- 1 -

 

Холли то проваливается в сон, то выныривает из него, и отдых этот не приносит особого облегчения. Их «Холидей Инн» находится в торговом центре «Корал-Ридж». После десяти вечера здесь довольно тихо — единственная вечеринка на дальнем конце коридора затихла к полуночи, — но мотель зажат между трассой I-80 и шоссе Великой Армии Республики, и дальнобойные фуры — на восток, на запад — гудят круглосуточно, 24 на 7. Обычно этот звук её успокаивает, но не сегодня. Она заказала три номера: Кейт с одной стороны от неё, Корри с другой. Она продолжает ждать звука выбиваемой двери или воя их карманных сирен. Она знает, что следующую неделю сон у неё будет чуткий. А то и дольше, если она продолжит тур. Поимка женщины, плеснувшей отбеливателем и приславшей сибирскую язву, помогла бы, но даже тогда...

Холли не перестает думать о вчерашней толпе освистывающих, об этих мужчинах и женщинах в синих футболках с надписью «ЖИЗНЬ С ЗАЧАТИЯ». Каким праведным гневом горели их лица. Это те самые люди, что протестуют у клиник, где делают аборты. Иногда они швыряют пакеты с животной кровью в женщин и девочек, идущих на процедуру. А в ряде случаев они нападали на врачей и медсестер. По крайней мере один врач, о котором знает Холли, Дэвид Ганн, был застрелен. Наконец она проваливается в более глубокий сон, и ей снится мать.

«Сама мысль, что ты можешь защитить этих женщин, смехотворна», — говорит Шарлотта Гибни в этом сне. — «Ты даже не могла вспомнить, где твоя библиотечная книга, когда выходила из автобуса».

В четверть седьмого, когда она чистит зубы, звонит телефон. Это Джером, спрашивает, может ли он угостить Джона Экерли завтраком за счет компании.

— Я хочу спросить его кое о чем насчет того парня из АА. Которого он нашел мертвым? Я пытался дозвониться до тебя вчера, но у тебя был выключен телефон.

Холли вздыхает.

— Эта работа не позволяет отвлекаться на посторонние дела. О чем ты хочешь его спросить? Учитывая, что это дело полиции, а не наше.

— Это насчет ежедневника. Не бери в голову, я заплачу за завтрак сам. Речь идет о двадцати долларах, максимум тридцати.

«С успехом твоей книги ты, безусловно, можешь себе это позволить», — думает Холли.

— Нет, запиши на карту «Найдем и сохраним». Просто скажи мне, если выяснится что-то стоящее.

— Скажу. Скорее всего, там ничего нет.

— Тогда зачем ты позвонил? Не просто же спросить, оплатит ли фирма завтрак для потенциального информатора. Я в это ни на секунду не верю.

— Я расскажу, если что-то выгорит. Даже если нет. Как там дела в вашей глухомани?

Она подумывает надавить на Джерома, чтобы узнать, что у него на уме — он бы сказал, она уверена, что именно поэтому он и позвонил, — но решает этого не делать.

— Пока всё тип-топ, но я немного на взводе. Женщина, преследующая Кейт, настроена серьезно.

Она вводит Джерома в курс дела, заканчивая рассказом о взломанной двери и кровавом месиве, залившем багаж Кейт.

— Она не думала сворачивать лавочку?

— Не станет. Она... преданна делу.

— Ты имеешь в виду упряма? — предполагает Джером.

Молчание на линии из Айова-Сити. Затем Холли говорит:

— И то, и другое.

— Я немного удивлен, что её издатель не перекрыл кислород. Эти люди, как правило, пугливы.

Он вспоминает подготовку к публикации своей собственной книги и то, как редактор привлекла «ридера по чувствительным вопросам» для проверки рукописи. Та предложила несколько мелких правок. Джером их внес, догадываясь, что их было бы больше, будь он белым.

— Издатель здесь не главный, — говорит Холли. — Кейт проводит этот тур самостоятельно. Для неё это больше политика, чем реклама новой книги. У неё есть ассистентка, которая координирует работу с книжными магазинами по пути. Её зовут Корри Андерсон. Она мне нравится. Очень толковая. И это хорошо, потому что Кейт бывает требовательной.

— Ассистентка — это та, что попала под душ из отбеливателя? И получила открытку с сибирской язвой?

— Да.

— Но она тоже продолжает?

— Да.

— Похоже, работы тебе предстоит непочатый край.

— Да.

— Жалеешь, что взялась?

— Это стресс, но я рассматриваю это как возможность для роста.

— Береги их, Холли-Ягодка. И себя тоже.

— Таков план. И не называй меня так.

— Само как-то вырвалось. — Она слышит улыбку в его голосе.

— Брехня. Поговори с Джоном, обязательно, и передавай ему привет от меня.

— Передам.

— А теперь давай, выкладывай, что у тебя на уме. Я же знаю, ты хочешь.

Он раздумывает, потом говорит:

— Бывай, не скучай. — И вешает трубку.

Холли одевается, аккуратно складывает пижаму в чемодан и подходит к двери, чтобы взглянуть на широкие просторы Айовы. Именно в такие моменты, ранним утром чудесного весеннего дня, ей по-настоящему хочется закурить.

Звонит телефон. Это Корри, спрашивает, готова ли она ехать в Давенпорт.

— Готова как никогда, — отвечает Холли.

 

- 2 -

 

Крис выныривает из кошмара.

Во сне он снова в третьем ряду зала «Макбрайд». Женщина на сцене — магнетичная, красивая и опасная — просит всех мужчин в зале поднять руки. «Представьте, что я та самая учительница, в которую вы втюрились в шестом классе», — говорит она им. Для Криса это мисс Ярбро. Конечно, он учился на дому; все дети из церкви «Святого Истинного Христа» учились на дому (ибо государственные школы — орудие глубинного государства), но мисс Ярбро приходила давать уроки математики и географии. Золотистые волосы, голубые глаза, длинные гладкие ноги.

Во сне Маккей говорит тем мужчинам, чьи партнерши делали аборт, держать руки поднятыми. Над этой абсурдной идеей вспыхивает смех, и все мужчины опускают руки. Все, кроме Криса. Его рука не опускается. Она застыла, вздернутая вверх. Прямо вверх, и тысячи людей смотрят на него. Кто-то кричит: «Где твоя сестра?» Кто-то другой шепчет: «Наш секрет». Он знает этот голос. Он оборачивается, с все еще поднятой, окаменевшей рукой, и видит Маму — такую, какой она была перед самым концом, бледную и исхудавшую. Она кричит так, что слышно всему «Макбрайду»:

— Ты — это ты, а она — это она!

Именно в этот момент он вырывается из сна и обнаруживает, что распластался на грязном, затоптанном до состояния блина ковре мотельного номера. Простыня и потертое одеяло спутались вокруг тела, и он с трудом разжимает пальцы, сведенные судорогой. «Ты — это ты, а она — это она».

Он встает, шатаясь бредет в ванную и плещет холодной водой в лицо. Ему кажется, что это поможет, все исправит, но тут желудок скручивает спазм. Он даже не успевает развернуться к унитазу и извергает вчерашнюю стейк-кесадилью из «Тако Белл» прямо в раковину.

«Наш секрет».

Какое-то время так и было.

Он стоит на месте, уверенный, что его вырвет снова, но диафрагма расслабляется. Он пускает воду в раковину, затем мочалкой стирает ошметки еды и швыряет тряпку в ванну — «шлеп».

В такие моменты, в шлейфе частых кошмаров, он — это они оба. Он думает о руке, свисающей с верхней койки, и чувствует себя ими обоими. Заклинание «Не умерла, не умерла» обычно срабатывает, но после кошмаров, в пустой глазнице ночи, такие слова теряют силу. В такие моменты он не может отрицать тот факт, что Кристин навсегда останется семилетней, с волосами, ставшими ломкими в её тесном подземном доме, и лучшее, что он может сделать, — это впустить в себя призрак сестры.

Он слышит, как Папа разговаривает с Мамой. «Я запрещаю это. Ты хочешь быть Евой? Хочешь послушать змея вместо мужа своего и вкусить от Древа Познания?»

В тот день его мать была там, куда почти никогда не заходила, — в Папином сарае. Там, где он изобретал вещи, которые сделали их… ну, не богатыми, нет (ведь большую часть денег от патентов Папы они отдавали церкви), но обеспеченными. «Никогда не хвастайтесь», — говорила близнецам мать. — «Всё, что у нас есть, — от Бога. Ваш отец — просто проводник. Это значит, что он просто передает это дальше».

Крис был сбоку от сарая, стоял в сорняках по колено, кузнечики прыгали вокруг его голеней, и слушал через щель между досками. Щель, которую нашла Крисси.

Мама редко перечила Папе, но в тот день, когда уехал похоронный катафалк, она не сдержалась.

— Ты прячешься здесь, Гарольд. Как ты можешь называть себя ученым и не хотеть узнать, что убило твою дочь?

— Я не ученый. Я отрицаю науку. Я изобретатель! Они разрежут её, глупая ты женщина!

Крис никогда не слышал, чтобы отец называл мать глупой. Никогда даже не слышал, чтобы он повышал на неё голос.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ!

Крик! Его мать кричала!

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! Я ДОЛЖНА ЗНАТЬ!

Она добилась своего. Вопреки церковным учениям, вскрытие Кристин Эванджелин Стюарт было проведено. И причиной оказалось нечто под названием «синдром Бругада». Его семилетняя сестра умерла от остановки сердца.

— Тебе нужно было знать, — сказал ей Папа позже. — Тебе нужно было знать, не так ли? И теперь ты знаешь, что у мальчика это тоже может быть, потому что это наследственное. Вот твое знание, женщина. Твое бесполезное и бессмысленное знание.

В тот раз они были в доме, но Крис к тому времени стал весьма искусным подслушивателем. Он не понял слова «наследственное», поэтому нашел его в большом словаре Вебстера в учебной комнате. Он понял одно: то, что убило Крисси, могло убить и его. Конечно, могло, это имело совершенный смысл, разве они не близнецы? Крисси с темными волосами отца, Крис со светлыми волосами матери, лица не идентичные, но достаточно похожие, чтобы любой, кто их видел, знал — они брат и сестра. Они любили Маму, они любили Папу, они любили пастора Джима и дьякона Энди, они любили Бога и Иисуса. Но больше всего они любили друг друга и жили в тайном мире Двоих.

Синдром Бругада.

Наследственное.

Но если бы Крисси была жива, если бы рука не свисала с верхней койки в луче пыльного утреннего солнца, тогда он мог бы перестать беспокоиться, что однажды ночью его собственное сердце остановится. Если бы Крисси была жива, боль матери исчезла бы. Его боль тоже исчезла бы. Пустота. Тьма, в которой таилось чудовище с растопыренными когтями, чудовище по имени БРУГАДА. Ждущее, чтобы наброситься.

Отца утешала церковь. Мать утешал Крис. В первый раз, когда он пришел к Маме в одном из платьев Крисси, не было никакого ужаса. Никакого отвращения. Она просто раскрыла ему объятия.

— Я буду твоей маленькой девочкой, — сказал он, прижавшись к её груди. — И твоим маленьким мальчиком тоже. Я могу быть обоими.

— Наш секрет, — сказала она, гладя его волосы, такие же тонкие, как были у Крисси. — Наш секрет.

Они сохранили ей жизнь. Когда Папа узнал и назвал его трансвеститом, Крис понятия не имел, что это значит, пока снова не полез в словарь Вебстера. Тогда ему пришлось рассмеяться. Он не был ничем подобным, потому что он был Крисси. Не все время, но когда он был ею, она существовала.

Они были близки; они снова стали близки.

— Оставь его в покое, Гарольд. — На этот раз без крика, просто твердо. Это было через неделю после того, как Папа узнал. Гарольд прошел беседы со старейшинами церкви. — Все вы, оставьте его в покое. И оставьте её в покое.

— Женщина, — сказал Гарольд Стюарт, — ты сошла с ума.

— Он любит её, — ответила она (Крис снова слушал у щели в стене «Сарая Изобретений»). — И я люблю их обоих. Я отдала тебе всё, Гарольд. Я пожертвовала своей жизнью ради твоей жизни и твоей церкви. Ты не отнимешь у меня мою дочь, а у Кристофера — его сестру.

— Он сумасшедший!

— Не более сумасшедший, чем ты, использующий инструменты науки и называющий это волей Божьей.

— Ты оспариваешь мое понимание? — Предостерегающий рокот в голосе, как далекий гром.

— Нет, Гарольд. Никогда не оспаривала. Я лишь говорю, что, как и у него, у тебя есть два способа мышления. Нет… два способа бытия. Крис такой же. — Пауза. — И она тоже.

— Ты согласишься хотя бы на душепопечительство?

— Да. Если это останется внутри церкви.

Так Крис и Крисси начали ходить к Энди Фэллоузу. Энди не смеялся. Он пытался понять. Близнецы всегда будут любить его за это.

«Совершает ли Бог ошибки?» — спросил дьякон Энди.

«Нет, конечно, нет».

«А у тебя все еще есть мужские желания, Кристофер?» — Опустив глаза, дьякон Энди неопределенно указал в сторону паха Криса.

Думая о Дианне Лэйн, своей партнерше по правописанию и математике, он сказал, что есть — по крайней мере, когда он Крис. И с Дианной, и позже с мисс Ярбро, он всегда был Крисом; он был Крисси только с матерью, потому что тот единственный раз, когда отец увидел его в платье и парике, купленном мамой… того раза было достаточно.

«Наш секрет, наш секрет».

— Когда ты Кристин, это утешает твою мать, не так ли?

— Да.

— И это утешает тебя.

— Да.

— Ты не боишься, что умрешь так же, как она?

— Нет, потому что она жива.

— Когда ты Кристин…

— Крисси.

— Когда ты Крисси, ты — это Крисси.

— Да.

— Когда ты Крис, ты — это Крис.

— Да.

— Ты веришь в Бога, Крис?

— Да.

— Принял ли ты Иисуса Христа как своего личного спасителя?

— Да.

— Очень хорошо. Ты можешь продолжать быть Кристин — Крисси, — но только со своей матерью. Ты сможешь это сделать?

— Да.

И о, какое же облегчение.

Позже, намного позже, он поймет концепцию шизофрении. Которая, по мнению церкви «Святого Истинного Христа», не существовала. Как и по его собственному мнению. Для Криса (и для Крисси) они были совершенно нормальными. Существовала, однако, одержимость, которая могла быть демонической, но также и благой. Хотя Фэллоуз никогда не говорил этого прямо, Крис пришел к убеждению, что дьякон Энди решил: Крис, возможно, одержим духом своей умершей сестры. Сколько ему тогда было? Девять? Десять?

Прошло пять или шесть лет, когда дьякон Энди — посоветовавшись со старейшинами церкви, пастором Джимом и его отцом — начал говорить с Крисом о Кэтрин «Кейт» Маккей.

Ни разу Фэллоуз не упомянул никому из них, что обсуждает эту женщину-детоубийцу не только с Крисом, но и с сестрой Криса.

 

- 3 -

 

Крис выходит из ванной и смотрит на два чемодана у изножья кровати: один розовый, другой голубой. Он открывает розовый. Сверху лежат два парика, черный и блондинистый (рыжий был выброшен в Рино). Она одевается в узкие джинсы-скинни и блузку с вырезом-лодочкой. Надевает светлый парик. Сегодня именно Крисси отправится к следующей остановке Маккей.

Крис — человек действия, измученный путаницей мыслей и кошмарами. Крисси — мыслитель, у которого больше ясности. Она прекрасно понимает, что Энди Фэллоуз, возможно, вместе с пастором Джимом, видит в этом раздвоенном человеке ниспосланное Богом орудие, чтобы покончить с Королевой Убийств. Обе личности, Крис и Крисси, будут утверждать, что действовали сами по себе, что церковь не имела к этому никакого отношения. Они, выражаясь вульгарно, но точно, уйдут в глухую несознанку.

Фэллоуз и пастор Джим видят в Кейт Маккей ужасное влияние, работающее против Божьего закона, не только когда речь идет об абортах, но и о принятии гомосексуализма и её настойчивости в ограничении Второй поправки (удушении Второй поправки). Больше всего их беспокоит влияние Маккей на законодательные собрания различных штатов. Маккей понимает, что все реальные перемены происходят на местах, и это делает её ядом, просачивающимся в организм общества.

В отличие от Криса, Крисси знает, кем их видит Фэллоуз: пешками.

Имеет ли это значение? Нет. Важно лишь то, что женщина Маккей хочет присвоить власть Бога земным существам, которые не имеют никакого понимания о Божьем замысле.

 

- 4 -

 

Джером Робинсон и Джон Экерли поглощали яичницу-болтунью, запивая её едва ли не четырьмя литрами кофе, в кафе неподалеку от «Хэппи». Джон собирался открыть заведение ровно в восемь утра, чтобы успеть обслужить ранних пташек, жаждущих того самого, жизненно необходимого утреннего шота водки с апельсиновым соком.

— Ну, что слышно, ромашка? — спросил Джон. — Не то чтобы я не ценил халявную еду.

— Вероятно, ничего, — так он сказал Холли, но сомнения продолжали глодать его изнутри. — Ты получил снимок, который я тебе скинул?

— Ага, — Джон отправил в рот очередную порцию яичницы. — Крупный план майской страницы из ежедневника Преподобного. Ты нашел этого парня? Бриггса? Потому что я опросил кучу народа из Программы, и никто не слышал, чтобы кто-то называл себя так.

— Это полицейское дело. Я всего лишь заинтересованный наблюдатель.

Джон ткнул в него пальцем.

— Подцепил вирус сыщика от Холли, да? Эта зараза похлеще ковида будет.

Джером не стал отрицать, хотя про себя сравнил это скорее с ядовитым плющом — навязчивый, непроходящий зуд.

— Взгляни еще раз. На моем айпаде видно лучше, чем на твоем телефоне. — Он показал фото клетки календаря.

Джон внимательно присмотрелся, даже раздвинул пальцами изображение, чтобы увеличить.

— Окей. Бриггс, девятнадцать ноль-ноль, двадцатое мая. И что с того?

— Да хрен его знает, — признался Джером, — и это сводит меня с ума. Бриггс заглавными буквами.

— Преподобный записывал имена всех, кого консультировал, заглавными буквами. — Джон постучал пальцем по экрану: «КЭТИ 2-Т», затем «КЕННИ Д». — Ну и что? У него почерк, наверное, дерьмовый был. У меня точно дерьмовый. Я и сам в половине случаев не могу разобрать, что накарябал.

— Звучит логично, но всё же. — Джером забрал айпад и нахмурился, глядя на фото календарной страницы. — Когда я был мелким, увидел в комиксе оптическую иллюзию. Сначала кажется, что это просто куча черных клякс, но если смотреть достаточно долго, проступает лицо Эйба Линкольна. Секунду назад — пятна, а в следующую — лицо. Для меня это то же самое. Здесь есть что-то странное, но я, блин, не понимаю, что именно.

— Значит, там ничего нет, — отрезал Джон. — Ты просто хочешь раскрыть дело в одиночку, вот и всё.

— Чушь собачья, — огрызнулся Джером, но подумал, что Джон может быть прав. Или отчасти прав.

Джон глянул на часы.

— Мне пора. Завсегдатаи уже, поди, в очередь выстраиваются.

— Серьезно?

— Абсолютно.

Джером задал вопрос Холли:

— Кому нужна «Отвертка» в восемь утра?

И Джон дал ему тот же ответ:

— Ты удивишься. Так что, все в силе на вечер пятницы?

— «Стволы и Шланги»? Конечно. Можешь быть моей парой, или я буду твоей. Только если счет будет разгромным, я сваливаю.

— Можем слинять в любой момент после первого иннинга, — сказал Джон. — Мне просто нужно быть там, когда Сестрица Бесси будет петь национальный гимн. Такое пропускать нельзя.

 

- 5 -

 

В субботу команда грузчиков работает только полдня, если нет концерта, а до первого выступления Сестрицы Бесси в «Минго» еще неделя. Сейчас все крутится вокруг репетиций музыки, настройки техники и утверждения сет-листа. Барбара находится за кулисами, наблюдая, как Бэтти и Пого показывают ей работу автоматов с усилителями и светом, когда ее находит Тоунс Келли и говорит, что Бетти хочет ее видеть.

Гримерки в «Минго» расположены этажом выше, и они первоклассные; у Бетти вообще целый люкс. На двери уже висит звезда и фото самой Бетти в сверкающем сценическом наряде Сестрицы Бесси. Внутри Бетти сидит на диване цвета красного вина вместе с Хенни Реймер, своим агентом. Когда входит Барбара, Хенни откладывает сборник сканвордов, и Барбара замечает, что Тоунс Келли тоже здесь. Внезапно ей становится страшно.

— Меня увольняют? — выпаливает она.

Бетти смеется, затем говорит:

— В некотором смысле, да. Больше никакой работы с техниками, Барбара.

— Вопрос страховки, — поясняет Хенни. — И профсоюзный вопрос тоже.

— Я думала, мы не в профсоюзе, — возражает Барбара.

Хенни выглядит смущенной.

— И да, и нет. Мы соблюдаем большинство правил Федерации музыкантов.

— Плевать я хотела на это дерьмо Федерации, — вставляет Бетти, — но теперь ты — талант. Если потянешь спину, не сможешь держать ритм с «Кристаллами».

— «Кристаллы» в порядке, но мне нравятся и техники, — протестует Барбара, — и, кажется, я им тоже нравлюсь.

— Ты им нравишься, Эйси говорит, ты честно тянешь свою лямку, но мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на гармонии с девочками.

Девочкам — Тесс, Лаверн и Джем — сейчас уже за семьдесят.

— И наш дуэт на «Jazz». Вот чем я сейчас живу. Девочка, мы врежем по полной с этой штукой. К тому времени, как доберемся до Нью-Йорка, это будет номер, закрывающий шоу. Группа замолкнет, останутся только ударные, и мы выдадим… — Она разражается полным, мощным пением, притопывая ногами в мокасинах. — «Jazz, jazz, that Lowtown jazz, give it, take it, move it, shake it, roll it, stroll it…» — Она возвращается к обычному голосу. — Типа того, и так долго, как пойдет. Это будет как та вещь Джей Гейлса, «(Ain’t Nothin’ But a) House Party», только мы добавим соула вместо рок-н-ролла. Не против, если я внесу пару изменений? Потому что, девочка, мы можем порвать эту суку в клочья.

Барбара действительно врубается. Ритм, который задает Бетти, — именно то, что звучало у нее в голове, когда она впервые читала расистское (но безумно притягательное) стихотворение Вейчела Линдси «Конго». Но в то же время…

— Бетти, я поэт, а не певица. Я брату то же самое говорила. Пытаюсь быть поэтом, во всяком случае. Это… это безумие.

— Помимо юридических вопросов, есть и практическая сторона, — говорит Хенни. — Факт в том, что певица ты лучше, чем грузчик. Хорошая глотка. Ты, конечно, не Мерри Клейтон…

— И не Арета, — добавляет Тоунс. — И не Тина.

— А кто сейчас они? — парирует Хенни. — Ты хороша в этом, а что такое поэт без песни? Или без жизненного опыта?

— Но…

— Никаких «но», — заявляет Бетти с дивана. — Патти Смит. Чертовски хорошая певица, чертовски хороший писатель. Ник Кейв. Гил Скотт-Херон. Джош Риттер. Леонард Коэн. Я читала их всех, и тебя читала. И твоего брата теперь тоже, и мне вот интересно, умеет ли он тоже петь.

Барбара смеется.

— Он ужасен. Вы не захотите слышать его в вечер караоке.

— Ну и бог с ним, зато у меня есть ты, — говорит Бетти, — и я хочу этого для тебя. Отныне, как говорит Мэвис: ты принадлежишь группе, аллилуйя. Договорились?

Барбара сдается и, сделав это, обнаруживает, что ей приятно.

Бетти протягивает руки.

— А теперь иди сюда, девочка, и обними эту толстую старую леди.

Барбара делает шаг вперед и позволяет заключить себя в объятия. И сама тоже обнимает в ответ. Бетти целует ее в обе щеки и говорит:

— Ты мне небезразлична, девочка. Сделай это ради меня, а?

— Да, — говорит Барбара. Ей страшно, но она также молода и все еще готова расправить крылья. К тому же, ей нравится идея оказаться в одной компании с Патти Смит и Леонардом Коэном.

Гибсон, программный директор «Минго», просовывает голову в дверь.

— Ваш звукорежиссер говорит, что вы нужны на сцене, мисс Брэди.

Бетти встает, все еще обнимая Барбару за плечи.

— Пошли, девочка. Мы сейчас будем петь так, что душу наизнанку вывернем. А ты будешь бить в тамбурин на песне «Saved».

 

- 6 -

 

Кейт сама несет свои новенькие сумки к грузовику, что Холли очень ценит. Босс в отличном настроении, как и ассистент босса.

— Мы возвращаемся в аудиторию «Минго», — говорит Корри. — Я только что час провисела на телефоне с Гибсоном, программным директором, и с людьми из книжного. Просто на день раньше — пятница вместо субботы. Большинство площадок согласились помочь.

— Потому что я нарасхват, — заявляет Кейт и принимает позу: рука за головой, грудь вперед. Она смеется над собой, затем серьезнеет. Ее глаза горят любопытством. — Скажи мне кое-что, Холли. Каково это — работать в такой чисто мужской сфере, как частный сыск? Тебе трудно? И я не могу не заметить, что ты довольно хрупкого телосложения. Трудно представить, как ты выходишь лицом к лицу с удирающим негодяем.

Холли, человек по натуре скрытный, считает этот вопрос чуточку бестактным. Возможно, даже грубым. Но она улыбается, потому что улыбка — это не только зонтик в дождливый день; это еще и щит. И она выходила лицом к лицу с несколькими плохими людьми, и — благодаря удаче и отваге — выпуталась довольно неплохо.

— Тема для другого раза, может быть.

Корри, возможно, более чувствительная к эмоциональным нюансам, чем ее босс — к вибрациям, — вмешивается немедленно.

— Нам пора в дорогу, Кейт. Мне нужно много всего уладить, когда мы приедем.

— Верно, — говорит Кейт и одаривает Холли своей самой подкупающей улыбкой. — Продолжение следует.

Холли говорит:

— Помните, что вы двое зарегистрированы в «ДаблТри», но на самом деле мы остановимся в…

— В «Кантри Инн энд Сьютс», — заканчивает Корри. — Зарегистрировано на ваше имя. — И, обращаясь к Кейт: — Там есть бассейн, если захотите поплавать.

— Я бы предпочла, чтобы вы оставались в своем… — начинает Холли.

— Я бы предпочла поплавать, — перебивает Кейт. — Это меня расслабляет. Турне и так тяжелая штука, чтобы еще сидеть взаперти, как заключенный.

«Быть мертвым еще тяжелее, чем быть в турне», — думает Холли… но, конечно, не говорит этого вслух. Она обнаружила, что самое сложное в работе телохранителя — это то, что охраняемый объект в глубине души считает себя неуязвимым. Даже кровь и кишки на багаже заставили ее задуматься лишь на день.

— Мне все еще нужно просмотреть сообщения от вашего сталкера. — Ей также хочется связаться с Джеромом. Бриггс — не ее дело, но утренний звонок Джерома был умеренно странным.

— Завтра, — говорит Кейт. — Завтра выходной, о, благодать.

И Холли приходится довольствоваться этим.

 

- 7 -

 

Поздним субботним днем Триг отчаливает на своей «Тойоте» в сторону пасторального городка Крукед-Крик, километрах в шестидесяти к северо-западу от города. Как обычно, его радио настроено на WBOB, станцию Бакай-Сити с девизом «Все новости, всё время» хотя Большой Боб транслирует по большей части не новости, а правых крикунов вроде Шона Хэннити и Марка Левина. С убавленной громкостью это уже не политика, а просто компания человеческих голосов.

Триг говорит себе, что его текущая цель — не более чем ужин в «Лачуге Норма», где, по мнению кулинарных экспертов (включая самого Трига), подают лучшие ребрышки в штате, всегда в сопровождении острых бобов и пикантного салата коул-слоу. Он говорит себе, что это просто совпадение, что «Крик», учреждение для подростков с наркозависимостью, находится всего в квартале-двух от «Лачуги Норма». Какое ему вообще дело, есть ли там беглецы и дилеры?

Папочка не согласен. «Я прекрасно понимаю, где медведь в гречиху навалил», как любил говаривать старина Отец.

Тригу не стоит брать еще одного так скоро, не стоит испытывать удачу, и какая разница, если куча юных бродяг — вроде той безымянной девчонки, что сейчас разлагается на катке Холмана, — зависают в «Крике» какое-то время, прежде чем двинуться в свое следующее «куда-нибудь»? Безымянные, которые уже числятся пропавшими, а во многих случаях и предположительно мертвыми?

Прямо за чертой города он натыкается на одну из таких безымянных — девчонку в мешковатом дафлкоте, слишком теплом для такой погоды. У нее рюкзак за спиной, татуировка колючей проволоки вокруг тощей шеи и выставленный палец.

Триг открывает консоль между передними сиденьями, касается «Тауруса» и снова закрывает ее. Кто он такой, чтобы говорить «нет», когда возможность стучится в дверь? Он притормаживает к обочине.

Девчонка открывает дверь и заглядывает внутрь.

— Ты опасный, мужик?

— Нет, — говорит Триг, думая: «А что бы еще ответил кто-то вроде меня, идиотка?» — Куда направляешься? В «Крик»?

— Откуда ты знаешь? — Она все еще вглядывается. Пытается решить, безопасен ли он. И что она видит? Мужчину средних лет со стрижкой «Мистер Бизнесмен», одетого в пиджак «Мистер Бизнесмен» поверх небольшого брюшка «Мистер Бизнесмен». Выглядит как коммивояжер или типа того.

— Бывал там пару раз. Один раз этой весной. Вел собрание.

— Ты из Программы?

— Не пью уже пару лет. А ты беглянка.

Она замирает в процессе посадки, глаза расширяются.

— Расслабься, детка, я тебя не сдам. И приставать не буду. Сам сбегал шесть раз. Наконец-то получилось.

Она садится и закрывает дверь.

— Они разрешают там переночевать?

Триг поднимает палец.

— Только одну ночь.

— Горячая еда?

— Да, но не фонтан. Если любишь ребрышки, я угощу тебя половиной порции. Не люблю есть в одиночестве.

Он снова выезжает на шоссе. Километров через пять будет зона отдыха Крукед-Крик. Он свернет туда, скажет ей, что хочет размять больную спину. Если там никого не будет, он пристрелит ее прежде, чем она поймет, что происходит. Рискованно? Да, конечно. Убийство — это не кайф. Кайфом становится риск.

Можно в этом признаться. Как ехать домой с открытой бутылкой водки.

— Если это по доброте душевной, то ладно. Если что-то другое, просто высади меня у реабилитационного центра. Это же он, да? Рехаб?

— Ага. — Триг смотрит в зеркало заднего вида. Никого позади, кто мог бы увидеть его номер, а если бы и был, то что? Просто еще одна грязная «Тойота» на проселочной дороге.

За три километра до зоны отдыха — его сердце бьется тяжело и медленно, пока он репетирует движения, которые совершит, — реклама крема от геморроя по радио обрывается, и ревущий сигнал объявляет «Срочные новости WBOB». Ему не приходится прибавлять громкость; девчонка делает это сама.

— Только что поступило сообщение, — говорит диктор. — Двое присяжных по скандально известному делу Алана Даффри, по всей видимости, покончили жизнь самоубийством. Повторяю, двое присяжных, предположительно, совершили суицид. Источники, близкие к полицейскому управлению Бакай-Сити, подтвердили это, хотя имена погибших не разглашаются до уведомления ближайших родственников. Несколько недавних убийств были связаны с присяжными по делу Даффри. Оставайтесь с WBOB, вашей станцией «Все новости, всё время», чтобы быть в курсе событий.

Реклама средства от геморроя продолжается с того места, где прервалась. Триг едва слышит, настолько его переполняет радость, что он с трудом сохраняет бесстрастное лицо. Он никогда не верил, что схема с заместительными убийствами сработает, но она сработала, да еще как! Если бы только остальные присяжные последовали их примеру! Но, конечно, они не станут. Некоторые, вероятно, вообще не чувствуют вины. Особенно тот дерьмовый помощник прокурора, который отправил Даффри в тюрьму… и, как следствие, на смерть.

— Охренеть просто, — говорит девчонка. — Пардон за мой французский.

— Не нужно извиняться. Я думал о том же самом.

— Типа, они думали, что если выпилятся, это вернет того парня, Даффри.

— Ты следила за делом?

— Я из Цинциннати, чувак. Это постоянно в новостях крутят.

— Может, эти двое пытались… не знаю… искупить вину.

— Как в АА?

— Да. Вроде того.

Вот и зона отдыха. Она пуста, но Триг проезжает мимо, не сбавляя скорости. Зачем ему убивать эту бедную девчонку, когда он получил такой невероятный, неожиданный подарок?

— Суицид — довольно радикальный способ загладить вину.

— Не знаю, — говорит Триг. — Чувство вины может быть очень сильным. — Он въезжает в городок Крукед-Крик и паркуется «елочкой» перед «Лачугой Норма». — Как насчет тех ребрышек?

— Веди меня к ним, — говорит она и поднимает ладонь. Триг смеется и дает ей «пять», думая: «Ты никогда не узнаешь, как близко была к краю».

Они занимают кабинку у окна и набрасываются на ребрышки, салат и бобы. Девчонка — ее зовут Норма Уиллетт — ест как голодный волк. Они делят клубничное песочное пирожное на десерт, а затем Триг высаживает ее у «Крика», где вывеска перед входом предлагает подросткам: «СНИМИ УСТАЛЫЕ БОТИНКИ И ОТДОХНИ НЕМНОГО».

Норма начинает вылезать, затем смотрит ему прямо в глаза.

— Я пыталась, чувак. Честное слово. Это просто, блин, так тяжело.

Тригу не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Он там был, это проходил.

— Не сдавайся. Станет легче.

Она наклоняется и целует его в щеку. Ее глаза блестят от слез.

— Спасибо тебе, мужик. Может, Бог послал тебя, чтобы подвезти меня. И накормить. Ребрышки были отпад.

 

- 8 -

 

Две плакучие ивы перед жилым комплексом «Уиллоу Апартментс» умирают. Двое мужчин на восьмом этаже уже мертвы, приняв убойные дозы препарата, который при вскрытии окажется синтетическим окси — тем, что среди наркоманов известен как «Королева» или «Большая Медведица». Никто и никогда не узнает, кто именно из покойных его купил.

Джабари Уэнтворт был присяжным номер 3 на процессе Алана Даффри. Эллис Финкель — присяжным номер 5. Квартира, в которой они умерли, принадлежала Финкелю. Двое мужчин лежат в одной постели, на них нет ничего, кроме трусов. Снаружи солнце клонится к закату. Скоро фургон коронера увезет тела. Их бы увезли много часов назад, если бы не возможная связь с делом серийного убийцы, охотящегося на присяжных. Расследование движется с осторожной неторопливостью. Здесь были и лейтенант Уорвик, и шеф Пэтмор; был и Ральф Ганзингер из полиции штата. Всё начальство уже разъехалось.

Наблюдая за работой группы криминалистов из трех человек (два следователя и видеооператор), Иззи Джейнс находит минуту, чтобы поразмыслить о разнице между фактом и вымыслом. В книгах самоубийство через передозировку считается легким уходом, который часто выбирают женщины. Мужчины скорее пустят пулю в лоб, спрыгнут с высоты или надышатся угарным газом в закрытом гараже. На самом же деле суицид через передоз может выглядеть чудовищно грязно — тело отчаянно борется за жизнь. Нижняя часть лица, шея и грудь Эллиса Финкеля покрыты коркой засохшей рвоты. Джабари Уэнтворт обделался. Оба пялятся в потолок полуприкрытыми глазами, словно раздумывая, стоит ли совершать покупку сомнительной ценности.

Но не их вид — и не запах — будут преследовать Иззи, когда она сегодня ночью будет лежать без сна в своей квартире. Её будет мучить бессмысленность их гибели. Записка, которую они оставили, подписанная обоими, была сама простота: «Мы будем вместе в ином мире».

«Херня собачья, — думает Иззи. — Вы уходите во тьму, и там нет спутников».

Кому-то нужно еще раз поговорить с мисс Алисией Карстэйрс из квартиры 8-В. Она нашла тела, дружила с обоими мужчинами и понимала их «особую ситуацию».

— Займись этим ты, Из, — говорит Том. — Женщина с женщиной. Я хочу осмотреть это место еще раз. Особенно маленькую студию Финкеля. Хотя, думаю, всё именно так, как выглядит.

— Ты имеешь в виду, не чувство вины из-за Даффри?

— Вина, может, и была, но не из-за него. Иди, поговори с дамой. Думаю, она тебе расскажет.

Иззи находит Алисию Карстэйрс в коридоре у двери её квартиры; она ломает руки и смотрит на пару патрульных, охраняющих вход в 8-А. Глаза у неё красные, щеки мокрые от слез. При виде Иззи с полицейским значком на шее она снова начинает плакать.

— Вчера вечером он попросил меня заглянуть к нему, — говорит она. У Иззи это уже записано в блокноте, но она не перебивает. — Я думала, это насчет работы.

Она поднимает руки. Иззи замечает, что ногти у неё великолепные. В остальном она понятия не имеет, о чем говорит мисс Карстэйрс.

— Давайте зайдем к вам, — предлагает Иззи. — Может, у вас найдется кофе? Я бы не отказалась от чашки.

— Да. Да! Крепкий кофе нам обеим, отличная мысль. Я никогда не забуду, как они выглядели. Даже если доживу до ста лет.

— Если это послужит утешением, мисс Карстэйрс…

— Алисия.

— Хорошо, а я Изабель. Если это утешит, не думаю, что они знали, что всё будет так… — Иззи вспоминает двух мужчин, распластанных на кровати. Их выпученные, полуприкрытые глаза. — …так тяжело. Я не совсем поняла, что вы имели в виду насчет работы.

— Вы ведь знаете, что Эллис был фотографом?

— Да.

Благодаря Биллу Уилсону (или Бриггсу, или как там его настоящее имя), у Иззи и Тома были досье на всех присяжных по делу Даффри. Главная студия Финкеля находилась в центре, но он работал и в квартире, превратив гостевую спальню в мини-студию.

— Я была его моделью рук, — говорит Карстэйрс и снова поднимает их. — Эллис говорил, у меня отличные руки. Платил хорошо — он всегда рассказывал, сколько получает за заказ, и отдавал мне двадцать или двадцать пять процентов, в зависимости от суммы гонорара.

— Для рекламы лака для ногтей? — Иззи заинтригована. — Лосьона для рук?

— И для этого, но и для кучи других вещей тоже. Губки, средства для мытья посуды, телефоны «Рейзер» — хороший был заказ. Однажды он снимал меня с «Нуком», это типа «Киндла», только…

— Да, я знаю, что такое «Нук».

— А Джабари иногда рекламировал одежду. Спортивные пиджаки, пальто, джинсы. Он очень красивый. — Она осекается, вспомнив то, что увидела в спальне Финкеля. — Был.

— У вас был ключ от 8-А?

— Ага. Я поливала цветы Эла, когда он уезжал из города. Он часто мотался в Нью-Йорк на переговоры с рекламными агентствами. Иногда Джабари ездил с ним. Они были геями, вы же знаете.

— Да.

— Познакомились на том суде. Процесс Алана Даффри. Влюбились друг в друга по уши. Любовь с первого взгляда, типа того.

— Мистер Финкель специально попросил вас проверить его сегодня утром?

— Да. Я думала, у него есть для меня работа… ручная. — Она заливается краской. — Звучит пошло, но вы понимаете, о чем я.

— Вы думали, у него есть товар, который нужно подержать в кадре.

— Для демонстрации. Да. Я открыла дверь своим ключом и крикнула что-то вроде: «Ку-ку, Эл, ты одет?» А потом почувствовала запах… я не знала… подумала, что-то пролилось… или канализацию прорвало… Я зашла в спальню…

Она снова плачет. Пытается поднять чашку с кофе, проливает немного на блюдце и на подлокотник кресла.

— Посидите минутку спокойно, — говорит Иззи.

Она идет в узкую кухню-пенал, берет губку и вытирает пятно. Она легко может представить, как Алисия Карстэйрс держит синюю губку для фотографии, возможно, с пеной, стекающей по её идеально ухоженным пальцам и ногтям.

— Это шок, — говорит Карстэйрс. — Найти их в таком виде. Я никогда от этого не оправлюсь. Я это уже говорила?

— Не важно.

— Мне станет лучше, — говорит Карстэйрс. — У меня осталось две таблетки «Ксанакса» с тех пор, как у меня был климакс. Я выпью одну, и мне станет легче.

— У вас есть идеи, почему они покончили с собой, Алисия?

— Я думаю… может быть… просто догадка… что Эл не хотел, чтобы Джабари уходил один. Жена Джея выгнала его, знаете ли, и его семья не желала иметь с ним ничего общего. Это случилось после того, как они… я не хочу говорить «тайком встречались», но, вы понимаете, не афишировали отношения… большую часть года, может, больше. Жена Джея разослала фотографии, которые нашла у него в телефоне, всем его друзьям в Фейсбуке. Полагаю, некоторые были… ну, вы понимаете… откровенными. Я не шпионю, не подумайте, это он сам мне рассказал. Не лезь в чужие дела, пока не пригласят, — таков мой девиз. Джей был мусульманином. Не знаю, сыграло ли это роль в том, что все от него отвернулись, или нет. А вы?

— Нет, — говорит Иззи.

— Кто-то из офиса Джабари увидел его и Эла вместе, может, они за руки держались, может, целовались, и настучал его жене. С этого всё и началось. Зачем людям так сплетничать, Изабель?

Иззи качает головой. Всё, что она знает, — это то, что иногда люди бывают полным дерьмом.

— У Эллиса были проблемы со своей семьей. К тому же у него был ВИЧ или СПИД, что там из них хуже. Он лечился, но от лекарств его часто тошнило. Должно быть, они решили… — Карстэйрс пожимает плечами, и её губы искривляются в гримасе скорби.

— Они говорили о суде?

— Иногда Эл говорил. Джабари — почти никогда.

— А после того, как Даффри убили в тюрьме?

— Эл сказал что-то вроде: «Любители полапать детишек получают по заслугам». Он говорил, что ненавидит педофилов, потому что многие считают, будто геи — это растлители малолетних или грумеры, или какое там сейчас модное словечко.

— А когда объявился Кэри Толливер?

Карстэйрс отпивает кофе.

— Не хочу говорить плохо о мертвых…

— Эллис не будет возражать, а это может помочь нашему расследованию.

Хотя, убей бог, Иззи не понимает как. Это был не пятый акт «Ромео и Джульетты», а пятый акт «Ромео и Ромео». Их проблемы могли показаться решаемыми при свете дня, мысль о самоубийстве — абсурдной, но в тот момент идея умереть вместе в постели, держась за руки, должно быть, казалась верхом романтики… не говоря уже о мести. «Вот тогда они все пожалеют», — могли подумать они. Ребячество.

— Эл сказал: «Мы сделали то, что обещали, вот и всё. На тех ужасных журналах были его отпечатки, и кроме того, если он не делал этого, то наверняка сделал что-то другое».

— Значит, вы бы не сказали, что его мучила совесть?

— Он чувствовал вину за то, что семья Джея отвернулась от него, но из-за суда? Не думаю.

— А Джабари? Что чувствовал он?

— Я подняла эту тему только раз. Он как бы пожал плечами, развел руками и сказал, что присяжные признали его виновным на основании представленных улик. Сказал, что была пара несогласных, но они сдались на второй день. Остальные их переубедили. Ему было жаль, что так вышло.

— Жаль, но он не чувствовал себя виноватым?

— Не думаю, нет.

 

- 9 -

 

Когда Иззи возвращается в 8-А, тела уже убрали. Однако запахи дерьма и блевотины остались. У Шекспира такого никогда не было, размышляет Иззи, и тут же невольно улыбается. Чисто в духе Холли мыслишка.

— Чего смешного, пасхальный кролик? — Том стоит у раздвижной двери, выходящей на балкон покойного Эллиса Финкеля. Отсюда открывается хороший вид на озеро.

— Ничего. Мы можем исключить убийство?

— Конечно, — говорит Том. — Наш мальчик Билл не убивает присяжных, только людей с именами присяжных.

— Можем ли мы предположить, что он не станет убивать двух мужчин в качестве замены Финкелю и Уэнтворту?

— Мы ничего не можем предполагать насчет этого парня, потому что он псих. Но он не сможет давить им на совесть, если они мертвы, верно?

— Нет. И ублюдок наверняка решит, что это он довел их до ручки, хотя суд над Даффри тут совершенно ни при чем.

— «Au contraire» (Наоборот), моя маленькая птичка. Именно там они и встретились.

— Верно. Там они встретились. — Она задумывается и говорит: — Я бы очень хотела, чтобы пресса узнала истинную причину, просто чтобы лишить этого психованного придурка удовлетворения. Но мы не можем допустить утечки, так ведь?

— Не можем, — соглашается Том, — но кто-нибудь обязательно сольет. Если Брэндон из Огайо не выложит это в свой говноподкаст или говноблог завтра, то выложит послезавтра. Этот департамент течет, как бракованный памперс.

— Главное, чтобы потекло не от тебя, Том.

Он улыбается ей и отдает салют скаута.

— Да ни в жисть.

— Нашел что-нибудь в его студии?

— Ты имеешь в виду настоящее имя Билла Уилсона, записанное на бумажке?

— Это было бы неплохо.

— Я не нашел ничего, кроме кучи фотоальбомов. Самое пикантное в них — Джабари Уэнтворт в плавках. Может, что-то есть на его компьютере или в облаке, но это не наша забота. И даже если ты решишь, что мистеру Биллу Уилсону не придется убивать двух случайных незнакомцев вместо Финкеля и Уэнтворта, у него всё еще полно присяжных, плюс, возможно, судья и прокурор. Напарник, у нас ничего нет. Так ведь?

— По сути, да, — признает Иззи.

Том понижает голос, словно опасаясь, что комната может прослушиваться.

— Поговори со своей подругой.

— С кем? С Холли?

— А с кем еще? Она не коп, но иногда умеет заглянуть за угол. Введи её в курс дела, потом спроси, есть ли у неё какие-нибудь идеи.

— Ты серьезно?

Он вздыхает и говорит:

— Как инфаркт.

 

- 10 -

 

В отеле «Гарден Сити Плаза» Барбара с восхищением наблюдает, как Бетти Брэди и Ред Джонс проводят репетицию шепотом перед предстоящей пятницей, когда они будут исполнять национальный гимн в парке Дингли. Бетти говорит, что делала это дважды на баскетбольных матчах «Сакраменто Кингз», но под аккомпанемент «Корга».

— Не знаю, что это такое, — говорит Барбара.

— Синтезатор, — поясняет Ред. — Это было бы лучше, чем вот это. — Он поднимает свой саксофон. — Кто хочет слушать, как «О, скажи, видишь ли ты» прогудят в трубу?

— Чушь, — говорит Бетти. — Это будет… — Она указывает на Барбару. — Что-то жутковатое, но в хорошем смысле. Какое там было слово?

— Проникновенно, может быть?

— Проникновенно! Точно! Идеально! Давай еще раз, Ред. В основном, чтобы убедиться, что я попадаю в тональность. Давненько мне не приходилось брать и высокие, и низкие ноты в одной песне.

Ред запихнул три пары носков Бетти в раструб своего саксофона, и Бетти поет гимн низким, мелодичным голосом. Сначала они пробуют в «официальной» тональности си-бемоль мажор, но Бетти это не нравится, говорит, звучит как похоронный марш. Они переключаются на соль мажор. Ред, дуя в приглушенный инструмент, кивает ей. Она кивает в ответ. Первый прогон в соль мажоре выходит неровным, второй — лучше, третий — гладкий как шелк.

— После «О, скажи, реет ли еще это звездное знамя», я хочу сделать полную паузу, — говорит она и отсчитывает: — Раз-два-три-четыре. Потом последняя строка. Реально ударно.

— Круто. Это качает.

— Давай попробуем.

Они пробуют.

Когда они заканчивают, Бетти смотрит на Барбару.

— Что думаешь?

— Думаю, люди, которым посчастливится попасть на эту игру, запомнят это навсегда.

Она права насчет этого, но совсем не так, как думает.

 

Отправить