысле это забавно, потому что именно так он всегда думал о выпивке: «возьму неделю перерыва, побуду трезвым, просто чтобы доказать, что я могу». Но это другое, конечно, другое, и мысль о перерыве снимает с души тяжесть.

Он спускается в церковный подвал, где уже расставлены складные стулья, а вездесущий бак с кофе пыхтит, источая приятный аромат. Его приподнятое настроение сохраняется во время чтения преамбулы АА и главы «Как это работает». Оно держится во время чтения «Обещаний», и после риторического вопроса «Не слишком ли экстравагантны эти обещания?» он вместе с остальными скандирует: «Мы думаем, что нет». Оно держится во время «пьяного монолога» председателя, следующего привычной схеме: ром ведет к разрухе, разруха сменяется искуплением. Настроение держится до тех пор, пока председатель не спрашивает, есть ли у кого тема для обсуждения, и дюжий мужчина — тот, кого Триг хорошо знает, хотя здоровяк сидит в первом ряду, а сам Триг устроился сзади, — поднимает руку и тяжело поднимается на ноги.

— Я Преподобный Майк.

— Привет, Преподобный Майк, — хором отвечают алкаши и торчки.

«Скажи им, что любишь Бога, но...»

— Я люблю Бога, но в остальном я просто очередной одержимый, — говорит Преподобный Майк, и в одно мгновение приподнятое настроение Трига рушится.

«Может, это был просто случайный всплеск эндорфинов», думает он.

Правда в том, что Преподобный склонен появляться на любом собрании (хотя редко в такой глуши), всегда вставая так, чтобы его видели все, и болтая без умолку, рассуждая невероятно долго. То, что он оказался на «Сумеречном часе» сразу после того, как Триг убил двух бродяг... это кажется дурным предзнаменованием. Худшим из возможных.

— Как говорит нам седьмая глава Большой Книги Анонимных Алкоголиков... — Преподобный продолжает цитировать, слово в слово, из упомянутой главы. Триг отключается от этой декламации (и, судя по остекленевшим глазам вокруг, он не одинок), но не от самого Преподобного. Он вспоминает, как Преподобный Майк поймал его после собрания «Прямой круг» где-то в конце зимы или начале весны. Сказал, что Триг звучал расстроенным, когда делился опытом.

Что он тогда ответил?

Трудно вспомнить точно, особенно пока Майк-Большая-Книга всё еще держит слово, разбрасываясь многосложными словами. Разве Триг не сказал, что совсем недавно кого-то потерял? Да, эта часть была правдой, вот только потом он ляпнул Преподобному, что этот «кто-то» умер в тюремной камере.

«Я этого не говорил!»

Но Триг почти уверен, что говорил.

Впрочем, он никогда не вспомнит наверняка, да и какая разница, даже если вспомнит?

Но это было всего через день или два после смерти Алана Даффри, об этом писали в газетах, и если Преподобный сложил два и два...

Насколько это вероятно?

Очень маловероятно... но «маловероятно» не значит «невозможно».

Преподобный наконец садится. Собрание бормочет: «Спасибо, Преподобный Майк», и наконец начинается обсуждение. Триг не выступает, потому что прослушал, какую тему в итоге предложил Преподобный, закончив свою болтовню. А еще потому, что он сосредоточен на этих широких плечах и лысеющей голове.

Триг думает, что, возможно, он все-таки убьет четвертого, прежде чем взять паузу. Просто чтобы убедиться, что маловероятное не случится. И в самом деле, кто может быть более невинным, чем выздоравливающий наркоман — одержимый, — который любит Бога?

Ему в голову приходит недостойная мысль, но она же и забавна, и он прикрывает рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Заткнуть его — значит оказать услугу всему сообществу выздоравливающих.

После собрания Триг пожимает руку Преподобному и говорит, как сильно ему понравилось его слушать. Они беседуют довольно долго. Триг признается Преподобному, что у него серьезные проблемы с возмещением ущерба, а затем терпеливо слушает, пока Преподобный цитирует (слово в слово) из 5-й главы Большой Книги: «Мы должны быть готовы возместить ущерб тем, кому мы причинили зло, если только это не принесет им или другим людям еще большего вреда». И так далее, и тому подобное, бла-бла-бла.

— Мне нужен совет по этому поводу, — говорит Триг и наблюдает, как Майк-Большая-Книга почти зримо раздувается от важности.

Они договариваются, что Триг заглянет в домик Преподобного в семь вечера двадцатого числа.

— Это рядом с Центром досуга.

— Я найду.

— Если только, — говорит Преподобный, — ты не думаешь, что можешь сорваться из-за этого. Тогда приходи завтра. Или даже прямо сейчас.

Триг заверяет, что продержится до 20 мая, главным образом потому, что не хочет продолжать свою миссию так скоро. Он сжимает мясистую руку Преподобного.

— Пожалуйста, не говорите об этом никому. Мне стыдно, что мне нужна помощь в таком вопросе.

— Никогда не стыдись просить о помощи, — говорит Преподобный, и глаза его сверкают в предвкушении сочных подробностей. — И поверь мне, я не скажу ни слова.

Триг верит этому. Преподобный Майк — зануда и пустозвон, но он хороший анонимный алкоголик. Триг слышал, как он декламирует Большую Книгу до тошноты, но ни разу — ни единой истории или даже анекдота о собрате по несчастью. Преподобный очень серьезно относится к той заповеди, что звучит в конце собраний: «То, что вы слышите здесь, пусть останется здесь, когда вы уйдете отсюда». И это хорошо.

 

- 8 -

 

Пока убийца Аннет Макэлрой, Фрэнка Митборо и Дова Эпштейна посещает собрание АА в Апсале, Изабель Джейнс сидит в своем закутке в здании суда, пытаясь дозвониться до Летиции Овертон. Том Атту нашел её через бывшую золовку Овертон, которая сказала, что номер Летиции у неё остался только потому, что она забыла удалить его из контактов. Она назвала Овертон «той еще стервой», но женщина с мягким голосом, ответившая на звонок Иззи, вовсе не кажется стервозной.

Иззи представляется и спрашивает, где сейчас находится Овертон.

— Я в жилом комплексе «Треллис», в городе Уэсли-Чепел. Это во Флориде. Почему вы звоните, детектив Джейнс? У меня ведь нет неприятностей, правда? Из-за того... дела?

— О каком деле речь, мисс Овертон?

— О суде. Ох, мне так жаль, что всё так случилось, но откуда нам было знать? Бедный мистер Даффри, это просто ужасно.

Иззи получила то, ради чего звонила, но хочет убедиться окончательно.

— Просто для ясности: вы были в составе присяжных, признавших Алана Даффри виновным в тяжком преступлении третьей степени, а именно в распространении порнографических материалов с сексуальной эксплуатацией ребенка или детей?

Летиция Овертон начинает плакать. Сквозь слезы она говорит:

— Мы сделали всё, что могли! Мы просидели в той комнате почти два дня! Банни сдалась последней, но остальные её переубедили. У нас будут проблемы?

В каком-то смысле да, а в каком-то нет, думает Иззи. Скажет ли она этой женщине, которая сделала всё возможное, исходя из имеющихся улик, что нашли убитую, в мертвой руке которой было зажато имя Овертон?

Шансы на то, что она узнает об этом сама, очень велики, но Иззи не собирается говорить ей сейчас.

— Нет, мисс Овертон — Летиция, — у вас нет неприятностей. Вы знаете, кто еще был в жюри? Помните какие-нибудь имена?

Слышится громкое шмыганье носом, и когда Овертон снова начинает говорить, кажется, что она немного взяла себя в руки — возможно, потому что детектив из ее старого города сказала, что ей ничего не грозит.

— Мы не называли друг друга по именам, только по номерам. Судья Уиттерсон был очень строг насчет этого, из-за деликатности дела. Он сказал, что на других процессах были угрозы убийством. Упомянул случай с мужчиной, который убил врача, делавшего аборты. Может, чтобы нас напугать. Если так, то это сработало. У нас были наклейки на рубашках. На моей было написано «Присяжный Восемь».

Иззи знает, что личности присяжных в громких делах — а дело Даффри не сходило с первых полос — часто скрывают от прессы, но она никогда не слышала, чтобы их скрывали от других присяжных.

— Но мэм — Летиция, — разве вас не вызывали по имени во время отбора присяжных?

— Вы имеете в виду вопросы, которые задавали, когда вытягивали наши имена из пула? — Прежде чем Иззи успевает ответить, Овертон выпаливает: — Видит Бог, я жалею, что меня вообще выбрали! Или что один из адвокатов не сказал: «Она не годится!»

— Я прекрасно вас понимаю, Летиция. Просто обычная процедура такова, что секретарь суда зачитывает имена присяжных, которые могут быть...

— О да, они это делали, но потом судья Уиттерсон сказал — это было еще до начала процесса, — что хочет, чтобы мы забыли наши имена. Знаете, как когда он пару раз за время суда говорил, что присяжные должны не принимать во внимание только что сказанное, потому что это по какой-то причине неуместно. Хотя сделать это было очень трудно.

— Вы помните хоть какие-то имена?

— Банни, конечно. Я помню её, потому что в конце она до последнего настаивала на невиновности, и потому что в самом начале она сказала: «Я Белинда, но все зовут меня просто Банни». А старшина, Присяжный Один, сказал: «Никаких имен», и Банни прижала пальцы ко рту и смешно выпучила глаза. У Банни всегда была наготове улыбка или шутка.

Иззи пишет у себя в блокноте: «Белинда, она же Банни».

— Кто-нибудь еще? — спрашивает она, хотя и задается вопросом, зачем, собственно. Ведь присяжные не являются мишенями.

— Был парень по имени Энди... еще один Брэд... кажется... Простите, больше ничего не помню. Это было давно. Почти три года назад. Я уверена, где-то есть список. Разве у вас его нет?

— Пока нет, — говорит Иззи. — Секретарь суда в отпуске, а судья Уиттерсон говорит, что не помнит. Через него проходит много присяжных.

В голосе Летиции Овертон звучит тревога:

— Кто-то хочет нам отомстить?

— Нет, мэм, вовсе нет. — Иззи рада это произнести. Бывшая золовка Овертон, может, и считает Летицию стервой, но, судя по телефонному разговору, у Иззи другое мнение. — Я отпущу вас к вашим делам, но, прежде чем повесить трубку, скажите, говорят ли вам о чем-нибудь имена Тернер Келли и Филип Джейкоби?

— Да, Тернер был в жюри. Насчет второго не уверена. И Тернер — кажется, он был Шестым, — и Банни были разговорчивыми. Она была Десятой. Некоторые другие больше слушали, понимаете. Филип Джексон...

— Джейкоби.

— Джейкоби, да, он мог быть одним из них. Из тех, кто больше слушает, чем говорит.

— Вы сказали, это заняло у вас два дня. Почему так долго? Судя по уликам, дело казалось очевидным.

— Адвокат мистера Даффри постоянно твердил, что все улики могли быть подброшены. Кажется, он даже упоминал того человека, Толливера, который хотел получить работу, доставшуюся мистеру Даффри. Он был очень убедителен. Окружной прокурор — кажется, на самом деле это был помощник прокурора — сказал, что это маловероятно, потому что отпечатки Даффри нашли на журналах, спрятанных за его печью. И все же двое или трое считали, что вина не доказана вне разумных сомнений. Банни была одной из них. Номер Семь была другой. Еще одна женщина.

— А вы были среди сомневающихся?

Снова влажный всхлип.

— Нет. Те изображения, те, что нашли на компьютере Даффри, убедили меня. Такие, такие ужасные. Одно я никогда не забуду. Маленькая девочка с куклой. У неё были синяки на руках, Присяжный Девять обратил на них внимание, но эта маленькая девочка всё равно пыталась улыбаться. Улыбаться!

У Иззи есть всё, что нужно, и она вполне могла бы обойтись без последней детали — избитой девочки с куклой. «Неудивительно, что они его осудили», — думает она. И неудивительно, что его пырнули заточкой. Она благодарит Овертон.

— Вы обещаете, что у нас нет неприятностей? Нам ничего не грозит?

— Абсолютно ничего.

— Я переехала сюда, чтобы начать новую жизнь, детектив. Мой муж был... жестоким. Но когда я послушала подкаст Брэндона Бакая о том, как подставили Алана Даффри, мне показалось, что старая жизнь преследует меня. Я почти не могу есть, думая о том, что мы сделали с этим бедным человеком.

— Это была судебная ошибка, Летиция. Такое случается.

— В чем вообще дело?

— Я не могу вдаваться в подробности. Извините.

— Я собираюсь вернуть девичью фамилию, — говорит она. — Эта мне больше не нравится.

Иззи говорит, что понимает её, и говорит искренне. Она сама прошла через неудачные браки.

Она дает отбой и звонит Тому Атту. После краткого пересказа разговора с Летицией Овертон он говорит:

— Теперь мы знаем. Присяжные, судья, прокурор. Пакуйте чемоданы, ребята, Билл Уилсон отправляет вас в чувство вины.

— То, что он делает, так бессмысленно, — говорит Иззи. — Женщина, с которой я говорила, и так чувствует себя виноватой. Бог знает, что с ней будет, когда она узнает, что Аннет Макэлрой убили за её грехи. По крайней мере, за её грехи в глазах этого психа, Билла Уилсона.

— Овертон будет исключением, — говорит Том. — Большинство остальных из того жюри вообще не будут париться. Они скажут, что следовали уликам, вынесли вердикт и спят спокойно.

— Надеюсь, что это не так.

Но когда они наконец получают все имена присяжных по делу Алана Даффри, выясняется, что в основном так оно и есть.

 

Отправить