Когда Босх вошел в дом, его встретил чемодан Элизабет, стоящий на полу у самой входной двери. На самом деле это был его чемодан, но он привез его ей в последний день реабилитации, чтобы она могла собрать свои нехитрые пожитки. В нем оставалось место для вещей, которые они собирались купить позже.

Сквозь задние раздвижные двери он увидел ее на террасе, на одном из шезлонгов. Он понаблюдал за ней мгновение, полагая, что она не слышала, как он вошел. Она не читала и не слушала музыку. Она не смотрела в телефон. Она просто смотрела на перевал, на бесконечное движение машин внизу на автостраде, похожее на ток крови по венам города. Это была часть пейзажа, которая всегда менялась, но всегда оставалась прежней. В последние годы единственным дополнением стали фейерверки, запускаемые по особым случаям с аттракциона «Гарри Поттер» в «Юниверсал Студиос».

Он пересек гостиную, отодвинул одну из створок и вышел наружу.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуй, — ответила она.

Она улыбнулась. Он прошел по настилу к перилам и прислонился к ним спиной, чтобы видеть ее.

— Ты хромаешь, — заметила она.

— Да, — сказал он. — Видимо, придется навестить доктора Чжан.

В прошлом году Босх познакомился с Элизабет, когда недолго работал под прикрытием. Он обзавелся тростью и хромотой как частью легенды, изображая опиоидного наркомана, разводящего мутные аптеки на рецепты. Ирония заключалась в том, что во время схватки с подозреваемым в убийстве на борту самолета он растянул связку в и без того пораженном артритом колене, и теперь ежемесячно посещал доктора Чжан, иглотерапевта, с которой познакомился много лет назад во время одного из дел.

— Позвоню ей утром, — сказал он.

Он ждал, что она что-нибудь скажет, но она молчала.

— Я видел чемодан, — произнес он.

— Да, я собралась, — сказала она. — Я уезжаю. Но я не хотела уходить, не сказав тебе об этом лично. Это казалось неправильным после всего, что ты сделал.

— Куда ты поедешь?

— Не знаю.

— Элизабет...

— Я найду место.

— У тебя есть место прямо здесь.

— Твоя дочь не приезжает, потому что я здесь. Это несправедливо ни по отношению к тебе, ни к ней.

— Она передумает. Кроме того, я сам езжу к ней.

— И она едва разговаривает с тобой. Ты сам мне говорил. Она даже не пишет тебе.

— Мы переписывались вчера вечером.

— Ты пишешь «спокойной ночи», и она отвечает тем же. Это не разговор. Это не то, что у вас было до моего появления.

Босх знал, что не сможет выиграть этот спор, потому что она была права.

— Мы близки к разгадке, — попытался он. — Та детектив, о которой я тебе рассказывал... Думаю, она в деле целиком и полностью. Расследование идет активно. Просто дай нам немного времени. Прошлой ночью мы проверяли возможного подозреваемого.

— Какое это имеет значение? — спросила Элизабет. — Это ничего не меняет. Дейзи мертва уже девять лет.

— Всё, что я могу тебе сказать — это имеет значение, — ответил Босх. — Это считается. Ты поймешь, когда мы возьмем парня.

Он подождал, но она не ответила.

— Извини, что я так поздно, — сказал он. — Ты ела что-нибудь?

— Да, я приготовила, — ответила она. — Твою тарелку я поставила в холодильник.

— Думаю, я просто пойду спать. Я устал, колено болит. Встану пораньше и поеду в Голливудский участок, пересечься с Бэллард до конца ее смены.

— Хорошо.

— Ты останешься хотя бы на эту ночь? Слишком поздно, чтобы идти в никуда без плана. Поговорим об этом завтра.

Она не ответила.

— Я отнесу чемодан обратно в твою комнату, — сказал он.

Босх на мгновение повернулся к панораме города, как раз когда одинокая ракета, оставляя зеленый след, взмыла в небо над «Юниверсал». Она взорвалась с плоским хлопком, совсем не похожим на настоящие минометные выстрелы, которые ему доводилось слышать в жизни.

Он направился к открытой двери.

— Дейзи однажды прислала мне открытку из «Юниверсал», — сказала Элизабет. — Это было до того, как у них появился Гарри Поттер. Там еще был аттракцион «Челюсти». На открытке была акула, я это помню. Так я узнала, что она в Лос-Анджелесе.

Босх кивнул.

— Пока я тут сидела, вспомнила шутку, которую она рассказала мне, когда была маленькой. Услышала в школе. Хочешь послушать, Гарри?

— Конечно.

— Что бывает, если съесть слишком много супа с буквами?

— Что?

— Начинается словесный понос.

Она улыбнулась развязке шутки. Босх тоже улыбнулся, хотя был уверен, что его собственная дочь однажды рассказывала ему тот же анекдот, и от этого горе Элизабет задело его еще глубже.

Так он узнавал больше о Дейзи. Элизабет горевала, предавалась воспоминаниям, а затем делилась историями — все из времени до того, как девочка сбежала. Она рассказывала, как плюшевая черепаха, которую она выиграла в скибол на ярмарке, стала самым ценным сокровищем дочери, пока не разошлась по швам. Рассказывала, как Дейзи шлепала в резиновых сапогах по затопленным ореховым садам возле их дома.

Были и грустные истории. Она рассказала Босху о лучшей подруге, которая переехала, оставив девочку одну. Рассказывала о том, как Дейзи росла без отца. О школьной травле и наркотиках. Хорошее и плохое — всё это сближало Босха и с матерью, и с дочерью, делало Дейзи для него чем-то большим, чем просто факт ее смерти, и раздувало огонь, у которого он грелся, продолжая расследование.

Босх задержался у двери на мгновение и просто кивнул.

— Спокойной ночи, Элизабет. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, Гарри.

Он вошел внутрь, отметив про себя, что она не сказала, что увидит его утром. Он заглянул на кухню, но только чтобы насыпать льда в пакет с зиплоком для колена. Отнес ее чемодан в комнату, которую она занимала, затем пошел к себе и закрыл дверь. Разделся и долго стоял под душем, пока не закончилась горячая вода. После надел синие клетчатые боксеры и белую футболку, взял эластичный бинт из аптечки, чтобы обмотать колено и закрепить на нем пакет со льдом.

Он поставил телефон на зарядку и завел будильник на четыре утра, чтобы успеть спуститься с холма в участок Голливуда и пару часов поработать с Бэллард над карточками опросов до конца ее смены. Затем выключил свет и осторожно забрался в кровать, устроившись на спине с одной подушкой под головой, а другой — под коленом, так как небольшой изгиб сустава помогал унять ноющую боль.

И все же лед доставлял дискомфорт, и это не давало ему уснуть, пока он не решил, что боль в колене онемела достаточно, чтобы провалиться в сон. Он размотал бинт и положил пакет со льдом в пустое ведерко для шампанского, которое держал рядом с кроватью на случай, если пакет протечет.

Вскоре Босх уснул и уже слегка похрапывал, когда звук открывающейся двери разбудил его. Он на мгновение напрягся, но затем увидел женский силуэт в дверном проеме, очерченный косым светом из коридора. Это была Элизабет. Она была обнажена. Она подошла к кровати и забралась под простыню, укрывавшую Босха, пропустив его бедра между своих ног. Она наклонилась и крепко поцеловала его в губы, прежде чем он успел что-либо сказать, прежде чем успел напомнить ей, что он стар и, возможно, не в форме, не говоря уже о том, чтобы обсуждать уместность связи с матерью девушки, чью смерть он расследует.

Элизабет не отрывала губ от его рта и начала мягко покачивать бедрами. Босх почувствовал ее тепло и отреагировал. Вскоре она потянулась, чтобы стянуть его трусы. Колено Босха больше не было онемевшим, но если боль и была, он ее не чувствовал. Элизабет взяла инициативу на себя и направила его внутрь. Ее бедра двигались в ровном ритме, она положила руки ему на плечи и выгнула спину. Простыня соскользнула в сторону. Босх посмотрел на нее снизу вверх в тусклом свете. Ее голова была откинута назад, словно она смотрела в потолок. Она молчала. Ее грудь покачивалась над ним. Он положил руки ей на бедра, чтобы подстроить свой ритм под ее движения.

Никто не произнес ни слова, не издал ни звука, кроме глубоких выдохов. Сначала он почувствовал, как содрогнулись ее бедра, а вскоре после этого отчаянно потянулся вверх и притянул ее к себе в объятия, когда его собственное тело создало тот единственный момент, который затмевает все остальные моменты — весь страх, всю печаль — и оставляет только радость. Только надежду. Иногда любовь.

Они не шевелились, словно каждый думал, что это хрупкое наваждение может развеяться, стоит лишь моргнуть. Затем она уткнулась лицом в изгиб его шеи и поцеловала в плечо. У них были границы. Босх говорил ей, что пригласил ее пожить у него вовсе не ради этого, а она отвечала, что до этого никогда не дойдет, потому что она потеряла эту часть себя — способность к близости.

Но вот они здесь. Босх гадал, было ли это ее прощанием. Исчезнет ли она завтра.

Он положил руку ей на спину и прошелся большим и указательным пальцами вдоль позвоночника, словно гусеница-землемер. Ему показалось, что он услышал сдавленный смешок. Если это был он, то раньше он такого от нее не слышал.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — прошептал он. — Даже если это никогда не повторится. Даже если это была ошибка. Я не хочу, чтобы ты уходила. Не сейчас.

Она приподнялась и посмотрела на него в темноте. Он видел слабый блеск в ее темных глазах. Чувствовал ее грудь, прижатую к его груди. Она поцеловала его. Это был не долгий, страстный поцелуй, с которого она начала. Это был быстрый поцелуй в губы, а затем она соскользнула с него.

— Это ведерко для шампанского? — спросила она. — Ты знал, что я приду?

— Нет, — быстро ответил Босх. — В смысле, это ведерко для шампанского, но я держу в нем лед для колена.

— А-а.

— Почему бы тебе не остаться здесь на ночь?

— Нет, мне нравится моя кровать. Спокойной ночи, Гарри.

Она направилась к двери.

— Спокойной ночи, — прошептал Босх.

Она закрыла за собой дверь. Босх долго смотрел на нее в темноте.

 

Отправить