- 1 -

 

На дворе апрель. Во «Второй Ошибке-на-Озере» наконец-то тают остатки снега.

Иззи Джейнс дежурно стучит одной костяшкой пальца в дверь лейтенанта и заходит, не дожидаясь приглашения. Льюис Уорвик откинулся в кресле, водрузив одну ногу на угол стола, а руки расслабленно сцепил на животе. Вид у него такой, словно он медитирует или грезит наяву. Насколько Иззи его знает, именно этим он и занят. При виде детектива он выпрямляется и возвращает ногу на пол, где ей и место.

— Изабель Джейнс, детектив-ас. Добро пожаловать в мое логово.

— К вашим услугам.

Она не завидует его кабинету, прекрасно понимая, сколько бюрократического дерьма идет в комплекте с этим помещением, да еще и в сопровождении прибавки к зарплате настолько мизерной, что ее можно назвать чисто символической. Она вполне довольна своим скромным "кубиком" этажом ниже, где работает с семью другими детективами, включая ее нынешнего напарника Тома Атту. А вот кресло Уорвика — это предмет вожделения Иззи. С высокой, ласкающей позвоночник спинкой и функцией откидывания, оно просто создано для медитации.

— Что я могу для тебя сделать, Льюис?

Он берет со стола деловой конверт и протягивает ей.

— Можешь высказать свое мнение по этому поводу. Без обязательств. Конверт можешь трогать смело: его уже лапали все, от почтальона до Эвелин снизу, и бог знает кто еще, но записку, возможно, стоит проверить на отпечатки. Отчасти это зависит от того, что ты скажешь.

Адрес на конверте напечатан печатными заглавными буквами: «ДЕТЕКТИВУ ЛЬЮИСУ УОРВИКУ, КОРТ-ПЛАЗА, 19». Ниже города, штата и индекса, еще более крупным шрифтом: «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО!»

— От того, что я скажу? Ты же босс, босс.

— Я не перекладываю ответственность, это моя головная боль, но я уважаю твое суждение.

Край конверта разорван. Обратного адреса нет. Она осторожно разворачивает единственный лист бумаги, держа его за уголки. Сообщение напечатано, почти наверняка на компьютере.

Кому: Лейтенанту Льюису Уорвику

От кого: Билла Уилсона

Копия: Шефу Элис Пэтмор

Я считаю, что к Правилу Блэкстона должно быть следствие. Я верю, что НЕВИННЫЙ должен быть наказан за напрасную СМЕРТЬ невиновного. Должны ли те, кто стал причиной этой смерти, быть преданы смерти сами? Я думаю, нет, потому что тогда они уйдут, и страдания за содеянное прекратятся. Это верно даже в том случае, если они действовали из лучших побуждений. Им нужно подумать о том, что они совершили. Им нужно «Проклясть этот день». Есть ли в этом смысл для вас? Для меня — есть, и этого достаточно.

Я убью 13 невиновных и 1 виновного. Те, по чьей вине погиб невиновный, будут страдать.

Это акт ИСКУПЛЕНИЯ.

Билл Уилсон

— Ого, — выдыхает Иззи.

С прежней осторожностью она сворачивает записку и сует ее обратно в конверт.

— Кто-то явно натянул свои безумные штанишки.

— Да уж. Я погуглил Правило Блэкстона. Там сказано...

— Я знаю, что там сказано.

Уорвик снова закидывает ногу на стол, на этот раз сцепив руки на затылке.

— Просвети.

— Лучше десять виновных на свободе, чем один пострадавший невиновный.

Льюис кивает.

— А теперь переходим к «Двойной угрозе», где ставки могут реально измениться. О каком таком невинном человеке может говорить наш «безумный в штанишках»?

— Навскидку я бы сказала — об Алане Даффри. Пырнули заточкой в прошлом месяце в тюрьме Биг-Стоун. Умер в лазарете. Потом этот подкастер, Бакай Брэндон, растрепал все своим языком, плюс статья в газете. И всё про того парня, который пришел с повинной и заявил, что подставил Даффри.

— Кэри Толливер. Получил удар «раковой палочкой», поджелудочная, последняя стадия, и захотел очистить совесть. Сказал, что никогда не желал смерти Даффри.

— Значит, записка не от Толливера.

— Маловероятно. Он в Мемориальной больнице Кайнера, и его уже затягивает в воронку слива.

— Чистосердечное признание Толливера смахивает на запирание конюшни уже после того, как украли лошадь, не находишь?

— Может да, а может и нет. Толливер утверждает, что раскололся еще в феврале, через пару дней после того, как ему поставили смертельный диагноз. Никакой реакции не последовало. Потом, уже после убийства Даффри, Толливер пошел к Бакаю Брэндону, также известному как «разбойник радиоэфира». Помощник окружного прокурора Аллен говорит, что всё это дерьмо ради привлечения внимания.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, в словах Толливера есть доля смысла. Он утверждает, что хотел, чтобы Даффри отсидел всего пару лет. Мол, настоящим наказанием для Даффри должно было стать попадание в Реестр.

Иззи понимает. Даффри запретили бы жить в зонах безопасности детей или рядом с ними — школами, игровыми площадками, парками. Запретили бы общаться с несовершеннолетними по смс, кроме собственных детей. Запретили бы держать порнографические журналы или заходить на порносайты. Обязали бы сообщать куратору о смене адреса. Попадание в Национальный реестр сексуальных преступников — это пожизненный приговор.

Был бы. Если бы он остался жив.

Льюис подается вперед.

— Оставим в стороне Правило Блэкстона, в котором, честно говоря, мало смысла, по крайней мере для меня. Стоит ли нам беспокоиться насчет этого парня, Уилсона? Это угроза или пустой треп? Что скажешь?

— Можно я подумаю?

— Разумеется. Позже. Что тебе прямо сейчас говорит твое нутро? Это останется в стенах кабинета.

Иззи размышляет. Она могла бы спросить Лью, высказалась ли шеф Пэтмор, но это не в стиле Иззи.

— Он псих, но он не цитирует Библию или «Протоколы сионских мудрецов». Не страдает синдромом шапочки из фольги. Может быть, просто городской сумасшедший. А если нет, то нам стоит волноваться. Вероятно, это кто-то близкий к Даффри. Я бы поставила на жену или детей, но у него никого не было.

— Одиночка, — говорит Льюис. — Аллен сделал на этом особый акцент на суде.

Иззи и Том оба знают Дага Аллена, одного из помощников окружного прокурора округа Бакай. Напарник Иззи называет Аллена «Голодным бегемотиком» в честь настольной игры, которую любят дети Тома. Иными словами — амбициозный. Что также наводит на мысль, что Толливер, возможно, говорил правду. Амбициозные прокуроры не любят, когда приговоры отменяют.

— Даффри не был женат, но как насчет партнера?

— Нет, а если он и был геем, то сидел в шкафу. Глубоко в шкафу. Никаких слухов. Главный кредитный инспектор банка «Фёрст Лэйк Сити». И мы предполагаем, что этот тип говорит о Даффри, но без конкретного имени...

— Это может быть кто-то другой.

— Может, но вряд ли. Я хочу, чтобы вы с Атту поговорили с Кэри Толливером, если он все еще в мире живых. Поговорите со всеми известными знакомыми Даффри, в банке и где угодно еще. Поговорите с адвокатом, который защищал Даффри. Возьмите у него список контактов. Если он делал свою работу, он знает всех, кого знал Даффри.

Иззи улыбается.

— Подозреваю, ты хотел услышать второе мнение, которое просто повторит то, что ты уже решил.

— Отдай себе должное. Я хотел услышать второе мнение Изабель Джейнс, детектива-аса.

— Если тебе нужен детектив-ас, позвони Холли Гибни. Могу дать ее номер.

Льюис опускает ногу на пол.

— Мы еще не пали так низко, чтобы отдавать наши расследования на аутсорс. Скажи мне, что ты думаешь.

Иззи постукивает пальцем по конверту.

— Я думаю, этот парень может быть настоящей проблемой. «Невинный должен быть наказан за напрасную смерть невиновного»? Для психа это может иметь смысл, но для вменяемого человека? Не думаю.

Льюис вздыхает.

— По-настоящему опасные типы — те, кто безумен и не безумен одновременно, — от них мне снятся кошмары. Тимоти Маквей убил более ста пятидесяти человек в здании Марра и был совершенно рационален. Назвал маленьких детей, погибших в детском саду, сопутствующим ущербом. Кто может быть более невинен, чем кучка детей?

— Значит, ты думаешь, это реально.

— Возможно, реально. Я хочу, чтобы вы с Атту уделили этому время. Посмотрите, сможете ли вы найти кого-то, кто настолько возмущен смертью Даффри...

— Или у кого настолько разбито сердце.

— Конечно, и это тоже. Найдите кого-то достаточно безумного — в обоих смыслах слова, — чтобы выступить с такой угрозой.

— Интересно, почему тринадцать невиновных и один виновный? Это всего четырнадцать, или виновный входит в число тринадцати?

Льюис качает головой.

— Без понятия. Он мог вытащить число из шляпы.

— Кое-что еще насчет этого письма. Ты ведь знаешь, кем был Билл Уилсон, верно?

— Звоночек звенит, но смутно. Может, имя не такое частое, как Джо Смит или Дик Джонс, но и не Збигнев Бжезинский.

— Билл Уилсон, о котором я думаю, был основателем Анонимных Алкоголиков. Может, этот парень ходит в АА и намекает нам на это.

— Типа хочет, чтобы его поймали?

Иззи пожимает плечами, посылая сигнал «воздержусь от комментариев».

— Я отправлю письмо криминалистам, толку-то. Скажут: отпечатков нет, шрифт компьютерный, бумага стандартная.

— Скинь мне фото.

— Это я могу.

Иззи встает, собираясь уходить. Льюис спрашивает:

— Ты уже записалась на игру?

— Какую игру?

— Не прикидывайся дурочкой. «Стволы и Шланги». В следующем месяце. Я буду капитаном команды полицейского департамента.

— Ух, руки не дошли, босс. — «И не дойдут», думает она.

— Пожарные выигрывали три раза подряд. В этом году будет настоящий матч-реванш, после того, что случилось в прошлый раз. Сломанная нога Кратчфилда?

— Кто такой Кратчфилд?

— Эмиль Кратчфилд. Патрульный на мотоцикле, в основном работает на восточной стороне.

— А, — говорит Иззи, думая: «Мальчишки и их игры».

— Разве ты раньше не играла? В том колледже, где училась?

Иззи смеется.

— Ага. Во времена, когда динозавры бродили по земле.

— Тебе стоит записаться. Подумай об этом.

— Обязательно, — говорит Иззи.

Она не запишется.

 

- 2 -

 

Холли Гибни подставляет лицо солнцу.

— Т.С. Элиот говорил, что апрель — самый жестокий месяц, но мне он жестоким не кажется.

— Поэзия, — пренебрежительно бросает Иззи. — Что будешь брать?

— Рыбные тако, думаю.

— Ты всегда берешь рыбные тако.

— Не всегда, но в основном. Я раба привычки.

— Без дураков, Шерлок.

Скоро одна из них встанет и присоединится к очереди у фургончика «Фантастическая рыба Фрэнки», но пока они просто тихо сидят за своим столом для пикника, наслаждаясь теплом солнца.

Иззи и Холли не всегда были особо близки, но всё изменилось после того, как им пришлось иметь дело с парой пожилых профессоров, Родни и Эмили Харрисами. Харрисы были безумны и чрезвычайно опасны. Можно сказать, что Холли досталось сильнее всех, ведь ей пришлось столкнуться с ними лицом к лицу, но именно детективу Изабель Джейнс выпало сообщать многим близким о судьбе тех, кто стал жертвами Харрисов. Ей также пришлось рассказывать этим людям, «что именно» сделали Харрисы, а это тоже был не поход в оперу. Обе женщины носили шрамы, и когда Иззи позвонила Холли после того, как шумиха в газетах (национальных и местных) улеглась, и предложила пообедать, Холли согласилась.

«Совместные обеды» стали полурегулярным явлением, и между двумя женщинами возникла осторожная связь. Поначалу они говорили о Харрисах, но со временем всё реже. Иззи рассказывала о своей работе; Холли — о своей. Поскольку Иззи была полицейским, а Холли — частным детективом, у них были схожие, хоть и редко пересекающиеся, сферы интересов.

Холли также не оставила надежды переманить Иззи на темную сторону, особенно после того, как ее партнер Пит Хантли вышел на пенсию, оставив Холли управлять агентством «Найдем и сохраним» в одиночку (с периодической помощью Джерома и Барбары Робинсон). Она старательно объясняла Иззи, что «Найдем и сохраним» не занимается бракоразводными делами. «Подглядывание в замочные скважины, слежка в соцсетях. Текстовые сообщения и телеобъективы. Уф-ф».

Когда Холли поднимала эту тему, Иззи всегда говорила, что будет иметь это в виду. Что означало, по мнению Холли, что Из оттрубит свои тридцать лет в городской полиции, а затем удалится на покой в кондоминиум у гольф-поля в Аризоне или Флориде. Вероятно, в одиночестве. Дважды проигравшая в брачной лотерее, Иззи говорила, что не ищет новой связи, особенно матримониального толка. Как, говорила она Холли во время одного из их обедов, она могла бы прийти домой и рассказать мужу о человеческих останках, которые они нашли в холодильнике Харрисов?

— Пожалуйста, — сказала тогда Холли, — только не пока я пытаюсь есть.

Сегодня они обедают в парке Дингли. Как и парк Дирфилд на другом конце города, Дингли может быть довольно стремным местом после наступления темноты («гребаный наркомаркет», как выражается Иззи), но днем здесь вполне приятно, особенно в такой день, как этот. Теперь, когда теплая погода на подходе, они могут есть за одним из столов для пикника недалеко от елей, окружающих старый каток.

Холли вакцинирована по самое не балуйся, но ковид по-прежнему убивает кого-то в Америке каждые четыре минуты, и Холли не хочет рисковать. Пит Хантли прямо сейчас страдает от последствий схватки с этой заразой, а мать Холли умерла от нее. Так что она продолжает беречься, надевая маску в тесных помещениях и нося в сумочке бутылочку санитайзера. Если не считать ковида, она любит обедать на свежем воздухе в хорошую погоду, и она с нетерпением ждет своих рыбных тако. Двух, с двойной порцией соуса тартар.

— Как Джером? — спрашивает Иззи. — Видела, что книга о его прадеде-бутлегере попала в список бестселлеров.

— Только на пару недель, — говорит Холли, — но на мягкой обложке они смогут написать «Бестселлер New York Times», что поможет продажам. — Она любит Джерома почти так же сильно, как его сестру Барбару. — Теперь, когда его книжный тур закончился, он просится помогать мне в агентстве. Говорит, это для исследования, мол, его следующая книга будет о частном сыщике. — Она морщится, показывая, как сильно ей не нравится этот термин.

— А Барбара?

— Поступила в Белл, прямо здесь, в городе. Специализация — английский, конечно. — Холли говорит это с гордостью, которую считает вполне оправданной. Оба отпрыска Робинсонов — опубликованные авторы. Книга стихов Барбары, за которую она получила премию Пенли — а это вам не хухры-мухры, — вышла пару лет назад.

— Значит, твои дети в порядке.

Холли не возражает против такой формулировки; хотя мистер и миссис Робинсон живы и здоровы, Барб и Джером в каком-то смысле и есть ее дети. Они втроем прошли через войны вместе. Брейди Хартсфилд... Моррис Беллами... Чет Ондовски... Харрисы. Это были войны, уж точно.

Холли спрашивает, что нового в «Мире копов». Иззи задумчиво смотрит на нее, затем спрашивает:

— Можно показать тебе кое-что на телефоне?

— Это порно? — Иззи — одна из немногих людей, с кем Холли чувствует себя комфортно, чтобы шутить.

— Думаю, в каком-то смысле да.

— Теперь мне любопытно.

Иззи достает телефон.

— Льюис Уорвик получил это письмо. Шеф Пэтмор тоже. Зацени.

Она передает телефон Холли, которая читает записку.

— Билл Уилсон. Хм. Ты знаешь, кто это?

— Основатель Анонимных Алкоголиков. Лью вызвал меня к себе и спросил мое мнение. Я сказала ему, что лучше перебдеть. А ты что думаешь, Холли?

— Правило Блэкстона. Которое гласит...

— Лучше десять виновных на свободе, чем один пострадавший невиновный. Блэкстон был юристом. Я знаю, потому что училась на юрфаке в Бакнелле. Думаешь, этот парень может быть связан с юриспруденцией?

— Вряд ли это хорошая дедукция, — говорит Холли довольно мягко. — Я никогда в жизни не ходила на курсы права, а знала. Я бы отнесла это к категории общеизвестных фактов.

— Ты просто губка для информации, — говорит Иззи, — но замечание принято. Лью Уорвик сначала подумал, что это из Библии.

Холли читает письмо снова. Она говорит:

— Я думаю, человек, написавший это, может быть верующим. В АА большой упор делается на Бога — «отпусти ситуацию и доверься Богу» — одна из их поговорок, — и этот псевдоним, плюс эта штука об искуплении... это очень католическая концепция.

— Это сужает круг подозреваемых до, скажем так, полумиллиона, — говорит Иззи. — Огромная помощь, Гибни.

— Может ли этот человек злиться из-за... просто дикая догадка... Алана Даффри?

Иззи беззвучно аплодирует ладонями.

— Хотя он конкретно не упоминает...

— Знаю, знаю, наш мистер Уилсон не называет имен, но это кажется наиболее вероятным. Любитель деток убит в тюрьме, а потом выясняется, что, возможно, он вовсе не был любителем деток. Тайминг подходит, более или менее. Я угощу тебя тако за это.

— Вообще-то твоя очередь, — говорит Холли. — Освежи мне память по делу Даффри. Можешь?

— Конечно. Только пообещай, что не украдешь его у меня и не выяснишь сама, кто такой Билл Уилсон.

— Обещаю. — Холли говорит искренне, но она уже увлечена. Это то, для чего она была рождена, и это заводило ее в самые странные дебри. Единственная проблема с ее повседневной нагрузкой в том, что она включает больше заполнения бланков и разговоров с поручителями под залог, чем разгадывания тайн.

— Короче говоря, Алан Даффри был главным кредитным инспектором в банке «Фёрст Лэйк Сити», но до 2022 года он был просто очередным сотрудником кредитного отдела в кабинке. Это очень большой банк.

— Да, — говорит Холли. — Я знаю. Это мой банк.

— Это также банк Полицейского Департамента и кучи местных корпораций, но не суть. Главный кредитный инспектор ушел на пенсию, и на эту должность претендовали двое мужчин, что означало солидную прибавку к зарплате. Алан Даффри был одним из них. Кэри Толливер был другим. Даффри получил работу, поэтому Толливер отправил его в тюрьму за детское порно.

— Это кажется слишком бурной реакцией, — говорит Холли, а затем удивляется, когда Иззи разражается смехом.

— Что? Что я сказала?

— Просто… в этом вся ты, Холли. Не скажу, что я обожаю эту твою черту, но, возможно, со временем полюблю, — Холли продолжает хмуриться, а Иззи подается вперед, не переставая улыбаться. — Ты у нас вундеркинд дедукции, Холс, но иногда мне кажется, что ты теряешь связь с реальностью, когда речь заходит о мотивах преступления. Особенно если это преступники, у которых шарики заехали за ролики от гнева, обиды, паранойи, неуверенности, ревности — да чего угодно. В том, что, по его словам, совершил Кэри Толливер, был финансовый мотив, безусловно, но я уверена, что свою роль сыграли и другие факторы.

— Он ведь объявился уже после того, как Даффри убили, верно? — уточняет Холли. — Пошел к тому подкастеру, который вечно копается в грязном белье.

— Он утверждает, что сделал признание до убийства Даффри. В феврале, через несколько дней после того, как ему поставили смертельный диагноз. Написал помощнику окружного прокурора письмо с повинной и заявляет, что прокурор положил его под сукно. Так что в итоге он выложил всё Бакаю Брэндону.

— Вот тебе и мотив искупления.

— Это писал не он, — говорит Иззи, постукивая по экрану телефона. — Кэри Толливер умирает, и осталось ему недолго. Мы с Томом едем допрашивать его сегодня днем. Так что мне лучше сходить за нашим обедом.

— И двойную порцию соуса тартар мне, — напоминает Холли, пока Иззи встает из-за стола.

— Холли, ты не меняешься.

Холли снизу вверх смотрит на нее — миниатюрная женщина с тронутыми сединой волосами и едва заметной улыбкой.

— Это моя суперспособность.

 

- 3 -

 

В этот день Холли сидит у себя в кабинете и заполняет страховые бланки. Она понимает всю тщетность ненависти к огромным страховым компаниям, но они определенно занимают почетное место в ее «Какашечном списке», а их телерекламу она просто не выносит. Трудно ненавидеть Фло, леди из рекламы «Прогрессивное страхование» — хотя бы потому, что Джером Робинсон однажды сказал: «Она чем-то похожа на тебя, Холли!», — но вот Дуга с его дурацким страусом Лиму Эму или парня-катастрофу из «Allstate» ненавидеть проще простого. Она презирала утку из «Aflac» которую, к счастью, отправили на пенсию вместе с пещерным человеком из «GEICO» (хотя не исключено, что и утка, и троглодит еще вернутся). Как частный детектив, работавший с оценщиками из множества контор, она знает их главный секрет: веселье заканчивается ровно в тот момент, когда в компанию поступает иск, особенно крупный.

Сегодняшние бланки — от «Global Insurance», чьим рекламным лицом является Бастер, Говорящий Осел, с его раздражающим смехом «иа-иа». Бастер красуется на каждом бланке, ухмыляясь ей своими огромными (и какими-то наглыми) зубами. Холли ненавидит эти бумажки, но ее греет мысль, что в данном случае Говорящему Ослу из «Global» придется раскошелиться и возместить стоимость ювелирных украшений, похищенных при ограблении дома. На шестьдесят или семьдесят тысяч долларов, за вычетом франшизы. Конечно, если только она сама не отыщет пропавшие драгоценности.

— Ну и кто теперь ослиная задница? — говорит Холли пустому кабинету и невольно смеется.

Звонит телефон — не рабочий, а ее личный. На экране высвечивается лицо Барбары Робинсон.

— Привет, Барбара, как дела?

— Отлично! Просто отлично! — И звучит она именно так: ее голос буквально пузырится от восторга. — У меня потрясающие новости!

— Твоя книга попала в список бестселлеров? — Это и вправду была бы замечательная новость. Книга ее брата добралась до одиннадцатой строчки в списке «Times» — в десятку не вошла, но все равно неплохо.

Барбара смеется:

— За исключением Аманды Горман, поэтические сборники в чарты не попадают. Придется довольствоваться четырьмя звездами на «Goodreads». — Она делает паузу. — Почти четырьмя.

Холли считает, что у книги ее подруги должно быть пять звезд на «Goodreads». Сама она точно поставила пять. Дважды.

— Так что за новости, Барб?

— Я была девятнадцатой дозвонившейся на радио K-POP сегодня утром и выиграла два билета на Сестру Бесси!

— Не уверена, что знаю, кто это, — говорит Холли... хотя ей кажется, что она «почти» знает. Наверняка вспомнила бы, если бы голова не была забита вопросами страхования, хитро сформулированными в пользу компании. — Помни, я уже в возрасте. Мои познания и интерес к популярной музыке закончились где-то на «Hall and Oates». Мне всегда нравился тот, который блондин.

К тому же, ей совершенно не интересны рэп или хип-хоп. Ей кажется, что они могли бы ей понравиться, будь ее слух моложе и острее (она упускает многие рифмы) и будь она более настроена на уличные серенады исполнителей, которых слушают Барбара и Джером, — людей с экзотическими именами вроде Pos’ Top, Lil Durk и любимчика Холли (хотя она понятия не имеет, о чем он читает) — YoungBoy Never Broke Again.

— Ты должна знать, она из твоего времени, Холли.

«Ауч», — думает Холли.

— Соул-певица?

— Да! Соул и госпел.

— Ладно, я знаю, — говорит Холли. — Разве не она перепела песню Эла Грина? «Let’s Stay Together»?

— Да! Это был хит! Я пою ее в караоке! Пела живьем на весенних танцах в выпускном классе.

— Я выросла на радио Q102, — говорит Холли. — Там было много рокеров из Огайо, вроде «Devo», Крисси Хайнд и Майкла Стэнли, но они были белыми. На Q было мало черной музыки, но ту версию... я помню.

— Сестра Бесси начинает свой прощальный тур здесь! В аудитории «Минго»! Два концерта, все билеты проданы, но у меня есть два... и пропуск за кулисы! Пойдем со мной, Холли, пожалуйста, скажи «да». — В голосе появляются умоляющие нотки: — Она поет и госпел тоже, я знаю, тебе это нравится.

Холли и правда это любит. Она большая поклонница «Blind Boys of Alabama» и «Staple Singers», особенно Мэвис Стейплс, и хотя она смутно помнит Сестру Бесси или большую часть музыки последнего десятилетия двадцатого века, она обожает тот старый добрый чистый соул из 60-х, таких людей, как Сэм Кук и Джеки Уилсон. Уилсона Пикетта тоже. Однажды она пыталась попасть на концерт Злобного Пикетта, но мать запретила. А теперь, когда на ум пришла Мэвис Стейплс...

— В восьмидесятых она называла себя Маленькая Сестра Бесси. Я тогда слушала WGRI. Крошечная AM-станция, прекращала вещание на закате. Они крутили госпел. — Холли слушала GRI только когда матери не было дома, потому что многие из тех групп, вроде «BeBe & CeCe Winans», были чернокожими. — Я помню, как Маленькая Сестра Бесси исполняла «Sit Down, Servant».

— Наверное, это была она, еще до того, как стала типа совсем знаменитой. Единственная пластинка, которую она записала после ухода со сцены, была полностью в стиле госпел. «Lord, Take My Hand». Моя мама часто ее ставит, но мне нравятся другие вещи. Скажи, что пойдешь со мной, Холли. Пожалуйста. Это самое первое шоу, и мы отлично проведем время.

С аудиторией «Минго» у Холли связаны плохие ассоциации, касающиеся монстра по имени Брейди Хартсфилд. Барбара была там, но не она прикончила Брейди; это сделала сама Холли. Плохие ассоциации или нет, она не может ни в чем отказать Барбаре. Или Джерому, если уж на то пошло. Если бы Барб сказала, что у нее два билета на YoungBoy NBA, она бы согласилась. (Наверное.)

— Когда это?

— В следующем месяце. Тридцать первого мая. Куча времени, чтобы расчистить график.

— Будет поздно? — Холли терпеть не может поздние вечера.

— Нет, совсем не поздно! — Барбара все еще бурлит энергией, что значительно скрашивает день Холли. — Начало в семь, закончится к девяти, самое позднее — в девять тридцать. Сестра, наверное, и сама не хочет засиживаться допоздна, она старая, ей уже должно быть под шестьдесят пять.

Холли, которая больше не считает шестьдесят пять чем-то особенно старым, оставляет это без комментариев.

— Ты пойдешь?

— Ты выучишь «Sit Down, Servant» и споешь мне?

— Да. Да, абсолютно! И у нее отличная соул-группа. — Голос Барбары падает почти до шепота. — Некоторые из них из Масл Шоулз!

Холли не отличит студию «Масл Шоулз» от мышечного спазма, но это неважно. И ей все же хочется заставить Барбару немного потрудиться ради этого.

— А «Let’s Stay Together» тоже споешь?

— Да! Если это заставит тебя пойти, я так ее в караоке сбацаю — закачаешься!

— Тогда ладно. Договорились.

— Ура! Я заеду за тобой. У меня новая машина, купила на деньги от премии Пенли. «Приус», как у тебя!

Они болтают еще немного. Барбара рассказывает, что почти не видит Джерома с тех пор, как он вернулся из своего турне. Он либо собирает материал для новой книги, либо околачивается в офисе «Найдем и сохраним».

— Я тоже не видела его последние несколько дней, — говорит Холли, — а когда видела, он был какой-то хандрящий.

Перед тем как повесить трубку, Барбара говорит (с нескрываемым удовлетворением):

— Он захандрит еще больше, когда узнает, что мы идем на Сестру Бесси. Спасибо, Холли! Правда! Мы отлично проведем время!

— Надеюсь, — говорит Холли. И добавляет: — Не забудь, ты обещала мне спеть. У тебя го... — Но Барбара уже отключилась.

 

- 4 -

 

Иззи и Том Атту поднимаются на лифте на четвертый этаж больницы «Кайнер Мемориал». Когда они выходят, стрелки на стене предлагают им либо Кардиологию (направо), либо Онкологию (налево). Они поворачивают налево. На посту медсестры они показывают значки и спрашивают палату Кэри Толливера. Иззи с интересом замечает мгновенную гримасу отвращения на лице дежурной медсестры — уголки рта опускаются вниз, на миг, и тут же возвращаются на место.

— Он в 419-й, но вы, скорее всего, найдете его в солярии, он там греется на солнышке и читает один из своих детективов.

Том не церемонится:

— Я слышал, поджелудочная — это одна из самых дрянных штук. Сколько ему осталось, как по-вашему?

Медсестра, старый ветеран, все еще носящая белый вискозный костюм с ног до головы, наклоняется вперед и говорит пониженным тоном:

— Его врач говорит — вопрос недель. Я бы дала две, может, меньше. Его бы уже отправили домой, если бы не страховка, которая, должно быть, чертовски лучше моей. Он впадет в кому, а потом — доброе утро, добрый день, спокойной ночи.

Иззи, помня о пунктике Холли Гибни насчет страховых компаний, замечает:

— Я удивлена, что компания не нашла способа отвертеться. В смысле, он же подставил человека, которого убили в тюрьме. Вы знали об этом?

— Конечно, я знаю, — говорит медсестра. — Он хвастается тем, как ему жаль. Виделся со священником. Я говорю — крокодиловы слезы!

Том говорит:

— Окружной прокурор отказался возбуждать дело, говорит, Толливер полон дерьма, так что ему все сходит с рук, а счет получает страховая.

Медсестра закатывает глаза.

— Полон он кое-чего, это точно. Попробуйте сначала солярий.

Пока они идут по коридору, Иззи думает, что если загробная жизнь существует, Алан Даффри, возможно, уже поджидает там своего бывшего коллегу Кэри Толливера.

— И он захочет перекинуться парой словечек.

Том смотрит на нее.

— Что?

— Ничего.

 

- 5 -

 

Холли придвигает к себе последний бланк «Global Insurance», вздыхает, хватает ручку — эти формы нужно заполнять от руки, если она хочет иметь хоть какой-то шанс найти пропавшие безделушки, бог знает почему, — а затем кладет ее обратно. Она берет телефон и смотрит на письмо от Билла Уилсона, кем бы он ни был на самом деле. Это не ее дело, и она бы никогда не стала перебегать дорогу Изабель, но Холли чувствует, как, «тем не менее», внутри у нее зажигаются лампочки. Ее работа часто бывает скучной, слишком много бумажной волокиты, а сейчас с делами — хорошими, захватывающими делами — совсем туго, так что ей интересно. Есть и еще кое-что, даже более важное. Когда у нее внутри зажигается свет... она это любит. Обожает.

— Это не мое дело. Сапожник, придерживайся своей колодки.

Одна из поговорок ее отца. У ее покойной матери, Шарлотты, была тысяча язвительных афоризмов, у отца — всего несколько... но она помнит каждый из них. И вообще, что такое эта сапожная колодка? Она понятия не имеет и подавляет желание погуглить. Зато она знает, какова «ее» колодка: заполнить этот последний бланк, а затем проверить ломбарды и скупщиков краденого на предмет кучи драгоценностей, украденных у богатой вдовы в Шугар-Хайтс. Если она найдет это добро, то получит бонус от Бастера, Говорящего Осла. Который он, вероятно, выкакает из своего зада, думает она. Весьма неохотно.

Она вздыхает, снова берет ручку, кладет ее и вместо этого пишет электронное письмо.

«Из — Ты это уже знаешь, это довольно очевидно, но парень, которого вы ищете, умен. Он упоминает Правило Блэкстона, чего нет в словарном запасе необразованного человека. «Я считаю, что невиновный должен быть наказан за бессмысленную смерть невиновного» — возможно, это безумная мысль, но ты должна признать, что фраза построена красиво. Сбалансировано. Вся его пунктуация безупречна. Обрати внимание на использование двоеточий в заголовке и на то, как он использует «Cc» в отношении шефа Пэтмора. В старые времена, когда я занималась офисной перепиской, это означало «carbon copy» (копия под копирку). Теперь это просто означает «также отправлено» и обычно используется в бизнесе. Мне это подсказывает, что твой Билл Уилсон может быть «белым воротничком».

Теперь что касается имени, Билл Уилсон. Не думаю, что он выбрал его наугад. (Предполагая, что он мужчина.) Не исключено, что он встретил убитого, Алана Даффри, в АА или АН [Анонимные Алкоголики или Наркоманы]. (Также предполагая, что автор письма говорит именно о Даффри.) Возможно, тебе удастся связаться с кем-то, кто ходит на эти собрания. Если нет, у меня есть источник, который состоит в АН и довольно открыт в этом плане. Он бармен (из всех профессий!), шесть лет чист и трезв. Он или кто-то, к кому вы можете обратиться, возможно, сможет опознать кого-то опрятного и хорошо говорящего. Того, кто мог даже сказать что-то на собрании о Даффри или «том парне, которого зарезали в тюрьме». Анонимность АА и АН делает это маловероятным шансом, но, возможно, удастся найти парня таким путем. Шанс призрачный, знаю, но это направление для расследования.

Холли

Она наводит курсор на кнопку «Отправить», затем добавляет еще несколько строк.

P.S.! Ты заметила, что он неправильно написал имя Льюиса Уорвика? Если поймаешь кого-то, кто, по твоему мнению, может быть твоим клиентом, не проси его написать свое имя. Повторяю, этот парень не глуп. Попроси его написать что-то вроде: «Мне никогда не нравился Льюис Блэк». Посмотри, напишет ли он Louis вместо Lewis. Ты, наверное, все это знаешь, но я сижу здесь, и мне нечем заняться.

Х

Она перечитывает написанное, затем добавляет: «P.P.S.! Льюис Блэк — комик». Она обдумывает это и решает, что Иззи может подумать, будто Холли считает Иззи глупой или культурно неграмотной. Она удаляет строку, затем думает: «Она действительно может не знать, кто такой Льюис Блэк», и возвращает строку на место. Подобные вещи мучают ее.

Билл Ходжес, основатель «Найдем и сохраним», однажды сказал Холли, что она слишком сопереживает людям, и когда Холли ответила: «Ты говоришь так, будто это плохо», Билл сказал: «В этом бизнесе так и может быть».

Она отправляет письмо и приказывает себе перестать совать нос не в свое дело (это выражение целиком в духе Шарлотты Гибни) и начать искать пропавшие драгоценности. Но она сидит на месте еще немного, потому что кое-что, сказанное Иззи, беспокоит ее.

— Нет, не Иззи. Барбарой.

Холли хорошо разбирается в компьютерах — именно на этом они с Джеромом и сошлись, — но в вопросах встреч она старой закалки и держит ежедневник в сумочке. Она выуживает его и листает до конца мая. Там у нее записано: «Кейт Маккей, МА 20:00. Возможно?» «МА» означает «Минго Аудиториум».

С тех пор как ковид отступил, Холли довольно часто ходит в кино (всегда надевая маску, если зал заполнен хотя бы наполовину), но редко посещает лекции и концерты. Она думала, что могла бы пойти на лекцию Маккей. Если, конечно, не пришлось бы стоять в очереди слишком долго, и при условии, что она вообще смогла бы попасть внутрь. Холли согласна не со всем, что проповедует Маккей, но когда та говорит о сексуальном насилии над женщинами, Холли Гибни целиком на ее стороне. В молодости она сама подверглась сексуальному насилию и знает немногих женщин — включая Иззи Джейнс, — которых это не коснулось бы в той или иной форме. Кроме того, у Кейт Маккей есть то, что Холли называет «статью». Никогда не обладавшая особой уверенностью сама, Холли одобряет это качество в других. Она полагает, что у нее появилась некая твердость, когда дело дошло до Харрисов, но это был скорее вопрос выживания. И удачи.

Она решает, что разберется с загадкой двойной записи позже. Поскольку она по-прежнему склонна винить во всем себя, она предполагает, что могла записать не ту дату. Так или иначе, похоже, это ее судьба — быть в аудитории «Минго» вечером в субботу, 31 мая, и, как бы она ни восхищалась «статью» Кейт Маккей, в целом она предпочла бы быть с Барбарой.

— Драгоценности, — говорит она, вставая. — Надо найти драгоценности.

Бланки «Global Insurance» могут подождать до вечера.

 

- 6 -

 

У Иззи есть определенное представление о том, как должен выглядеть старший кредитный инспектор банка «Фёрст Лейк Сити». Вероятно, этот образ сложился из рекламных брошюр, что приходят по почте, или из телесериалов. Слегка полноватый, но ухоженный, в хорошем костюме, пахнущий одеколоном (в меру), с приятной улыбкой и неизменным вопросом наготове: «Какая сумма вам нужна?»

Кэри Толливер — совсем не такой человек.

Они с Томом находят его дремлющим в холле четвертого этажа. На груди у него раскрыт детективный роман под названием «Ядовитая жертва». Вместо элегантного костюма-тройки на нем унылый больничный халат, наброшенный поверх мятой пижамы с мордочками «Хелло Китти». Впалые щеки покрывает седая, цвета «соль с перцем», щетина. Голова наполовину обросла длинными космами, наполовину лысая. Лысины, словно черепица, покрыты бляшками желтоватой экземы. Кожа лица там, где нет клочковатой бороды, настолько белая, что отливает зеленью. Тело его напоминает скелет, если не считать живота — тот огромен. «Словно гриб-дождевик, готовый выбросить споры», — думает Иззи.

С одной стороны от него стоит инвалидное кресло, с другой — стойка капельницы. Подойдя ближе, Иззи понимает, что от Толливера не слишком приятно пахнет. Точнее, это неправда. Точнее, от него несет.

Они разделяются, не сговариваясь: Том встает у кресла, а Иззи — у капельницы, которая кап-кап-капает прозрачной жидкостью в тыльную сторону ладони Толливера.

— Просыпайся, Кэри, — говорит Том. — Подъем, спящая красавица.

Толливер открывает глаза, красные и слезящиеся. Он переводит взгляд с Тома Атту на Иззи и обратно на Тома.

— Копы, — произносит он. — Я рассказал тому прокурорскому всё, что знаю. Написал ему письмо. А этот мудак положил его под сукно. Мне жаль, что Даффри убили. Этого не должно было случиться. Больше мне нечего сказать.

— Ну, может, найдется еще пара слов, — говорит Том. — Покажи ему письмо, Из.

Она достает телефон и пытается передать ему. Толливер мотает головой:

— Я не могу его взять. Слишком слаб. Почему вы не дадите мне умереть спокойно?

— Если ты можешь держать книгу, удержишь и это, — отрезает Иззи. — Читай.

Толливер берет телефон и подносит к самому носу. Прочитав письмо Билла Уилсона, он возвращает аппарат.

— И? Вы думаете, для этого парня я виноват? Ладно. Хоть я и пытался всё отменить, ладно. Пусть приходит и убивает меня. Он сделает мне одолжение.

Иззи не приходило в голову, что «Билл Уилсон» может счесть виновным именно Толливера… хотя она готова поспорить, что Холли об этом уже подумала. Она говорит:

— Нам нужна ваша помощь. Билл Уилсон — это почти наверняка псевдоним. Можете сказать нам, кто мог это написать? Кто был достаточно близок к Алану Даффри, чтобы выступить с такой угрозой?

Том добавляет:

— Письмо может быть туфтой, но если нет, вы могли бы спасти чьи-то жизни.

— Я не извращенец, который любит деток, — говорит Толливер, и тут Иззи понимает, что он обдолбан по самые жабры. — Я говорил это другим копам. И тому типу из окружной прокуратуры, этому ублюдку. То, что они нашли на моем компьютере — я сохранил это только для того, чтобы мне поверили. Удалил, а потом восстановил, когда заболел. Дубликаты большей части того дерьма, что я посылал Даффу.

Когда он произносит «Дафф», его верхняя губа вздергивается в собачьем оскале, и Иззи видит, что некоторых зубов не хватает. Оставшиеся чернеют гнилью. От него и правда разит: «eau de» моча, «eau de» дерьмо и «eau de» смерть. Ей не терпится уйти отсюда и глотнуть чистого воздуха.

— У него были журналы, не только дрянь на компьютере, — говорит Том. — Я говорил с Алленом и читал дело по дороге сюда. Один из них назывался «Гордость и радость дяди Билла». Как вам такая мерзость?

— Если это сделали вы… — начинает Иззи.

— Я сделал, и этот хер Аллен знает, что я. Отправил ему письмо в феврале, после того как узнал диагноз. Объяснил всё. Рассказал то, чего не было в газетах. Он на это забил. Даффри должен был выйти. Виновен Аллен.

— Если это сделали вы, — повторяет Иззи, — нам плевать, как вы это сделали. Нас волнует, кто мог написать это письмо.

Толливер на нее не смотрит. Он не сводит глаз с Тома. Иззи не удивлена; когда она работает с напарником-мужчиной, подозреваемые мужского пола обычно сбрасывают ее со счетов. Женщины, впрочем, тоже.

— Я купил журналы в даркнете, — говорит Толливер. — Пробрался в его дом — люк в подвал был не заперт — и спрятал их за печью.

— Скажите нам, кто был близок к Даффри, — настаивает Иззи. — Кто мог быть настолько взбешен, чтобы…

Толливер продолжает ее игнорировать. Он разговаривает с Томом Атту и постепенно распаляется.

— Хотите знать, как я закинул этот хлам ему на компьютер? Я всё объяснил Аллену, но этот говнюк и ухом не повел. Так что, когда я примирился со смертью — вроде как, наверное, насколько это вообще возможно, — я рассказал всё Бакаю Брэндону. Вот тот парень слушал. Я отправил Даффри уведомление, якобы от Почтовой службы. Мол, посылка отправлена не туда. Любой знает, что это фишинг, даже бабульки знают, что это фишинг, но этот олух — якобы достаточно умный, чтобы быть главным кредитным инспектором, а на деле тупой как сломанный выключатель, — этот олух взял и кликнул по ссылке. Тут-то я его и поймал. Отправил ему zip-архив, запрятанный в середине его налогового файла. Но я никогда не хотел, чтобы он умер. Поэтому я и признался.

— А не потому, что узнали, что умираете? — хотя они здесь не за этим, Из не может сдержаться.

— Ну… конечно. Это тоже сыграло роль. — Он мельком смотрит на нее, затем снова переключает внимание на Тома. — Часть вины должна лежать на парне, который его пырнул, верно? Всё, чего я хотел — чтобы он попал в Реестр, когда выйдет. Это повышение должно было стать моим. Должно было стать моим, а он его украл.

Невероятно, но Толливер начинает плакать.

— Известные связи, — говорит Иззи. Ей приходит мысль похлопать Толливера по тщедушному плечу, чтобы переключить его внимание, но она не может себя заставить. От его вони у нее уже бурлит в животе. — Близкий круг. Помогите нам, и мы оставим вас в покое.

— Поговорите с Питом Янгом из кредитного отдела. С Клэр Радемахер, главным кассиром. Он с ними обоими вась-вась был. Или с Кендаллом Дингли, это управляющий филиалом. — Снова этот собачий оскал верхней губы. — Кендалл тупой как пробка, получил место управляющего только потому, что его дед основал банк, а дядя рулит пожарным департаментом. Знаете, в честь старого Хайрама Дингли назван парк. Я бы послал и Кендаллу немного порнушки, тогда бы все решили, что Дафф и этот Динг-Донг заодно, но я не стал, потому что я хороший парень. Знаю, вы не верите, но в душе я хороший. Дафф постоянно подлизывался к Динг-Донгу, просто безбожно. Потому он и получил мое повышение.

Иззи записывает имена.

— Кто-нибудь еще?

— Может, у него были друзья по соседству, но я об этом не зна…

Он морщится и приподнимает свое беременное брюхо. Раздается трубный, раскатистый звук выпускаемых газов, и когда запах долетает до Иззи, ей кажется, что от такой концентрации со стен должна облезть краска.

— Господи, как больно. Мне нужно в палату. Морфиновая помпа уже должна была перезагрузиться. Покатите кресло, а?

Том наклоняется вперед, прямо в это зловоние, и говорит тихо:

— Я бы на тебя не поссал, Кэри, даже если бы ты горел. Если ты говоришь правду, то из-за тебя невинный человек попал в тюрьму, там его пырнули ножом, и он умирал целые сутки. Думаешь, тебе больно? Ему было больно, и он этого не заслужил. Я бы врезал тебе по твоему уродливому пузу, да боюсь, ты тогда напердишь еще больше.

— От меня ушла жена, — говорит Толливер. Он всё еще плачет. — Забрала детей и ушла. Я сделал это ради нее так же, как и ради себя, она вечно ныла, что мы не можем позволить себе то, не можем позволить это, а кто меня похоронит? А? Кто меня похоронит? Брат? Сестра? Они не отвечают на мои имейлы. Мать сказала…

— Мне плевать, что она сказала.

— …она сказала: «Сам заварил кашу, сам и расхлебывай». Ну не свинство ли?

Он приподнимает бедра и выдает еще одну канонаду. Иззи говорит:

— Пошли отсюда. Мы получили всё, что могли.

— Я сделал чистосердечное, — бормочет Толливер, пока они уходят. — Дважды. Сначала тому ублюдку помощнику прокурора, потом Бакаю Брэндону. Я не обязан был этого делать. А теперь посмотрите на меня. Только посмотрите.

Иззи и Том возвращаются на пост медсестры. Старая мегера в белой синтетической униформе заполняет бланки.

— Он хочет вернуться в палату, — говорит Иззи. — Говорит, помпа с морфином уже должна заработать.

Не поднимая глаз, старая мегера отвечает:

— Подождет.

 

- 7 -

 

Май, погода стоит чудесная.

Неподалеку от города есть лесной пригородный поселок под названием Апривер. На его северной окраине разбит скверик, где несколько человек застыли в медитативных позах, которые могут (а могут и не) называться асанами. Тригу плевать, как они называются. Люди смотрят на горизонт, а не на него. И это отлично. Он купил бургер в «Макавто», но бросил его на пассажирское сиденье, откусив пару раз. Он слишком нервничает, чтобы есть. Письмо, которое он отправил в полицию, было предупреждением. А сейчас — всё всерьез.

Вопрос в том, сможет ли он это сделать. Конечно, вопрос есть. Он думает, что сможет, но понимает: наверняка не узнаешь, пока дело не будет сделано. Мальчишкой он убивал белок и птиц из пневматики, и это было нормально.

Даже хорошо. Единственный раз, когда отец взял его на охоту на оленя, Тригу не разрешили взять настоящее ружье. Отец сказал: «Зная тебя, ты свалишься в яму и отстрелишь себе ногу». Папа сказал, что если они увидят оленя, он даст Тригу выстрелить, но оленей они так и не увидели, и Триг был почти уверен, что отец не дал бы ему ружье, даже если бы они встретили дичь. Папа присвоил бы выстрел себе.

А вот лишить себя невинности, убив человека? Триг понимает: как только он переступит эту черту, назад дороги не будет.

Улица, проходящая мимо скверика, носит забавное название: переулок Энихау. Это тупик. Триг бывал здесь трижды и знает, что тропа Бакай проходит недалеко от конца улицы. Длина тропы — почти тридцать километров. Раньше здесь была железная дорога, но рельсы сняли тридцать лет назад и заменили широкой, финансируемой округом асфальтовой дорожкой, которая петляет среди деревьев и кустов, выходя в итоге к платной автостраде и заканчиваясь на окраине самого города.

В конце переулка Энихау есть небольшая утоптанная земляная площадка со знаком «ПАРКОВКА ПОСЛЕ 19:00 ЗАПРЕЩЕНА». Во время каждого из его предыдущих разведывательных визитов там, в нарушение знака, стоял пыльный ковшовый погрузчик «Komatsu», и сегодня днем он всё еще там. Насколько известно Тригу, он торчит там годами и, возможно, простоит еще столько же. Он послужит укрытием для его машины, и это всё, что его волнует. За ним начинается рощица, отмеченная табличками «ТРОПА БАКАЙ», «НЕ МУСОРИТЬ» и «ПЕШЕХОДЫ/ВЕЛОСИПЕДИСТЫ: ВЫ ИДЕТЕ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК».

«Привет, папа, привет, папа».

Отца давно нет в живых, но Триг иногда всё равно с ним разговаривает. Это не то чтобы утешает, но кажется, что приносит удачу.

Триг паркуется за погрузчиком, берет с заднего сиденья своей «Тойоты» рюкзак и карту маршрутов. Набрасывает лямки рюкзака, карту сует в задний карман. Из центральной консоли достает курносый револьвер «Таурус» 22-го калибра. Сует его в правый передний карман. В левом кармане лежит тонкая кожаная папка с тринадцатью полосками бумаги. Он проходит мимо скамеек для пикника, урны, набитой пивными банками, и раскрашенного столба с ламинированной картой Тропы. Во время прошлых вылазок он видел на Тропе множество гуляющих и велосипедистов, иногда парами или тройками — такие для его цели сегодня не годятся, — но иногда и поодиночке.

«Сегодня я могу никого не встретить в одиночестве», думает он. «Если не встречу, это будет знак. «Остановись, пока есть время, пока не переступил черту. Как только переступишь, назад не вернешься».

Это напоминает ему мантру Анонимных Алкоголиков: одной рюмки слишком много, а тысячи — никогда не достаточно.

На нем коричневый свитер и простая коричневая кепка, надвинутая почти на брови. На кепке нет логотипа, который мог бы запомнить прохожий. Он идет на восток, а не на запад, чтобы солнце не освещало открытую часть лица. Мимо, направляясь на запад, проезжает пожилая пара на велосипедах. Мужчина здоровается. Триг поднимает руку, но молчит. Он продолжает путь. Примерно через полтора километра лес редеет, и там Тропа огибает жилой массив, где дети будут играть на задних дворах, а женщины — развешивать белье. Если он дойдет туда, не увидев одинокого прохожего, он вернется. Может, только на сегодня, а может, и навсегда.

«Конечно», говорит папа. «Давай, дрогни, ты, сраный трус».

Триг неспешно бредет, держа руку на рукоятке револьвера. Он бы посвистел, но во рту слишком пересохло. И тут из-за следующего поворота тропы появляется одинокий пешеход, на которого он надеялся (и которого боялся). Ну, не совсем одинокий; с ним королевский пудель на красном поводке. Он всегда представлял, что первым будет мужчина, но это женщина средних лет в джинсах и толстовке с капюшоном.

«Я не буду этого делать», думает он. «Подожду мужчину, без собаки. Приду в другой день». Только вот если он собирается выполнить свою миссию — довести дело до конца, — в список должны войти четыре женщины.

Расстояние сокращается. Скоро она с собакой пройдет мимо. Она продолжит жить своей жизнью. Приготовит ужин. Посмотрит телевизор. Позвонит подруге и скажет: «Ой, мой день прошел отлично, а твой как?»

«Сейчас или никогда», думает он и левой рукой достает карту из заднего кармана. Правая всё еще сжимает револьвер. «Не отстрели себе ногу», думает он.

— Здравствуйте, — говорит женщина. — Чудесный день, правда?

— И не говорите. — Голос звучит хрипло или это только воображение? Должно быть, второе, потому что женщина не выглядит испуганной. — Не могли бы вы показать, где именно я нахожусь?

Он протягивает карту. Рука немного дрожит, но женщина этого не замечает. Она подходит ближе, опускает взгляд. Королевский пудель обнюхивает штанину Трига. Он вынимает револьвер из кармана. На мгновение курок цепляется за подкладку, но потом освобождается. Женщина этого не видит. Она смотрит на карту. Триг обнимает ее за плечи, и она поднимает голову. Он думает: «Не дрогни».

Прежде чем она успевает отстраниться, он приставляет короткое дуло «Тауруса» к ее виску и нажимает на спуск. Он уже испытывал оружие и знает, чего ожидать: не громкого выстрела, а скорее сухого щелчка, словно переломили о колено сухую ветку. Глаза женщины закатываются, видны белки, кончик языка высовывается изо рта. Это единственная ужасная деталь. Она обмякает в его руке.

Из дыры в виске сочится кровь. Он приставляет дуло «Тауруса» к очерченному пороховой гарью отверстию и стреляет снова. Первая пуля не вышла наружу, застряла в ее темнеющем мозге, но эта проходит насквозь. Он видит, как подпрыгивают ее волосы, словно их подбросило игривым пальцем. Он оглядывается, уверенный, что кто-то смотрит, должен смотреть, но никого нет. По крайней мере, пока.

Пудель смотрит на хозяйку и скулит. Красный поводок лежит кольцами у его передних лап. Пудель переводит взгляд на Трига, и в его глазах читается вопрос: всё ли в порядке? Триг шлепает его по кудрявому крупу свободной рукой и говорит:

— Пшел!

Пудель подпрыгивает и отбегает метров на семь-десять по тропинке, на безопасное расстояние, затем останавливается и оглядывается. Поводок красной лентой тянется за ним.

Триг тащит женщину через кусты, окаймляющие тропу, в редкий лесок, оглядываясь по сторонам, пока не скрывается в укрытии. Рядом проезжают машины, но он их не видит.

«Собака», думает он. «Кто-нибудь удивится, почему она бегает с волочащимся поводком. Или она вернется. Надо было отпустить женщину».

Слишком поздно.

Он достает из кармана кожаную папку. Руки теперь сильно трясутся, и он едва не роняет ее. У его ног мертвая женщина. Всё, чем она была, исчезло. Он перебирает полоски бумаги. Эндрю Гровс… нет… Филип Джейкоби… нет… Стивен Ферст… нет. Где женщины? Где, черт возьми, женщины? Наконец он находит Летицию Овертон. Чернокожая женщина, а та, которую он убил, — белая, но это не имеет значения. Возможно, он не сможет оставить имя с каждой жертвой, но с этой — может. Он вкладывает бумажку между двумя пальцами ее разжатой ладони, затем поворачивается и пробирается обратно к Тропе. Замирает, всё еще в кустах, высматривая пешеходов или велосипедистов, но их нет. Он выходит и направляется на запад, к парковке и своей машине.

Пудель всё еще стоит там, на конце своего волочащегося поводка. Приближаясь, Триг машет на него обеими руками. Пес сжимается, затем шарахается в сторону. Зайдя за следующий поворот, Триг видит, что собака стоит передними лапами на асфальте, а задними в кустах. Она пятится при виде него, ждет, пока Триг пройдет мимо, а затем бросается назад, туда, откуда пришла, волоча за собой поводок. Она найдет хозяйку и, скорее всего, начнет лаять: «Проснись, хозяйка, проснись!» Кто-нибудь пройдет мимо и удивится, чего это глупая псина лает.

Поскольку на Тропе по-прежнему пусто, Триг переходит на трусцу, а затем срывается в галоп. Он добирается до парковки незамеченным, швыряет рюкзак на заднее сиденье, затем садится за руль, хватая ртом воздух.

«Тебе нужно валить отсюда». Его мысль, голос Папы. «Прямо сейчас».

Он поворачивает ключ, раздается мелодичный звон, но больше ничего не происходит. Машина мертва. Бог наказывает его. Он не верит в Бога, но Бог всё равно его наказывает. Он смотрит на консоль и видит, что оставил рычаг в положении «Драйв», когда глушил двигатель. Он переключает на «Паркинг», и машина заводится. Он сдает назад, выезжая из-за ковшового погрузчика, и едет обратно по переулку Энихау, подавляя желание вдавить педаль в пол. «Тише едешь», говорит он себе. «Тише едешь — дальше будешь».

Асаны, или приветствия солнцу, или что они там делали, похоже, закончились. Мужчины и женщины болтают или возвращаются к своим машинам. Никто из них не смотрит на человека в коричневой кепке, проезжающего мимо в своей совершенно неприметной «Тойоте Королле».

«Я сделал это», думает он. «Я убил эту женщину. Ее жизнь кончена».

Вины нет, есть только тупое сожаление, которое напоминает ему о последнем годе пьянства, когда каждый первый глоток был на вкус как смерть. Эта женщина оказалась в неправильном месте в неправильное время (хотя для него место и время были самыми подходящими). Осталась книга, которую она никогда не дочитает, электронные письма и сообщения, на которые она никогда не ответит, отпуск, в который она никогда не поедет. Королевского пуделя сегодня, может, и покормят, но не она. Она смотрела на его карту, а потом… ее не стало.

Но он сделал это. Когда пришло время, он не отстрелил себе ногу и не дрогнул. Ему жаль, что женщине в джинсах и толстовке пришлось стать частью его искупления, но он уверен: если рай существует, эту женщину там уже представляют местному обществу. Почему нет? Она одна из невинных.

 

Отправить