- 1 -

 

Холли готовится к выезду в Мэдисон, следующую точку в туре Кейт, когда звонит Иззи и сообщает, что Рассел Гринстед — это не Триг.

— Его алиби по Рафферти и Синклеру подтвердились. Калибр его пистолета и пистолета его жены не совпадает с нужным. Короче говоря, парень не испугался нас увидеть, он просто взбесился. — Подумав, она добавляет (не без удовлетворения): — Наш визит, возможно, окончательно добил его брак. Он и так дышал на ладан. Гринстед изменял жене.

Холли почти пропускает последнюю фразу мимо ушей. Она чувствует, как щеки заливает краска — тот вид румянца, который в зеркале выглядел бы скорее лихорадочным, чем красивым (поэтому в зеркало она не смотрит).

— Я отправила тебя по ложному следу. Прости, Изабель.

— Брось. Дедукция была верной, просто мимо цели. Так бывает. Зато ты была права насчет другого. У нас есть криминалист, он же графолог-любитель. Он потратил часть субботней ночи, изучая увеличенное фото календаря преподобного Рафферти под лупой. Ты была права. Там написано ТРИГ, а не БРИГГС. Штрих от «Т», переходящий в «Б», выдал его с головой, сказал эксперт. У него никаких сомнений. Если псевдоним Билл Уилсон означает, что парень ходит на собрания, у нас есть реальный шанс выяснить, кто он. Триг — это не Дейв и не Билл. Это имя выделяется.

— Мне правда жаль, Из. Я залезла слишком высоко на ветку, и она обломилась.

— Завязывай с извинениями, — отрезает Иззи. — Во-первых, нам все равно пришлось бы повторно допросить Гринстеда. Во-вторых, у нас есть потенциально ценная зацепка, и это целиком твоя заслуга. В-третьих, ты всегда слишком строга к себе. Отдай себе должное, черт возьми, Холс.

Холли почти произносит «Прости, я постараюсь», но вовремя прикусывает язык.

— Спасибо, Иззи, это мило с твоей стороны. Я связалась со своим человеком в программе реабилитации. Если он знает какого-нибудь Трига, он мне сообщит, а я — тебе.

— Я тоже нажму на все рычаги, — говорит Иззи. — Для тебя это может стать шоком, но среди копов полно людей с зависимостями, и некоторые из них ходят на собрания. Я пущу по отделу служебную записку с вопросом о Триге и гарантией анонимности для любого сотрудника, у которого есть информация. А ты сосредоточься на той женщине, которую охраняешь. Про неё говорят гадости на той так называемой новостной станции. «Большой Боб».

— Сделаю всё, что смогу, — говорит Холли и заканчивает разговор.

Она идет в ванную и плещет холодной водой на пылающие щеки. Она понимает, что Иззи права; всю свою жизнь она зацикливалась на неудачах, списывая успехи на совпадение или чистое везение. Отчасти это, несомненно, было результатом взросления в тени (нет, под каблуком) Шарлотты Гибни, но она подозревает, что отчасти просто так устроена.

«Мне нужна моя собственная программа», — думает она. — «Назовем её АС. Анонимная Самооценка».

Телефон чирикает. Это Корри Андерсон сообщает, что они с Кейт уже седлают коней для поездки в Висконсин.

— Я буду в получасе езды позади вас, — говорит Холли. — Держитесь главных трасс и следите за машинами, которые, как вам кажется, прилипли к хвосту.

— Нелегко, — вздыхает Корри. — После Айова-Сити мы подцепили привычный шлейф из фанатов Кейт.

— Обращай внимание на одинокую женщину за рулем. — Она чуть не добавляет: «Вероятно, в темных очках», но это глупо. Таким солнечным утром большинство водителей будут в очках.

— Вас поняла. — Голос Корри звучит беззаботно, даже равнодушно. Холли это не нравится. — Погоди. Кейт хочет поговорить с тобой.

Слышится шорох, а затем в трубке появляется голос босса Холли.

— Я просто хочу еще раз поблагодарить тебя за то, что ты сделала вчера вечером. Я застыла на месте. Как и Корри, и все остальные. А ты — нет.

Холли начинает бормотать что-то о том, что она даже не думала, сработали рефлексы. Затем она вспоминает слова Иззи: «Отдай себе должное, черт возьми, Холс». И вместо оправданий произносит:

— Всегда пожалуйста.

Сказать это трудно, но возможно.

Она заканчивает звонок, снова чувствуя себя хорошо. Ну... нет. Холли никогда не чувствует себя «совсем» хорошо, но ей определенно лучше, и она решает побаловать себя выпечкой на завтрак перед дорогой.

Телефон звонит снова, когда она уже выходит за дверь. Это Джером. Он говорит, что с радостью покопается в информации о фундаменталистских церквях, у которых были проблемы с законом.

— Я знаю, это большая просьба, — говорит Холли, забрасывая чемодан на заднее сиденье «Крайслера» (роскошью которого она начинает наслаждаться). — Прости, что отрываю тебя от книги.

— Я же говорил, я зашел с ней в тупик. Я закончу её в конце концов — так уж меня воспитали, — но, похоже, я не создан для художественной литературы. А вот исследования... Обожаю это дерьмо.

— Что ж, сделай, что можешь, но не дай своему роману остыть из-за меня. Моя идея, вероятно, все равно ни к чему не приведет. Я уже допустила один промах с Запасным Присяжным.

Опершись на машину в мягких лучах утреннего солнца, она рассказывает Джерому, как подумала, что Триг может быть прозвищем Рассела Гринстеда.

— Не расстраивайся, — говорит он. — Даже Аарон Джадж иногда мажет по мячу. На самом деле, довольно часто.

— Спасибо, Джей.

— Не стоит благодарности, Холли-Берри.

— Это раз, — говорит она и не может сдержать улыбку, которая слышна даже в голосе. — У тебя осталось еще две попытки.

Он смеется.

— Я приберегу их. Береги себя, Холс.

— Таков план.

 

- 2 -

 

Это Крисси заснула в коттедже номер 6 мотеля «Дэвенпорт Рест», но просыпается Крис. Он зевает, потягивается и залезает в ржавый душ размером с гроб. Ему не нужен кофе; как человек, выросший в лоне Церкви Истинного Христа Святого в Барабу-Джанкшн, он никогда его не пробовал. Как и алкоголь. Как и наркотики, включая аспирин.

Он в хорошем настроении. Дьякон Фэллоуз упомянул «Сучек Бренды» вчера вечером, и Крис проснулся с мыслями о них. Пастор Джим (он же Энди Фэллоуз) любит говорить, что «Крестный путь — это трудный путь», и это правда, но тем слаще каждая победа. День, когда церковь уделала «Сучек Бренды», был действительно сладким днем. Правда, маме не понравилось то, что случилось, но, как сказано в Послании к Титу, женщины должны быть не сварливыми, а покорными.

Не то чтобы она много спорила в тот день; сказала всего пару слов. Как говорит Исайя: «Вол знает владетеля своего».

Единственное полотенце в ванной больше напоминает тряпку, но Крису все равно; он совершает приятную прогулку по переулкам памяти в Роклифф, штат Пенсильвания, к Женскому центру Роклиффа. В тот день он был на сто процентов Крисом.

 

- 3 -

 

Женский центр, как же! Как пастора Джима и дьякона Энди, Криса всегда забавляло, как безбожники подбирают стерильные термины для своего зла. Женский центр, а не фабрика абортов. «За выбор» вместо «за убийство».

По крайней мере, думает он, одеваясь в джинсы и футболку из синего чемодана, у «Сучек Бренды» хватило яиц назваться честно. Они были сучками и гордились этим.

Это было за год до отмены решения «Роу против Уэйда». Крис узнал позже, уже вернувшись в Висконсин, что Сучки познакомились друг с другом — вы не поверите — в родительском комитете школы Роклиффа, маленького процветающего городка недалеко от Херши. К тому времени, как Сучки организовались, «Истинный Христос Святой» пикетировал Женский центр уже почти пять месяцев. Иногда к ним присоединялись единомышленники из местных, но обычно они стояли в одиночку, особенно в дождь или снег. Как любил повторять пастор Джим: «Терпите, братья и сестры, и помните, что на небесах всегда солнечно».

Финансируемая деньгами «Хот Флэш Электрик» (Гарольд Стюарт, отец Криса, человек религиозный и совершенно наивный, понятия не имел, что название его компании имело определенный женский подтекст — «приливы»), церковь «Истинный Христос Святой» могла выбрать цель в любой части страны, но, выбрав, они не отступали.

В родительском комитете Роклиффа были женщины, которые одобряли протесты, пусть и не всегда соглашались с плакатами Истинных Христиан (расчлененные плоды, окровавленные халаты врачей, «АБОРТМАХЕРЫ ГОРЯТ В АДУ»), но набралась дюжина или больше тех, кто был категорически против. Эти дамы встретились в доме Бренды Блевинс, которую особенно взбесил плакат в руках пастора Джима. Это случилось после того, как врач-абортмахер Генри Тремонт был застрелен религиозным мучеником по имени Тейлор Верекер на выходе из церкви. Плакат пастора Джима гласил: «ТЕЙЛОР ВЕРЕКЕР БЫЛ ПОСЛАН ИСПОЛНИТЬ БОЖЬЮ ВОЛЮ».

У Блевинс возникла идея контр-протеста, который обеспечил бы кучу заголовков в СМИ, и некоторые из её подруг, разъяренные непрошеными гостями из «Истинного Христа», поддержали её. Кроме того, это было смешно. Крис готов был это признать. Никто никогда не говорил, что у безбожной либерды нет чувства юмора.

Блевинс, наследница части шоколадной империи, имела кучу денег — вероятно, не так много, как отец Криса, пожертвовавший почти все свое состояние «Истинному Христу», — но достаточно, чтобы купить девять мотороллеров и девять кожаных курток, розовых, как «Дом мечты» Барби. На спинах курток красовалось: «СУЧКИ БРЕНДЫ».

Девятка выбрала дождливый день, когда у «Истинного Христа» было мало местных помощников. Они выстроились клином на Четвертой улице, Блевинс во главе. Они двинулись на скутерах прямо на протестующих со скоростью около тридцати километров в час, распевая переделанную версию гимна «We Shall Overcome», где «преодолеем» рифмовалось с «богомольным отребьем».

Истинные Христиане бросились врассыпную. Фоторепортеры и телекамеры — всех заранее предупредила находчивая мисс Блевинс — засняли всё. Фабрика убийств находилась в торговом ряду в конце Четвертой улицы. Там была обширная парковка, где контр-протестующие могли развернуться и выехать обратно на улицу. Когда они это сделали, протестующие «Истинного Христа» снова разбежались. Плакаты падали в грязь, по ним проезжали колеса. Все еще распевая и веселясь на полную катушку, наездницы на розовых скутерах протарахтели пару сотен метров вверх по Четвертой, развернулись и вернулись снова, выкрикивая оскорбления вроде: «Бегите, вы, самодовольные уроды!»

Мужчины и женщины из «Истинного Христа» были замерзшими, промокшими и слишком растерянными, чтобы сразу разозлиться. Они привыкли, что на них кричат и насмехаются, но не к тому, что на них наезжают. Большинство просто выглядели ошарашенными. Мать Криса потирала руку. Правое зеркало скутера задело её, пролетая мимо. Её плакат «БОГ ОТПРАВЛЯЕТ ВРАЧЕЙ-УБИЙЦ В АД» валялся у ног. Криса взбесило то, как жалко, мокро и подавленно выглядела его мама, с прилипшими к щекам бесцветными волосами (женщины в «Истинном Христе» их не красили).

Джейми Фэллоуз, сын Энди, схватил Криса за руку.

— Есть идея! — крикнул он. — За мной!

Два парня рванули к магазину «7-Eleven» в дальнем конце торгового ряда. Там они скупили всё растительное и оливковое масло, что было на полках. Джейми нетерпеливо ждал, пока Крис расплатится корпоративной картой «Хот Флэш» («Истинный Христос» не верил в пластиковые карты, считая их инструментом «глубинного государства»), затем двое молодых людей вернулись к Женскому центру, возбужденные и хохочущие до упаду. «Сучки Бренды» снова были на Четвертой улице, заходя на очередной боевой вираж.

— Помогите нам! — крикнул Джейми другим протестующим. — Давайте, ребята!

Только пастор Джим остался в стороне (но с улыбкой), пока бутылки с маслом переходили из рук в руки, открывались и опустошались прямо на асфальт парковки, которую Сучки использовали как точку разворота.

— Что вы делаете? — спросила Гвен Стюарт своего сына. Она подняла свой плакат, но отказалась взять бутылку масла «Вессон». — Это опасно!

Женщины из центра, некоторые в форме медсестер — какая же гротескная картина, — вышли посмотреть и поддержать Сучек.

Скутеры вернулись, Бренда впереди, склонившись над рулем. Несколько протестующих из «Истинного Христа» все еще разливали масло, но большинство уже отошли в сторону вместе с пастором Джимом и дьяконом Энди. Скутеры влетели на парковку.

— Сучки рулят! — крикнула одна из них, проносясь мимо.

Они достигли точки разворота. Асфальт был не просто мокрым, а маслянистым, и каждую из них моментально занесло. Пение и крики сменились воплями удивления и боли. Большинство розовых скутеров проскользили юзом до самых витрин. Один перепрыгнул бордюр и врезался в витрину ломбарда Ричарда Чемела. Стекло разлетелось вдребезги. Сверху посыпался дождь из гитар.

На мгновение воцарилась шокированная тишина среди небольшой толпы, собравшейся у Женского центра, а затем все бросились к разбросанным, стонущим Сучкам. Одна из женщин, медсестра, поскользнулась на маслянистой жиже и шлепнулась на задницу. Джейми улюлюкнул и хлопнул Криса по плечу.

Все Сучки были в шлемах — Бренда настояла на этом, — и в новостях об инциденте сказали, что именно это, плюс их низкая скорость, спасло их от серьезных травм. Вероятно, так и было, но ссадин хватало, была одна сломанная рука и пара вывихнутых плеч. Пять или шесть поверженных Сучек лежали на асфальте в шоке; пара других, пошатываясь, поднялись на ноги; сама Бренда Блевинс стояла на четвереньках, и кровь хлестала у неё из носа.

Медсестры и санитарки — плюс пара молодых женщин, пришедших на процедуру, — начали помогать упавшим подняться. Одна из медсестер, в халате с принтом из синих птиц по всему полю (что-то веселенькое для мамочек, пока их детей высасывают по кускам), подошла к ухмыляющемуся Джейми. Её трясло от негодования.

— Насколько низко вы можете пасть? — закричала она. — Какими гнилыми тварями нужно быть, чтобы покалечить группу женщин?

Крис встал между ними, прежде чем Медсестра-Синяя-Птица успела врезать Джейми в нос, к чему она, казалось, была вполне готова.

— Вы убиваете младенцев, — сказал Крис. — Насколько это гнило?

Медсестра-Синяя-Птица посмотрела на него с пылающими щеками и открытым ртом. Затем она широко раскинула руки и на самом деле рассмеялась.

— У меня там сегодня беременная жертва изнасилования, но я не могу говорить с тобой об этом, как и ни о чем другом. Так ведь? Вы — потерянные. Вы все, вся ваша шайка, — потерянные души. Это Великий американский раскол. Но, по крайней мере, вы сядете в тюрьму. — Она резко развернулась и повторила: — Вся ваша гребаная шайка!

Но в тюрьму никто не сел. Ни «Сучки Бренды», ни протестующие из «Истинного Христа». У пастора Джима был на связи местный адвокат — из хороших, — и этот юрист указал, что именно Сучки начали первыми. Записи с камер видеонаблюдения Женского центра это подтвердили. И хотя трюк с растительным маслом был своего рода подлостью, группа «Истинного Христа Святого» соблюдала буферную зону, установленную законом FACE (Закон о свободе доступа к входам в клиники). Кроме того, несколько человек из команды пастора Джима продемонстрировали синяки от проезжавших скутеров, почти все из которых были поставлены уже постфактум. Единственный настоящий синяк был на руке Гвен Стюарт, но она отказалась показать его полиции, когда те приехали. Когда пастор Джим спросил её — своим самым мягким голосом, — почему, она лишь покачала головой и не встретилась с ним взглядом.

— Может, он у меня уже был, — сказала она. — У меня в последнее время легко появляются синяки.

 

- 4 -

 

Хорошее настроение Криса (которое почти всегда случается, когда он — это Крис) хрупкое, как передутый воздушный шарик, и сейчас этот шарик лопается ровно в тот момент, когда он загружает чемоданы в багажник «Киа». Все из-за воспоминания о маме, говорящей: «Может быть, у меня это уже было. У меня теперь легко появляются синяки». Мама, которая сказала: «Это наш секрет». Мама, которая встала горой за своих близнецов, когда их собственный отец был готов вышвырнуть их из церкви... а возможно, и из дома. В тот день мама никому не позволила надеть на себя ярмо.

У нее тогда еще не было синяков — Крис сам видел, как ее задело зеркало скутера, — но это была правда: синяки у нее появлялись легко. Потому что, как выяснилось, у нее была лейкемия. Через полгода после протестов в Роуклиффе она умерла. Как только был поставлен первоначальный диагноз, врачи исчезли, а о больницах и речи не шло. Рецептом пастора Джима была молитва, и все шестьсот прихожан церкви «Истинного Христа» молились за Гвендолин Стюарт не переставая. В конце концов, свершилась воля Божья. Когда Энди Фэллоуз нашел Крисси плачущей на заднем дворе на следующий день после похорон — в бриджах, с клоунским макияжем, нанесенным неумелой рукой, и в съехавшем набок парике, — он не стал ее осуждать. Он лишь сказал: «Что могли бы дать ей врачи, кроме еще одного года страданий?»

Это было слабое утешение, но лучше, чем никакого.

 

- 5 -

 

Холли находится в Рокфорде, штат Иллинойс; грузовик Кейт едет примерно в ста километрах впереди, когда раздается звонок от Иззи. Холли сворачивает на заправку «Circle K» и перезванивает. Иззи кратка и полна горечи:

— Этот сукин сын добрался до еще одного. Пожилой фермер на севере, в Росскомбе. Зовут Джордж Карвилл. Сосед увидел, что тот безвольно поник над рулем своего трактора, и забеспокоился. Записки лежали в его чертовой шляпе. Брэд Лоури, плюс Финкель и Вентворт.

— Кто-нибудь видел...

— Мы все еще проверяем, но пока глухо.

— Это твое...

— Наше дело? Нет, оно по-прежнему в ведении полиции штата и шерифа округа Кауслип, но мы с Томом едем туда, и у меня есть то, что ты любишь называть «надеждой Холли». Это сельская глушь. Там обращают внимание на чужаков. Это была либо небрежность, либо чистая самонадеянность.

— Возможно, и то и другое. Держи меня в курсе, когда сможешь. И еще раз, мне жаль насчет...

— Буду держать, и хватит извиняться.

На этом Иззи отключается.

Прежде чем вернуться на шоссе, Холли получает звонок от Корри. Они уже добрались до Мэдисона.

— Кейт хочет, чтобы ты пообедала с нами, если ты не против.

— Скоро буду.

 

- 6 -

 

Когда женщины видят входящую в ресторан отеля Холли, они переглядываются и разражаются взрывами хохота. На мгновение все комплексы Холли, которые никогда не прячутся слишком глубоко, всплывают на поверхность. Она думает о старшей школе. Смех, направленный в ее сторону, всегда заставляет ее думать о старшей школе. Ее левая рука метнулась к ширинке брюк, чтобы проверить, застегнута ли молния до конца. Но тут Корри машет ей рукой.

— Ты должна это видеть! Это просто безумие!

Холли подходит к столику. Ее завтрак с датской слойкой был много часов назад, и она планировала плотный ланч, но теперь не уверена, что все еще голодна.

— Корри — герой, — торжественно произносит Кейт. — Она спасла положение.

Затем она снова начинает смеяться и поднимает утренний выпуск «Quad-City Times». Холли берет газету, не совсем понимая, о чем говорит Кейт, но, по крайней мере, уверенная (почти уверенная), что не она является объектом шутки.

Заголовок статьи в нижней части полосы гласит: «ЗАЩИТНИЦА ПРАВ ЖЕНЩИН ПОДВЕРГЛАСЬ НАПАДЕНИЮ В РИВЕР-ЦЕНТРЕ». Холли не помнит журналистов среди «ибэеров» (забавно, как прилипло это словечко), но сопроводительное фото выглядит слишком профессионально для снимка на телефон. Невероятный Халк, опознанный как Виктор Де’Лонг, 46 лет, из Молина, штат Иллинойс, распластался лицом вниз на асфальте. Бейсбольная бита валяется в сточной канаве. Рядом лежит складной стул, ножками вверх. На переднем плане, повернувшись к камере, с крайне испуганным и крайне хорошеньким видом стоит Корри Андерсон. Согласно новости, именно Корри пнула стул и поставила подножку несостоявшемуся нападавшему.

— Я позвоню и потребую напечатать опровержение, — говорит Корри.

Холли пресекает это немедленно:

— Не смей. Мне нравится все именно так, как есть.

Строгое изречение ее матери о женщинах в печати никогда не покидает ее мыслей: «Леди должна упоминаться в газете только три раза: при рождении, замужестве и смерти».

Конечно, для Холли этот поезд уже ушел.

— То, что Корри попала в газету за свои героические усилия, — это лишь половина нашего счастья, — говорит Кейт. — В пятницу вечером мы будем в «Минго», и жизнь прекрасна.

— Последняя задержка была из-за страховки, — поясняет Корри. — У группы Сестры будет куча оборудования на сцене. Страховая компания повела себя умеренно по-свински по этому поводу.

— Ну разумеется, — говорит Холли. Она думает об осле с большими зубами. Он не преследует ее в кошмарах, по крайней мере пока, но дайте только срок.

— Инструменты и мониторы, куча силовых кабелей, плюс циклорама Сестры Бесси, на которой, как мне сказали, изображены знаменитые соул-певцы прошлых лет. Кейт пришлось подписать отказ от претензий.

— Конечно, пришлось, — говорит Холли. — Страховые компании такие противные.

Женщины смеются над этим, хотя Холли не считает страховые компании вроде «Глобал» смешными. Она говорит, что это отличные новости... хотя она надеялась увидеть, как Сестра Бесси поет национальный гимн в Дингли-парке. И как Иззи подает за полицейскую команду, конечно.

Холли нравится думать, что она умеет болеть не хуже других.

 

- 7 -

 

В то воскресное утро Барбара сидит в своем маленьком (но уютном) кабинете над родительским гаражом, пытаясь написать стихотворение. Дело идет не очень, потому что мысли о ее поэме «Джаз Нижнего города» — ставшей теперь песней — постоянно вторгаются в голову. Раз за разом она ловит себя на том, что смотрит в пустоту, пытаясь придумать рифмы к слову «джаз», не прибегая к словарю рифм. Пока что все, что ей пришло в голову, это «папуас» (не совсем политкорректно) и «Алькатрас». Звонок телефона становится облегчением, а имя на экране — радостью.

— Сегодня никаких репетиций, — говорит Бетти. — Ты занята?

Барбара смотрит на свои каракули и зачеркивания.

— Не особо.

— Приезжай в отель и забери меня. Покажи мне что-нибудь веселое в этом городе. Ты как, в деле?

— Конечно, но что тебе нравится?

— Удиви меня.

 

- 8 -

 

Бетти ждет в вестибюле «Гарден-Сити Плаза». Она выглядит нарочито невзрачно, словно хочет слиться с толпой: юбка до середины икры, белые носочки, косынка и огромные, на пол-лица, солнечные очки. Они выходят тем же путем, каким пришла Барбара, — через гараж.

Оказавшись в переулке за отелем, Бетти спрашивает:

— Куда мы намылились?

— Скоро увидишь. Ты не против прогуляться?

— Прогулка — это дело, — Бетти шлепает себя по внушительному бедру. — Мне надо растрясти жирок.

— Судя по тому, как ты двигаешься на сцене, ты его и так сжигаешь в промышленных масштабах.

Они идут по Клэнси-стрит и в конце концов выходят на набережную. Еще через квартал показывается Лейквуд — небольшой парк аттракционов с пирсом «Страна чудес» в дальнем конце. К этому моменту они уже болтают так, словно знакомы сто лет, а не пару дней.

— Не знаю, как ты относишься к аттракционам, — говорит Барбара. — Сезон только начался, и, похоже, почти всё еще закрыто…

Бетти хватает Барбару за руку и раскачивает её:

— Что-то точно открыто, потому что я чую запах сладкой ваты.

Бетти покупает два рожка, и они садятся на скамейку, поедая розовые облака.

— Каждый кусочек — как вкус детства, — говорит Барбара.

— И не говори, — кивает Бетти. — Ты не думала насчет того, чтобы поехать с нами в тур?

— Я думаю… мне стоит остаться здесь. Попробовать написать стихи. Музыка… я не знаю… она мне как будто мешает.

— Обламывает музе кайф?

Барбара прыскает со смеху.

— Никогда не думала об этом в таком ключе, но ты права.

Бетти отправляет остатки рожка в урну — она буквально втянула сладость в себя, как пылесос, — и указывает на дощатый настил, ведущий к пирсу.

— Это тоже открыто. Пошли.

Барбара смотрит на автодром с электрическими машинками и начинает хихикать.

— Ты серьезно?

— Детка, сейчас я тебя размажу.

Бетти покупает билеты в будке и втискивается в один из бамперных автомобильчиков. Барбара забирается в другой, и они начинают гонять по кругу, лихорадочно выкручивая крошечные рули. Штанги токоприемников за спиной плюются искрами, и в воздухе пахнет озоном, как от перегретого трансформатора игрушечной железной дороги. Барбара таранит Бетти первой, отшвыривая ее на мягкий бортик. Бетти визжит от смеха и, расталкивая с дороги двенадцатилеток, бросается в погоню. К тому моменту, как электричество отключается и машинки замирают, они успевают столкнуться несколько раз и, объединив усилия, загнать в угол пару подростков, где безжалостно их утрамбовывают.

Барбара хохочет во весь голос, Бетти не отстает.

— Вытащи меня из этой хреновины, Барбара, я, блин, застряла!

Барбара берет ее за одну руку. Один из подростков, не тая обиды, берет за другую. Вдвоем они выдергивают Бетти из тесной кабины.

— Как пробка из винной бутылки, — выдыхает Бетти. — Спасибо, Барб. Спасибо, сынок.

— Без проблем, — отвечает парень.

— Пойдем найдем туалет, пока я не надула в штаны, — командует Бетти.

В женском туалете никого нет. Бетти спрашивает, есть ли у Барбары парень.

— Никого постоянного, — отвечает Барбара. — Устраиваю тест-драйв, но брать не беру. А у тебя?

— Ой, девочка, я для этого слишком стара.

— Никогда не поздно, — говорит Барбара, надеясь ради них обеих, что это правда.

— Я была замужем, но не сложилось. Он торчал, а я бухала. Чудо, что мы друг друга не прикончили.

— Я боюсь пить, — признается Барбара. — Оба деда, и по отцу, и по матери, были алкоголиками.

— Я не прикасалась к темному спиртному уже семь лет, — говорит Бетти. — Продолжай бояться. Тебе это не повредит.

Они катаются на колесе обозрения. Когда оно замирает на самой вершине, открывая вид на бесконечные километры озера, исчезающего в утренней дымке, Бетти снимает косынку. Она поднимает руку, позволяя ткани развернуться, как знамени, а потом разжимает пальцы. Они смотрят, как красная полоска улетает в синее небо. Бетти обнимает Барбару — коротко, но крепко.

— Это лучшее время, что у меня было за долгое время.

— У меня тоже, — говорит Барбара.

— А теперь послушай, потому что я скажу правду. Твое заглавное стихотворение в книге, «Лица меняются», — оно меня до чертиков напугало.

— Меня тоже, — признается Барбара.

— Это было на самом деле? Ты что-то видела?

— Видела. — Колесо обозрения вздрагивает и начинает движение, поднимая реальный мир им навстречу. — Я хотела бы убедить себя, что мне померещилось, но боюсь, что всё было реально.

Бетти кивает с полным пониманием. Это приносит облегчение. Она не задает лишних вопросов, и это облегчение еще большее.

— Это как собака, которая воет на луну, потому что видит то, чего не видишь ты.

— Именно так.

Они покупают мороженое и идут к концу пирса. Солнце греет, но с озера тянет прохладный бриз. Каким-то образом это сочетание кажется идеальным.

— Ты выступаешь с «Кристалс» в следующую субботу, — говорит Бетти, глядя на воду. — Спой со мной. Услышь, как толпа сходит с ума… а они сойдут. А потом решай. Но что бы ни случилось, мы с тобой будем держаться вместе. Идет?

— Да, — говорит Барбара.

Она знает, что однажды, может быть, совсем скоро, расскажет Бетти о том, что случилось в лифте, когда Чет Ондовски показал свое истинное лицо. Под ним не было ничего человеческого. Даже близко. Никто об этом не знает, кроме Холли и Джерома, но она почти уверена, что Бетти — которая знает о собаках, воющих на то, что видят только они, — поймет.

— Хорошо.

— Можно тебя спросить, Бетти?

— О чем угодно.

— Что рифмуется со словом «джаз»?

Бетти на секунду задумывается, а потом поднимает остатки своего мороженого.

— «Хаген-Даз», — говорит она, и они обе разражаются хохотом.

 

- 9 -

 

В отеле «ДаблТри» в Мэдисоне происходит какая-то путаница с бронированием, так что после позднего завтрака трем женщинам приходится некоторое время ждать в вестибюле, пока подготовят их номера. Кейт это не радует, но она молчит. По крайней мере, пока.

Днем Корри замечает свою начальницу в бассейне и садится на телефон, пока Кейт наматывает бесконечные круги. Холли возвращается в свой номер и просматривает угрозы, присланные сталкером Кейт. Вот записка, которую Корри забрала на стойке регистрации в Спокане, — к ней приложено фото смеющихся Кейт и Корри, — а также фотографии открытки со спорами сибирской язвы, снаружи и внутри.

Спокан: «У тебя только 1 предупреждение, так что прими его к сведению. В следующий раз это коснется тебя, и всё будет по-настоящему. Лгущая да погибнет».

Омаха: «ОБЫЧНАЯ ОТКРЫТКА ДЛЯ ОБЫЧНЫХ СУК» снаружи. Внутри: «АД ЖДЕТ ОБМАНЩИЦУ». Выведено аккуратным печатным почерком. Холли более чем когда-либо уверена, что их преследователь — религиозный фанатик. В случае с убийцей Иззи, возможно, не религиозный (разве что в смысле «Анонимных Алкоголиков/Наркоманов»), но такой же безумный.

О, и фотография с подписью «ЛЕСБИЯНКИ». Глядя на неё, Холли вспоминает Аль Пачино в «Лице со шрамом».

Холли возвращается к электронному письму, которое она отправила Иззи перед тем, как подписаться на «Волшебное таинственное путешествие Кейт Маккей».

Изящные фразы. Идеальная пунктуация. Юрист или, возможно… судья? Как судья Уиттерсон, который отправил Даффри в тюрьму?

Она уже один раз облажалась, предположив, что Рассел Гринстед может быть Тригом. Больше она так не ошибется. Она заходит на сайт окружного суда Бакай и находит фотографию судьи Ирвинга Уиттерсона. На вид ему под семьдесят или немного за семьдесят, что делает его маловероятным кандидатом на роль Трига. Тем не менее, она отправляет фотографию Джону Экерли с короткой припиской, спрашивая, не видел ли он этого парня на собраниях, называющего себя Ирв… или Ирвинг… или Триг.

Хватит. Это не твое дело. Выйди из номера и подыши свежим воздухом. Прогуляйся, проветри голову.

Мысль хорошая. Ей и в голову не приходит поплавать в бассейне отеля; она умеет плавать брассом и на спине — отец научил ее в детстве, — но, помимо беспокойства о грибке, у нее нет и капли той уверенности в собственном теле, которой обладает Кейт. Сама мысль о том, чтобы показаться на людях в купальнике, заставляет ее съежиться.

Она не доходит даже до парковки. Корри сидит на солнце возле своего номера и плачет. Завидев Холли, она натягивает улыбку.

— Привет, Холли! — Она старается звучать бодро.

Холли утаскивает стул от соседнего номера и садится рядом.

— Что случилось?

Корри пытается улыбнуться шире, но получается гримаса.

— Ничего. Правда.

— Не похоже на «ничего».

— Но так и есть. — Корри торопливо вытирает ладонью щеку жестом «слезы-прочь», который Холли хорошо знаком. Она когда-то была ровесницей Корри и не очень-то готовой к этому миру. Грязная правда в том, что она вообще не была готова. — Просто Кейт устроила мне разнос, как только мы остались одни. Не в первый раз и не в последний. Она может быть щедрой, а может быть жесткой.

— Из-за чего?

— Из-за того, что пришлось сидеть в вестибюле. Потому что я забыла позвонить заранее и договориться о раннем заселении. Я забыла это сделать, потому что номера были забронированы на твое имя. А там, на улице, были люди, махали блокнотами для автографов. Она ненавидит, когда на неё пялятся.

«А еще ненавидит, когда не получает обслуживание по высшему разряду», — думает Холли. Ненавидит, когда с ней обращаются как с остальной челядью.

— Я должна была это сделать, — говорит Холли.

Корри качает головой:

— У тебя своя работа, у меня своя. Просто… столько всего нужно держать в голове.

Холли удивляется тому, насколько её злит такое поведение, хотя она и восхищается смелостью и прямотой Кейт. Отчасти потому, что с ней самой обращались так же, как с Корри сегодня утром — Джон сказал бы, что это проекция, — но дело еще и в простой несправедливости. Этой девушке плеснули отбеливателем в лицо, и если бы не ее собственная сообразительность, она могла бы вдохнуть споры сибирской язвы. Всё, от чего пострадала Кейт, — это кровь и кишки, вываленные на её багаж; ей даже не пришлось менять одежду, лежавшую в чемоданах. Корри прошла с ней через всё, только чтобы получить нагоняй за то, что не организовала ранний заезд.

— Это несправедливо, — говорит она.

Корри бросает на неё взгляд, и что-то в выражении лица Холли явно её пугает.

— Не говори ей ничего! Не смей навлекать на меня неприятности! Я понимаю, в каком стрессе находится Кейт. Правда понимаю.

Корри не понимает одного: Холли в любом случае была бы неспособна высказать всё Кейт Маккей в лицо. Неспособна сказать: «Вы плохо обошлись со своей личной помощницей, и это неприемлемо».

Холли смотрела в дуло пистолета; по крайней мере дважды она сталкивалась с существами, которым нет научного объяснения. Ей не хватает не смелости, а фундаментального самоуважения, необходимого, чтобы призвать кого-то к ответу за обидное поведение. Возможно, она никогда не станет человеком, способным на это. Это более глубокий изъян характера, чем нежелание показываться в купальнике, и она не знает, как это исправить.

«Неважно, — говорит она себе. — В конце концов, я просто еще один наемный работник». И тут же презирает себя за эти мысли.

— Я ничего не скажу, Корри. Но это свинское поведение. — И, к сожалению, лучшее, что она может выдавить: — Очень разочаровывает.

Корри кладет руку на запястье Холли.

— Ты должна понимать, под каким она давлением. И находится под ним годами, начиная с ухода из городского совета Питтсбурга из-за того голосования по изъятию книг о так называемой гомосексуальной повестке из библиотек начальных школ…

— Я знаю об этом, — говорит Холли. — Я читала её книги, Корри.

— Но именно решение Верховного суда — дело «Доббс против Джексона» — переключило большую часть её внимания на тему абортов. Когда они вернули этот вопрос штатам. — Корри серьезно смотрит на Холли. — Для неё это стало крестовым походом от штата к штату. Мобилизация избирателей. Разоблачение мужчин у власти, имеющих едва скрытую религиозную повестку. Немного ли она безумна в этом вопросе? Конечно. Может быть, все преданные делу люди такие. И как же её ненавидят. Заголовки вроде «СУКА ВЕРНУЛАСЬ» в «Брейтбарте», где буква «У» заменена звездочкой, чтобы читающие это «Карен» не оскорбились.

Холли ненавидит это уничижительное «Карен», считает, что оно мало чем отличается от «жид» или «чурка», — ярлык, который говорит: «не думай, просто ненавидь». Но она молчит. Корри выговаривается, так пусть выговорится.

— В соцсетях еще хуже. Мемы, где лицо Кейт превращается в арбуз, который разносит выстрелом из дробовика 410-го калибра. Кейт, зигующая как нацист. Её обвиняли в том, что она заманивала несовершеннолетних девочек на остров Эпштейна. Что она делает уколы из желез овец себе во влагалище, чтобы оставаться молодой. Люди, которые раньше стреляли по мишеням с лицом Усамы бен Ладена, теперь стреляют по мишеням с лицом Кейт. Каждый вечер, выходя на сцену, она знает, что её враги будут там, будут освистывать и проклинать. Но она выходит к ним. Выходит и заставляет их замолчать своим юмором и храбростью.

— Я знаю. Я видела.

— Дело не только в этом сталкере. Тот парень с бейсбольной битой отправил бы её в больницу или вообще убил, если бы ты не пнула тот стул ему под ноги и не сбила его.

Холли знает это, но знает и кое-что еще: Кейт просто стояла там. Её лицо на газетной фотографии говорит само за себя: «Со мной такого случиться не может. Я слишком особенная».

— Неудивительно, что она время от времени выпускает пар. Вот и всё, что я говорю.

Холли не отвечает.

Корри спрашивает:

— Она тебе не нравится, да?

Холли обдумывает ответ. Наконец она говорит:

— Я её уважаю.

Это правда, но она всё равно считает, что Корри заслуживала лучшего отношения. Заслуживает.

 

- 10 -

 

Триг сидит в своем домашнем кабинете. Радио настроено на «Большого Боба», как обычно, но он почти не слушает. Какая-то местная деревенщина убивает воскресный день, слушая шоу со звонками в студию, где объявления «куплю-продам-обменяю» перемешаны с политикой. А у Трига тем временем лежат формы страхования, которые нужно заполнить, — три комплекта для трех отдельных «субъектов». Ну и словечко! Только страховая компания с рекламной задницей по имени Бастер в качестве талисмана может называть людей субъектами.

«Эта неделька была бы загруженной, даже если бы я не убивал людей», — думает он… и вынужден рассмеяться. Слава богу, у него всё еще осталось чувство юмора. После Аннетт Макэлрой у него осталось всего несколько привязок к реальному миру, и это — одна из них.

«Чуйствоюмора», — слышит он призрачный голос отца. — «Хде твое чуйствоюмора, Тригги, старина Триггер?»

И дружески сжимает его плечо, или, может быть — если он выпил или был в паршивом настроении, — отвешивает подзатыльник. Иногда на катке Холмана, когда другая команда получала численное преимущество, отец сжимал руку Трига так сильно, что оставались синяки, отпуская только тогда, когда время штрафа истекало. И если он потом показывал Папе эти синяки, говорил ли Папа: «Где твое чуйствоюмора, Триг?» Конечно, говорил. А что насчет Мамы? Исчезла. Были только Папа и Триг. Она бросила нас, дружок. Ушла бродяжничать.

Ну что ж.

Может быть.

Он смотрит на бумаги «Глобал Иншуранс», не видя их. Слушает радио, где какой-то позвонивший придурок пытается продать газонокосилку, не слыша его. Он думает о Папе. Он делает это всё чаще и чаще. Думает о Папе и думает голосом Папы.

«Ты попадешься, Триггер, где твое чуйствоюмора насчет этого? То, что ты сделал сегодня, было чертовски рискованно, я даже передать тебе не могу. Ты хочешь попасться?»

Может быть, часть его хочет. Но большая его часть хочет делать это снова, и снова, и снова. Еще остались присяжные, на которых нужно повесить вину, плюс судья Уиттерсон. Может, добавить и его? Конечно, если бы хватило времени и места в этом мире. Почему нет? Финкель и Уэнтворт покончили с собой, а Бог наградил Кэри Толливера раковой палочкой. Скольких он сможет достать? Его мертвый отец уверяет его, что времени мало, и Триг знает, что это правда… но зачем останавливаться на тринадцати или четырнадцати?

По радио парень, продающий газонокосилку, говорит ведущему, что «та, чье имя рифмуется с ведьмой», всё-таки будет выступать в Бакай-Сити. Он называет её Кейт Мак-Убийца. Триг отталкивается от старого домашнего компьютера, который всё собирается заменить, и прислушивается.

— Вы говорите о той трещотке-феминаци, — говорит ведущий.

— Точно! — отвечает звонящий. — Настоящие американцы будут в парке Дингли, смотреть, как копы и пожарные играют в софтбол ради благотворительности…

— Не говоря уж о сестре Бесси, поющей национальный гимн, — вставляет ведущий. — Это большое дело.

— Ага, какая-то черная леди, — пренебрежительно говорит звонящий. — А фальшивые американцы будут в Минго, слушать, как Мак-Убийца разглагольствует об убийстве младенцев и о том, что это нормально — позволять своим детям расти извращенцами.

— Вы имеете в виду геями, — смеется ведущий.

— Геями, пидорами, голубыми, называйте как хотите. И отбирать оружие! Я думаю, кто-то должен применить оружие против неё. Одному пулю в лоб, и бац — проблема решена.

— Здесь, у Боба, мы не одобряем насилие, — говорит ведущий, всё еще посмеиваясь, — но то, что вы делаете в свободное время, — ваше личное дело. Давайте вернемся к косилке. Это «Лон-Бой»?

— Ага, и почти не…

Триг выключает радио. Он думает, как думал в кабинете стоматолога, что семеро одним ударом — это будет слишком. Но что, если он сможет достать двух этих жадных до славы карг? Может быть, вместе с их помощницами? Если он сможет продержаться до вечера пятницы, это может быть реально. Он не сможет вложить бумажки им в руки, не в том случае, если сожжет каток вместе с ними, но он всё равно может показать их имена — буквами высотой метр двадцать. Триг откидывается на спинку стула, складывает руки на небольшом брюшке и хихикает.

Похоже, он всё-таки не потерял свое «чуйствоюмора».

 

Отправить