- 1 -

 

«13:00».

Кто-то идет к Корри, осторожно ступая по балкам, уложенным на бетонный пол. Она поворачивает голову настолько, насколько позволяет скотч на шее, — то есть совсем чуть-чуть. Она не то чтобы задыхается, но ощущение такое, будто дышишь через соломинку. От этого головная боль, вызванная тем, чем её накачал Гибсон, становится только хуже. Она не может поверить, что это случилось с ней. И что всё произошло так быстро.

Это темноволосая женщина в брючном костюме, но на катке такой полумрак, что Корри сначала не может разглядеть лицо... но когда та начинает говорить, Корри узнает этот низкий, слегка хрипловатый голос. Она слышала его однажды, в Рино. «Жене не позволяю властвовать над мужем. Первое послание к Тимофею, сука».

— Здравствуй, Корри Андерсон. На этот раз я знаю, кто ты. И держу пари, ты знаешь, кто я.

Корри знает. Это Кристофер Стюарт.

Стюарт опускается на одно колено перед скамьей штрафников и смотрит на неё так, как ученый мог бы изучать подопытное животное, которое скоро принесут в жертву ради высшего блага. Именно так Корри себя и чувствует. Её ужас перекрывается сюрреализмом происходящего. Она почти готова поверить, что это невероятно яркий кошмар: какова вероятность, что её накачает наркотиками и похитит один явно сумасшедший мужчина, только для того, чтобы она столкнулась с другим?

— Он не убил тебя, — говорит человек в парике. — Он убил другую, но не тебя.

Стюарт поворачивается вполоборота и простирает руку, словно ведущий телешоу, демонстрирующий сегодняшний главный приз. Корри видит очертания чего-то, лежащего на перекрещенных балках там, где когда-то был центр ледового поля. Тело словно расплылось там. С нарастающим ужасом она понимает, что это труп, и осознает, что запах, который она чувствует, — это не просто остаточное явление от препарата, которым её опоил маньяк.

Словно читая её мысли, Стюарт произносит:

— Бедняжка начинает вонять, не так ли? Я почуяла это даже снаружи.

«Пожалуйста, отпусти меня, я не та, кто тебе нужен», пытается сказать Корри, но, конечно, сквозь дыру в скотче вырываются лишь приглушенные звуки, не имеющие ничего общего с человеческой речью.

— Убил другую, но не тебя, — повторяет Стюарт. — И кажется, я знаю почему.

Даже сквозь головную боль и дурман от укола, Корри думает, что тоже знает почему. Стюарт озвучивает это за них обоих.

— Ты — наживка.

 

- 2 -

«13:15».

Триг возвращается к центру «Минго» и сдает назад на своем фургоне «Транзит», подгоняя его к дверям служебного входа. Он заходит на маленькую кухню, видит туфлю Корри и запихивает её поглубже в мусорное ведро. Ей она больше не понадобится.

Он поднимается по лестнице, не желая, чтобы чернокожая певица и её костюмерша услышали лифт, поняли, что он вернулся, и спустились с какими-нибудь раздражающими просьбами. У него свои дела, свой план. Безумный, конечно. Он это знает. Он читал, что шансы выиграть два доллара по однодолларовому лотерейному билету — один к четырем. Он полагает, что шансы на успех его схемы значительно выше. Не астрономические, учитывая человеческую натуру, но высокие. Может быть, пятнадцать к одному.

«Я доберусь до некоторых из них, несмотря ни на что. Если я смог убедить присяжных, готовых зайти в тупик, осудить Алана Даффри, то смогу достать по крайней мере некоторых из этих».

— Я был уверен, что он виновен, — шепчет Триг, достигая верхней ступеньки. — Уверен.

Но вины там на всех хватало. Вины было предостаточно. Им следовало иметь мужество отстаивать свои убеждения. Они не должны были прогнуться. Не должны были дрогнуть.

Лоури, заявивший: «Давайте проголосуем снова, я теряю выручку в своем магазине», и в тот раз он наконец проголосовал «виновен». Оставалась только Банни. Как я это сделал? Как я их переубедил?

— Я просто включил своего отца, — говорит он. — Это было легко.

С третьего этажа доносится женский смех. Сестра Бесси и та, тощая, Альберта как-ее-там. Он заходит в свой кабинет. Хлопает по карману пиджака, проверяя, на месте ли телефон Корри. Ему нужно будет позвонить с него, но это позже. Сейчас он ищет в компьютере номера участников группы Сестры и вспомогательного персонала. Имя и номер Барбары Робинсон были добавлены в последний момент, но, как любил говорить папаша: «Лучше поздно, чем никогда».

Триг берет керамическую лошадку. Гладит её. Это своего рода талисман на удачу. Папа говорил, что Триггер был паломино. Дорогая порода, а еще папа рассказывал, что Рой Роджерс сделал из Триггера чучело, когда тот умер. Это казалось дурной приметой, но неважно.

Триг звонит Барбаре, и Робинсон отвечает после второго гудка. На заднем плане он слышит смеющиеся голоса, крики и звонкий стук металлических бит о мячи. Он делает вывод, что свой выходной она проводит в Дингли-парке.

Триг успел придумать и отбросить полдюжины предлогов, чтобы заманить Барбару Робинсон обратно в «Минго», прежде чем понял, что предлог ему не нужен, не по-настоящему. Ему просто нужно звучать достаточно серьезно.

— Здравствуйте, мисс Робинсон. Это Дон Гибсон, программный директор «Минго»?

— Привет. Чем могу помочь?

— Ну... Мисс Брейди спрашивает вас. Она здесь, в «Минго».

— Что ей нужно? — Звуки с бейсбольного поля затихают — она отходит от игры. Она уловила его трезвый тон. Хорошо.

— Не знаю, — говорит Триг. — Мне она не говорит. Она в своей гримерке, и мне кажется, она плачет.

Барбара отвечает:

— Я буду так быстро, как только смогу.

— Спасибо, — говорит Триг. — Думаю, так будет лучше всего. Я подожду вас у служебного входа и впущу.

Проще простого.

Он завершает вызов, открывает ящик стола и достает тонкий черный кожаный футляр. В нем еще шесть шприцев, наполненных пентобарбиталом. Он не рассчитывает, что понадобятся все, но береженого бог бережет. Он вынимает один из закрытых колпачком шприцев и прячет футляр в карман.

 

- 3 -

 

«13:35».

Холли входит в вестибюль отеля «Гарден-Сити Плаза», пробравшись сквозь растущую толпу снаружи — фанаты Сестры Бесси, фанаты Кейт, люди, ненавидящие Кейт. На Холли никто не обращает внимания, и ей это как раз по душе.

На полпути через вестибюль звонит её телефон. Это Джон Экерли.

— Привет, Холли, как ты?

— В порядке. А ты?

— В «Счастливчике» выдался бурный денек.

— Что случилось?

— Буйный пьяница. Нанес кое-какой ущерб — бару, не мне — и копы его забрали.

— Жаль это слышать.

— Такое не в первый раз и не в последний. Я звоню, потому что вчера вечером на собрании разговаривал со старым парнем по имени Робби, и вот опять, как раз перед тем, как всё полетело к чертям. Он сказал, что парень, которого ты ищешь...

— Которого ищет Иззи, — поправляет Холли.

Джон смеется.

— Не вешай мне лапшу на уши. Я знаю, как ты работаешь: если взялась, то не отступишься.

Холли не спорит.

— Продолжай.

— Робби вспомнил кое-что из того, что говорил тот парень. «Попробуйте нанять кого-нибудь убирать слоновье дерьмо в десять утра». Или что-то в этом роде. Это было на собрании и вызвало громкий смех. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Нет.

И правда, не говорит. Разве что заставляет её вспомнить свою поездку в концертный зал вчера вечером. Почему — она не знает. Она вспоминает, как парковала свой огромный, как баржа, «Крайслер» на служебной стоянке. Тур-менеджер Сестры Бесси и программный директор «Минго» ждали её.

На мгновение она почти ухватывает то, что от нее ускользало, но прежде чем она успевает осознать мысль, память переключается на то, как здорово было смотреть на танцующую и поющую Барбару, пока группа ловила кураж... и мысль исчезает.

— Что ж, я передал, что слышал, — говорит Джон. — Всё, что мог. Я ухожу из бара пораньше, встречаюсь с Джеромом. Мы везем Сестру Бесси в отель. Не осуждай меня за то, что тусуюсь со звездами.

— Постараюсь, — говорит Холли.

— Джером едет с ней в Дингли-парк. Работает телохранителем.

— Телохранители повсюду, — говорит Холли. — Мы занятые люди.

— Но никому не приходится убирать слоновьи какашки, — говорит Джон, и она снова почти ловит это... ловит что-то, во всяком случае... но оно снова ускользает. «Дай время», думает она. «Дай время, и оно всплывет на поверхность».

Потом она думает, что именно так говорят об утопленниках.

 

- 4 -

 

«13:50».

Для Трига это словно второй спектакль. Все проходит немного более гладко, как это обычно бывает на вторых представлениях. Барбара приезжает на «Убере», но отпускает машину, что решает одну проблему. Она быстрым шагом идет к служебной двери, бросает ему мимолетную улыбку и спешит внутрь. Он хватает её за талию и делает укол — сплошное дежавю. Она сопротивляется, затем обмякает, теряя сознание.

Триг затаскивает её в фургон и связывает так же, как связал Корри, только на этот раз еще и приматывает скотчем к боковой стойке, чтобы она не могла кататься по полу и бить ногами в борт фургона, когда придет в себя, привлекая внимание. Он бросает её сумочку в пакет из супермаркета вместе с телефоном Корри, новыми рулонами скотча и большой банкой жидкости для розжига угля «Кингсфорд».

Триг вспоминает слова отца: «Повторение — мать учения». Он говаривал так, когда они стояли друг против друга на подъездной дорожке, и у Трига была своя маленькая хоккейная клюшка. Отец щелкал в него шайбой и каждый раз, когда он уворачивался, больно бил его по руке.

Повторение — мать учения.

И еще: «Она исчезла. Это всё, что тебе нужно знать».

— И я знал, — говорит Триг.

Веки молодой женщины подрагивают, но глаза не открываются. Дыхание через нос хриплое, но ровное. Триг едет к катку Холмана.

Двое готовы, двое осталось. Самые крупные.

 

- 5 -

 

«13:55».

Холли только что скачала статью на свой ноутбук, когда в дверь тихо стучат. Это Кейт.

— Пресс-конференции сегодня днем не будет. Я берегу порох для вечера. Чем занимаешься?

— Собираю информацию о Кристофере Стюарте. И его церкви. Это может помочь.

— Задний план выводит на передний? В этом суть?

— Что-то вроде того. Я тебе нужна?

— Нет. Я повешу табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» на дверь и вздремну, чтобы набраться сил. Корри все еще на шопинге. Бедной девочке нужен перерыв. Я загоняла её до полусмерти.

Не совсем те слова, которые выбрала бы Холли, но суть верна.

— Хочешь, я тебя разбужу?

— Не нужно, я поставлю будильник на телефоне. — Она наклоняется через плечо Холли, чтобы посмотреть на экран. — Это они? «Церковь Стопроцентного Иисуса» или как они там себя называют?

— Да. Это из «Лейкленд Таймс», в Минокве, штат Висконсин.

Заголовок гласит: «ЦЕРКОВЬ БАРАБУ-ДЖАНКШЕН ПРОВОДИТ МОЛИТВЕННОЕ БДЕНИЕ У КЛИНИКИ НОРМЫ КЛЯЙНФЕЛЬД». На сопроводительной фотографии изображены два десятка людей, стоящих на коленях под дождем. Позади них на тротуаре выстроились плакаты с окровавленными эмбрионами и лозунгами вроде «Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ЖИТЬ» и «ЗАЧЕМ ТЫ УБИЛА МЕНЯ?».

Холли касается экрана.

— Вот Кристофер Стюарт, твой преследователь. Человек рядом с ним — тот, с кем я разговаривала, пока ты плавала. Эндрю Фэллоуз. Я не знаю точно, завел ли он Стюарта, как маленькую заводную игрушку, но думаю, что так и было.

Она оборачивается и с удивлением видит слезы на глазах Кейт.

— Никто не хочет убивать младенцев. — Голос Кейт хриплый и неустойчивый. — Никто в здравом уме, во всяком случае.

— Ты уверена, что не хочешь отложить выступления, пока Стюарта не поймают?

Кейт качает головой.

— Мы продолжаем. — Она вытирает глаза быстрым, сердитым жестом. — И ты этого не видела.

— Чего не видела?

Кейт усмехается и слегка сжимает плечо Холли.

— Вот это правильный настрой. Держись его. Я встану к половине пятого. Самое позднее в пять.

— Хорошо. — Холли возвращается к ноутбуку. «Задний план выводит на передний». Ей это нравится.

— Холли?

Она оборачивается. Кейт стоит в дверях.

— Нелегко быть злобной стервой. Адской гончей. Ты знаешь это?

— Да, — говорит Холли.

Кейт выходит.

 

- 6 -

 

«14:15».

Человек в пиджаке возвращается. Он втаскивает ещё одну, тоже молодую и едва в сознании.

Как только он оказывается на арене, Крисси снова подходит к дверному проему. Она знает, что это опасно, но должна видеть. Она наблюдает, как Человек в пиджаке привязывает новенькую к другой стойке скамьи штрафников. Затем он фотографирует Корри Андерсон одним телефоном, а вновь прибывшую — другим. Когда он выпрямляется, рассовывая телефоны по карманам и что-то говоря новой жертве, Крисси бесшумно, по-кошачьи, возвращается в свое укрытие за стойкой буфета.

Убедившись, что Человек в пиджаке ушел, Крисси выходит на арену и опускается на одно колено перед новой девушкой.

— Я ничего не имею против тебя. Хочу, чтобы ты это знала.

Рот молодой женщины заклеен скотчем, но её глаза читаются легко: «Тогда отпусти меня!»

— Я не могу тебя освободить. Пока нет. Со временем, возможно, смогу. — Она повторяет: — Я ничего не имею против тебя, — и уходит обратно в вестибюль ждать ту, которая ей нужна. Ту, которую Бог, действуя руками Человека в пиджаке, собирается ей доставить. Крисси в этом уверена.

Две женщины не могут даже посмотреть друг на друга; скотч на шеях затянут безжалостно туго. Барбара может лишь прижаться плечом к плечу другой женщины. И та отвечает ей тем же. Утешение слабое... но хоть что-то.

 

- 7 -

 

«14:30».

Триг едва успевает вернуться в свой кабинет в «Минго», как тощая черная женщина, Альберта как-ее-там, символически стучит в дверь и тут же входит без приглашения. Через руку у нее переброшено блестящее платье.

— Бетти дрыхнет, — говорит она. — Хочет, чтобы ты разбудил её около половины пятого. Мне нужно расставить это платье в отеле. Она так разжирела.

— Нужно вызвать вам...

— Машину? У меня уже есть, он должен ждать. И лучше бы ему быть на месте, времени в обрез. Половина пятого, запомни. Не забудь.

Обычно Трига раздражает, когда с ним обращаются как с лакеем, особенно те, кто сам в роли прислуги, но сегодня днем его это не волнует. Слишком много дел, слишком много мячей в воздухе, которыми нужно жонглировать.

«А что, если они как-то освободятся?»

Глупости, такое бывает только в телесериалах. Они упакованы, как рождественские индейки.

— Ходили за продуктами? — спрашивает тощая черная женщина. Она сверкает множеством белых зубов в аллигаторовой ухмылке.

— Что?

— Я спросила, не за продуктами ли вы ходили. — Она указывает на место рядом с его столом, и он видит, что принес с собой пакет из супермаркета «Джайант Игл». Он даже не заметил этого.

— О... нет. Просто пара вещей. Личное.

— Пара скудных вещичек? — Ухмылка аллигатора становится шире, она шевелит бровями, как Граучо Маркс. На что она намекает? Он понятия не имеет. Затем ухмылка гаснет, как выключенная неоновая вывеска. — Просто шучу с тобой. Не забудь про мою девочку Бетти.

— Не забуду.

Черная женщина уходит. Он слышит гудение спускающегося лифта. Сестра Бесси дремлет в своей гримерке. Это хорошо. Очень хорошо. И он её разбудит, о да. Она получит пробуждение всей своей жизни. Он мог бы покончить с ней прямо сейчас — здание пустое, никто не услышит выстрела, — но она должна исполнить национальный гимн. Это будет её лебединая песня. Вывеска должна смениться в 19:17, пока в Дингли идет игра, а толпа в «Минго» гадает, куда, черт возьми, подевалась Кейт.

Странным образом вторя мыслям Крисси Стюарт, Триг произносит:

— Я ничего не имею против кого-либо из вас. Вы просто...

«Что? Кто они?» Нужные слова приходят сами.

— Вы дублеры. Доверенные лица. Суррогаты.

Убийства должны произойти на катке Холмана, потому что именно там папа сказал Тригу, что мамы больше нет, что означало — она никогда не вернется, что означало — она мертва, что означало — папа убил её. Каток Холмана был местом, где Триг окончательно осознал этот факт. Она не сбежала, как папа сказал полиции.

Было бы приятно верить, что это папа сделал Трига алкоголиком. Что это он сделал его убийцей. Что это он заставил Трига дожать трех упрямых присяжных на процессе Даффри, чтобы те сдались и проголосовали за обвинительный приговор.

Ничего из этого не правда. Он был пьяницей с первой рюмки и серийным убийцей с первого убийства. Узнать, что Даффри был ложно осужден — во многом благодаря его, Трига, безжалостным аргументам, — а затем убит в тюрьме... это было как первая рюмка. Предлог. У него есть изъян характера, он неискореним и исчезнет только со смертью самого виновного из всех. То есть его самого.

Но всё должно закончиться на катке Холмана, и должно закончиться — «закончится» — в огне. Следующий звонок будет Кейт Маккей, но чуть погодя. Пусть время начала большой игры на той стороне парка станет ближе. Ему нужно придумать, что именно сказать ей, чтобы заставить прийти... и заставить держать рот на замке. Он подозревает, что это окажется довольно просто. Он видел ролики с ней на YouTube и знает, кто она такая — женщина, привыкшая всё делать сама и привыкшая добиваться своего.

«Давай», думает Триг. «Давай, давай, давай».

 

- 8 -

 

«15:00».

В Дингли-парке полицейские и пожарные, у которых сегодня выходной, проносят пиво в сумках-холодильниках и «мерзавчики» в карманах шорт-карго. Те, кто на дежурстве, тоже выпивают. Атмосфера карнавала растекается под теплым солнцем, а дружеские подколки начинают обрастать шипами.

Иззи берет газировку и делает несколько звонков в надежде, что Билл Уилсон (он же Триг) или Кристофер Стюарт задержаны. Безрезультатно. Она оглядывается в поисках Барбары, но Барбара ушла. Зато она видит Джорджа Пилла, который указывает на неё пальцем, а затем хватает себя за промежность. «Не теряй стиль, Джордж», думает Иззи.

В своем гостиничном номере Холли бросила поиски — этот «Реальный Христос» просто вгоняет в депрессию — и стоит, глядя в окно. Она что-то видела... или что-то слышала... и пока она не вспомнит это (чтобы, надеюсь, отбросить как несущественное), это просто сводит её с ума.

«Я поехала в «Минго». Я припарковалась в служебной зоне рядом с белым фургоном. Я пошла к двери. Лысый мужчина, тур-менеджер, сказал, что мы все любим Барбару. Он сказал, что она поет, танцует, бьет в тамбурин в ритм, пишет стихи... чего она только не умеет? Он сказал: «Звезда родилась». Что это значит? Что это может значить?»

Холли стучит костяшками пальцев по виску.

— Что я упускаю?

В большой гримерке на третьем этаже «Минго» Бетти Брейди спит на диване, и ей снится детство в Джорджии: босые ноги, красная грязь и бутылка кока-колы за десять центов.

Прибыв в отель «Гарден-Сити Плаза», Альберта Винг оглядывает растущее число протестующих «за жизнь» на другой стороне улицы и гадает, многие ли из этих аккуратно причесанных белых женщин согласились бы родить абсолютно слепого ребенка среди мусора и пустых бутылок из-под ликера на задворках коптильни «Дилли Делайт» в Сельме, штат Алабама.

Прежде чем приняться за платье, которое Бетти наденет завтра вечером, она расшивает расшитые блестками брюки-клеш, в которых её старая подруга и землячка будет петь гимн через несколько часов. «Твоя задница становится всё больше, скоро в дверь не пролезешь», думает она и смеется. Она вешает клеши на вешалку рядом со звездным кушаком, который Бетти собирается повязать вокруг талии. Как только песня будет спета, Бетс юркнет в свою гримерку — маленькую кабинку, выделенную ей в сарае для оборудования, — и переоденется в джинсы и толстовку, которые Альберта тоже вешает на плечики. Она вспоминает виноватое выражение лица белого программного директора, когда он посмотрел на пакет с продуктами, и гадает, что у него там было. Её разбирает смех.

В баре «Счастливчик» Джон Экерли готов передать смену своей сменщице, Джинджер Брэкли. Поверх разбитого зеркала за баром он прикрепил клетчатую скатерть и написал на ней маркером: «У НАС БЫЛА НЕБОЛЬШАЯ АВАРИЯ».

— Я делаю это ради тебя, так что лучше раздобудь мне её автограф, — говорит Джинджер, и Джон обещает постараться.

В своей квартире Джером надевает свои лучшие черные брюки, хорошую синюю хлопковую рубашку, тонкую золотую цепочку и черные высокие кеды «Converse» (смелый штрих). Он наносит немного масла ши на волосы — совсем чуть-чуть — и готов уже за два часа до выхода, но слишком возбужден, чтобы даже думать о писательстве или изучении церквей «Армии Бога». Он пробует позвонить Барбаре, но её телефон сразу переключается на «не беспокоить». Когда ему предлагают оставить сообщение, он говорит ей включить её чертов телефон, потому что хочет встретиться с ней на игре.

На хоккейном катке Холмана две связанные женщины ждут, пока минуты ползут мимо них на карачках.

За стойкой буфета Крисси тоже ждет. Она знает, кто похититель. У СМИ даже есть для него имя: Убийца Присяжных-Дублеров. Человек в пиджаке тоже слуга Божий, хотя он этого и не знает. Если он вернется с Кейт Маккей, всё это может закончиться. Крисси думает, что, возможно, ей даже удастся уйти. Надеяться ведь не грех.

 

- 9 -

 

«15:50».

Давным-давно, в далекой-далекой галактике — а на самом деле на подъездной дорожке Гибсонов в начале девяностых — папа щелкал хоккейной шайбой в своего маленького Триггера, одетого в детскую форму «Бакай Буллетс», включая вратарский шлем... и папа щелкал сильно. Если мама видела это, она кричала из кухонного окна: «Прекрати это, Дэниел!» Она звала его Дэном или Дэнни большую часть времени, и Дэниелом — только когда злилась на него. Что случалось всё чаще и чаще. Когда она ушла, некому стало остановить папу. Тренировки были адом, и ад продолжался.

«Повторение — мать учения», говорил папа, и каждый раз, когда Триг шарахался от шайбы, папа орал: «Не дергайся! Не смей дергаться, Триггер! Ты вратарь, как Куджо, как Кертис Джозеф, так что не дергайся!» А когда Триг не мог сдержаться, папа смотрел на него с отвращением и говорил: «Иди за ней, Бесполезный. Еще один гол в пользу плохих парней». И Тригу приходилось идти на улицу за шайбой.

— Не дергайся, — бормочет он себе под нос, доставая телефон Корри Андерсон из продуктового пакета. — Не смей дергаться.

Если женщина Маккей вызовет копов... или скажет своему тощему маленькому телохранителю, который наверняка убедит её вызвать копов... всё рухнет. Другого пути нет. Но в том, что он собирается сделать, есть определенная мрачная ирония, которую он ценит. Заставить присяжных Даффри чувствовать вину было лишь предлогом (теперь он это осознает) и, вероятно, бесполезным занятием, но сейчас всё зависит от еще большего убеждения и внушения очень реального чувства вины. Он думает: «Только вина может заставить это сработать».

Шайба летит. Она может попасть ему в рот, но он не дернется.

Он делает звонок.

 

- 10 -

 

«15:55».

Телефон Кейт стоит на беззвучном режиме, за исключением трех номеров: Холли, Корри и мамы. Мелодия вырывает её из тонкого, как бумага, сна, где она, будучи ребенком, гадала с матерью на ромашке: любит, не любит. Кейт нашаривает телефон с мыслью: «Это мама, ей стало хуже». Лишь бы она не умерла. Розель Маккей, такая молодая и красивая в её сне, сейчас была старой, лысой и больной от сочетания химиотерапии и облучения.

Кейт с трудом садится и видит, что это не мама, и чувствует облегчение. Это Корри. Но когда она отвечает, с ней говорит не Корри.

— Здравствуйте, мисс Маккей. — Незнакомый мужской голос. — Вы должны выслушать меня очень внимател...

— Где Корри? Почему у вас её телефон? Она в порядке?

— Заткнись и слушай.

Политики и обозреватели по всей Америке могли бы засвидетельствовать, как трудно заставить Кейт Маккей замолчать, но приказ в этих трех словах — дикий, безапелляционный приказ — делает свое дело.

— Ваша мисс Андерсон у меня. Она связана, рот заклеен, но она жива и невредима. Останется ли она живой, зависит целиком от вас.

— Что...

— Заткнись. Слушай меня.

— Это вы, да? Кристофер Стюарт.

— Мисс Маккей, я не могу тратить время на то, чтобы велеть вам заткнуться, поэтому в следующий раз, когда вы отклонитесь от темы, я пущу пулю в колено мисс Андерсон, и она никогда больше не сможет нормально ходить, даже если выживет. Вы меня поняли?

Впервые в жизни Кейт не знает, что сказать, но Холли (будь она здесь) узнала бы этот остекленевший взгляд — как у оленя в свете фар, — который был у Кейт, когда на неё шел человек с бейсбольной битой.

С ноткой сухого юмора (как это гротескно), её собеседник произносит:

— Если вы поняли, можете сказать «да».

— Да.

— Я пришлю вам фотографию мисс Андерсон, чтобы вы знали, что она в порядке. Вы приедете на хоккейный каток Холмана в Дингли-парке. К тому времени, как вы доберетесь, в парк со стороны Бакай-авеню и Дингли-Плаза будут стекаться люди на благотворительный матч по софтболу, который состоится сегодня вечером. Но каток Холмана находится на другой стороне парка, он заброшен и предназначен под снос. Поезжайте по Служебной дороге А. Ваш навигатор покажет её.

Она рискует перебить:

— Сэр... Мистер Стюарт... перед отелем толпы людей, которые знают меня в лицо.

— Это ваша проблема, мисс Маккей. Решите её. Используйте мозги, которые дал вам Бог. Я хочу видеть вас на катке между пятью пятнадцатью и пятью тридцатью. Это пятнадцатиминутное окно — ключ к выживанию мисс Андерсон. Приедете раньше или позже — она умрет. Скажете кому-нибудь, кому угодно — она умрет. Если приедете, и приедете одна, вы обе будете жить.

— Вы...

— Заткнись. Если задашь мне еще хоть один вопрос, я не стану утруждать себя выстрелом в колено, я убью её прямо сейчас. Это понятно?

— Д-да.

Когда она в последний раз заикалась? В колледже? В старшей школе?

— Подведу итог. Каток Холмана, между 17:15 и 17:30, что примерно через семьдесят пять минут. Если не появитесь, она умрет. Если кому-то расскажете, и я узнаю — а у меня есть свои способы, — она умрет. Появитесь в сопровождении кого-то еще — она умрет. Понятно?

— Да. — Теперь она проснулась окончательно, все внутренние огни включены на полную мощность. Стюарт ли это? Она не понимает, кто бы еще это мог быть, но голос звучит старше, чем выглядит человек на фотографиях Холли.

Это должен быть он.

— Сделайте всё по инструкции, и вы обе уйдете невредимыми.

«Конечно», — думает Кейт, — «а еще мы победили во Вьетнаме».

В трубке наступают гудки, но через шесть секунд телефон вибрирует от входящего сообщения. Она открывает его и видит Корри, примотанную скотчем, почти мумифицированную, к стальному столбу, покрытому облупившейся желтой краской. Её глаза широко раскрыты и полны слез. Рот заклеен скотчем, обмотанным вокруг затылка, и Кейт думает — забавно, как вторгаются случайные мысли, — что скотч вырвет клочья волос, когда его будут снимать. Это будет больно... но только если она будет жива, чтобы это почувствовать.

Теперь она начинает чувствовать гнев. Она думает о Холли, но тут же отвергает эту идею, и не только из-за того, что у звонившего «свои способы». Холли хороша в своем деле — то, с какой скоростью она пнула складной стул под ноги тому разъяренному быку, подтверждало это, — но этот конкретный кошмар будет ей не по зубам. Она выглядит так, словно сильный порыв ветра может ее унести, она довольно робкая, и — давайте смотреть правде в глаза — она уже не девочка.

Кроме того, Кейт хочет разобраться с этим сама.

Она жалеет, что не купила пистолеты для себя и Корри; этого могло бы не случиться, если бы она настояла, чтобы Корри носила ствол, но в водовороте событий она даже не попыталась. Всё, что у неё есть, — это перцовый баллончик «Sabre Red», который дала ей Холли.

Она долго и пристально смотрит на фотографию, присланную Кристофером Стюартом (потому что это должен быть он, кто же еще). Корри приклеена к столбу, как насекомое к липкой ленте. В скотче над ртом проделана дырочка для дыхания. Корри, которой уже плеснули в лицо отбеливателем и которая могла бы вдохнуть смертельный яд, если бы не её собственная смекалка. Корри выглядит как актриса из фильма ужасов, которую вот-вот принесут в жертву маньяку — не «Последняя девушка», которая выживает, а «Предпоследняя девушка», чье имя идет четвертым в титрах.

Она пишет короткую записку Холли и приклеивает её к двери спальни люкса с помощью одного из пластырей от мозолей «Dr. Scholl», которые носит в сумочке. Затем снимает трубку отельного телефона, представляется и просит соединить с управляющим. Когда тот берет трубку, она спрашивает:

— Как мне выбраться отсюда незамеченной?

 

Отправить