Глава 18

К исследовательскому объекту «Оптимы» мы мчали как на пожар. Люксовая тачка Радецкой с рёвом летела по улицам, игнорируя правила дорожного движения. Повезло, что утренний час-пик остался уже позади, и транспортные артерии города заметно разгрузились. А то хрен знает, чем бы такая езда для нас закончилась.

В благоухающем кожей салоне на протяжении всего пути царило напряжённое безмолвие. Признаюсь, не думал даже, что моя реплика так всех переполошит. Но где-то в глубине души ощущал удовлетворение. Ещё совсем недавно эти люди недоверчиво кривились, а то и вовсе открыто насмехались, когда слышали от меня о демонах и одержимых. А вот уже из-за одних лишь подозрений они бросают всё и, роняя тапки, несутся на другой конец города.

То есть я как минимум заставил их относиться к угрозе серьёзно. Учитывая влияние и возможности Радецкой — это уже половина дела. Если она поддержит мои начинания, то бороться с нечистью будет гораздо проще.

Но сейчас, естественно, к ней подкатывать с этой темой опрометчиво. Поскольку в данный момент Инесса Романовна была так же нежна, как спутанный комок ржавой колючей проволоки, по которому пустили напряжение. Короче, лучше её пока не трогать.

Тем не менее вопреки всем опасениям, исследовательский объект встретил экстренно прибывшее начальство полностью функционирующим. Охрана на проходной безропотно пропустила нашу делегацию, а в «чистой» зоне нас ждал сам главный лаборант Воротынцев.

Он оказался худощавым чуть сутулым мужчиной. Возраста, примерно, как Бугров-старший. Не знаю, всегда ли Воротынцев такой суетливый, но в присутствии Радецкой ему трудно было найти место своим рукам. Постоянно то халат поправлял, то приглаживал широкую проплешину на голове, зачёсанную набок, то проводил по одежде ладонями, словно они непрестанно у него потели.

— З-здравствуйте, госпожа п-президент! — объявил Воротынцев, вмиг покрываясь испариной. — М-мы всё сделали, как вы и велели. Об-бразец помещён в карантинную зону, доступ к н-нему… э-э-э… закрыт.

— Отлично, проведите нас туда, — приказала Инесса Романовна.

Увидав, что лаборатория всё ещё стоит и погружаться в пучину адского хаоса пока не планирует, глава «Оптимы» заметно успокоилась. А судя по тому, как она избегала зрительного контакта, то ещё и некоторую неловкость ощущала за свою тревожность.

Не впервые за ней подмечаю, что она стыдится проявлять яркие эмоции. И зря, как по мне. Вот взять, к примеру, меня. Хочется орать? Я ору. Хочется послать на три буквы? Обязательно пошлю. Хочется смеяться? Смеюсь. Когда ежечасно самого себя не пересиливаешь, а живёшь в гармонии с собственным темпераментом, то и Бездне с демонами труднее к тебе подобраться.

Воротынцев послушно повёл нас в буферную зону. Там он выдал нам четыре комплекта изолирующих комбинезонов, как в долбаном кино. Громоздких таких, полностью герметичных из ярко-жёлтого полимерного материала. С двойными рядами молний и клапанов, которые самостоятельно хрен закроешь.

Пришлось главному лаборанту помогать нам облачаться. Сначала он замотал Зорина, затем меня и Пашу. Радецкую же оставил напоследок. Чтобы «госпожа президент» лишнюю минуту не потела в этом наряде.

Когда формальная часть была исполнена, Воротынцев сам вкинулся в похожий комбинезон. Причём, сделал это за каких-то полминуты, как солдат-срочник при сдаче норматива. И вот только после этого мы отправились смотреть на чудовищную зверушку.

Инессу Романовну, кстати, сразу двое уговаривали не ходить в карантинную зону. Сам главный лаборант и Зорин. Но она твёрдо вознамерилась увидеть останки загадочной твари лично.

По пути я ощущал себя героем какого-то остросюжетного фильма про смертельный вирус. А пустующие коридоры исследовательского объекта это впечатление только усиливали. Нет, конечно, мне было понятно, что тут все рядовые сотрудники попрятались по своим кабинетам в связи с приездом высокого начальства. Но всё же…

А вот карантинная зона меня расстроила. Я ожидал чего-то более… более… даже не знаю. Технологичного, что ли? Ну там, бронированные двери, автоматические санитарные шлюзы, камеры с различными удалённо управляемыми манипуляторами. Но реальность оказалась куда прозаичней — обычная комнатушка три на три метра, противный зеленоватый кафель на стенах, да несколько секций стальных столов.

Единственное оборудование, которое здесь стояло — биомедицинский холодильник, похожий на самый обычный морозильный ларь. Из него-то Воротынцев и извлёк непрозрачный мешок из толстого полиэтилена. А внутри, судя по ряду острых бугорков, проступающих сквозь материал, покоилась и само существо.

Так, в принципе, и оказалось. Руководитель лаборатории разложил на одном из столов кучу прозрачных пакетов. В совсем мелких лежали фрагменты тканей и образцов. А в самом большом — труп изуродованной собаки.

— Вот, это всё, — объявил мужчина и отошёл на половину шага, наблюдая с интересом за нашими дальнейшими действиями.

— Свет погасите, — попросил я, прикладывая руку в прорезиненной перчатке к искажённому созданию.

— То есть? Совсем? — удивился Воротынцев.

— Может хотя бы аварийное освещение оставить? — подала голос Радецкая. — Оно не очень яркое.

— Ладно, пускай, — проворчал я. — Только попрошу обойтись без громких визгов, в случае чего.

Когда карантинная зона погрузилась в густой полумрак, а по углам слабо засияли бледно-голубые лампы, я начал действовать. Прикрыл глаза, глубоко вдохнул и потянулся навстречу древней безмолвной тьме, клубящейся в тени мироздания. Бездна ответила сразу же. Её смрадное дыхание коснулось меня, заполняя каждую клетку. Что удивительно, даже Валаккар не стал при этом дёргаться. Хотя раньше, когда чуял близость родной стихии, неизменно рвался ему навстречу.

Так, контакт установлен. Можно работать дальше.

Я распахнул веки, и услышал, как сдавленно выругался Зорин.

— Господи, спаси и сохрани… — тихо прошептал главный лаборант.

— Ё-о-о… балдёж… — восхищённо выдохнул Павел.

И только Радецкая промолчала, неотрывно глядя в мои глаза, источающие мертвенное свечение. В прошлой жизни иные особо впечатлительные заявляли, что в такие моменты чувствовали, словно на них смотрит сама Преисподняя. И они были не так уж и далеки от истины…

Щедро зачерпнув энергии нематериальных планов, я перелил её в тушку убитой твари. Дыхание Бездны не являлось проявлением сугубо демонического толка. Нет, это было нечто вроде инструмента. Причём, довольно гибкого. Он легко подчинялся воле и замыслу того, кто его использовал. Сейчас, к примеру, я хотел уничтожить любые проявления жизни в этой твари на клеточном уровне. И ад без труда исполнил моё пожелание.

Труп изуродованной собаки напрягся так, что по нему пошли волны дрожи. Отросшие когти застучали по нержавейке, челюсти несколько раз клацнули, будто стремились прогрызть пакет, затем сжались. Остатки страшной морды исказились в оскале, а потом всё прекратилось. Существо обмякло, гулко грохнув черепом по металлу столешницы. А я спешно разорвал канал, соединяющий меня со зловещей изнанкой бытия.

— Всё, теперь это точно можно безопасно исследовать, — вынес я вердикт. — Врубайте свет.

Воротынцев как-то уж слишком торопливо метнулся к выключателям, словно темнота его пугала. Впрочем, я бы не удивился, будь оно так на самом деле.

Зажглись лампы, а мои спутники ещё долго косились в мою сторону. И даже когда остаточные эманации иного мира окончательно выветрились, вернув моим глазам обычный вид, моё общество их ещё некоторое время напрягало. Хотя, казалось бы, должны уже привыкнуть. Заговорить со мной Радецкая решилась только тогда, когда мы все вернулись в машину.

— Пётр, это сейчас и было то, о чём вы рассказывали?

— Ага, оно самое. Так выглядит работа с Бездной.

— Другого способа уничтожить ту тварь не существует? — поинтересовалась Инесса Романовна.

— Хрен знает, — пожал я плечами. — Может, она и так была дохлая. А может, неспешно превращалась во что-то более стрёмное. Теперь я её упокоил наверняка. Зачастую это единственный способ одолеть какую-нибудь инфернальную мразь. Помните первого носителя в изоляторе? Он же самостоятельно не сумел избавиться от одержимости. Мне пришлось самому вступать в схватку с демоном.

Президент «Оптимы» призадумалась. Зорин со своим подчинённым тоже оставались какими-то молчаливыми. Так мы проехали пару километров. А потом Радецкая вдруг заявила:

— Я думаю, вы должны попробовать.

— Что именно? — сделал я вид, будто не понял.

— Обучить других людей этому… этому… умению, — с некоторой заминкой подобрала слово глава корпорации.

Я не стал отвечать, а просто согласно прикрыл веки. Всё, что мне нужно, я уже назвал ранее. После возвращения в «Оптиму» попрошу Зорина устроить знакомство с потенциальными ликвидаторами. Мне есть, чему их научить даже без одержимого.

Инесса Романовна сегодня снова засиделась на работе допоздна. Время на часах уже близилось к полуночи, а она всё глядела в монитор, до боли напрягая усталые глаза и вчитываясь в сплошную стену мелкого текста.

Ей всё не давал покоя тот разговор с Бугровым. И то обвинение, которое он бросил в адрес одного из самых уважаемых руководителей корпорации. Личность господина Лебедовича была практически неотделима от «Оптима-фарм». За свою многолетнюю карьеру он стал автором полусотни патентов, которые по сей день приносили немалую прибыль.

Сергей Наумович начинал трудовую деятельность ещё при отце нынешней главы. Радецкий-старший сразу рассмотрел в скромном биохимике небывалый потенциал. И с годами он позволил Лебедовичу вырасти в одну из ключевых фигур компании, к мнению которой всегда прислушивалась и сама Инесса Романовна.

Нападки Петра Евгеньевича в сторону одного из столпов могущества «Оптимы» воспринимались президентом корпорации как личный упрёк. Поэтому глава решила самостоятельно разобраться в истории с иммурастином. Этот препарат разрабатывался как иммуносупрессор нового поколения для пациентов с аутоиммунными воспалительными процессами.

Поначалу всё шло гладко. Даже более чем. Иммурастин уверенно преодолевал испытательные стадии одну за другой. К старту клинических исследований ни у кого уже не оставалось сомнений, что лекарство докажет свою эффективность и выйдет на рынок. Однако данное событие оказалось под угрозой, когда всплыл побочный эффект. В сочетании с обезболивающими нестероидными противовоспалительными средствами опытный препарат приводил к образованию тромбов, что несло серьёзные риски для пациентов.

К сожалению, своевременно выявить эту неприятную особенность у иммурастина не удалось. И потому несколько испытуемых, включая мать Петра Евгеньевича Бугрова, скончались от последствий лёгочной тромбоэмболии. Злая ирония судьбы крылась в том, что в эту тестовую программу лечения женщина попала только благодаря своему супругу, который занимал тогда должность заместителя начальника финансового отдела.

Тем не менее для «Оптима-фарм» эти смерти не имели фатальных последствий. Каждый летальный случай был тщательно проанализирован. И на основании этих разборов вскоре выпустили подробные рекомендации, которые помогали избежать негативных побочных эффектов, вызванных приёмом иммурастина. Правда, разрабатывались они параллельно с выходом препарата на рынок, что показалось Инессе Романовне несколько странным.

И потому Радецкая, используя своё положение в корпорации, штудировала оцифрованные архивы «Оптимы», желая найти для себя ответ. Именно здесь должно отыскаться опровержение всем обвинениям Бугрова. Да вот только чем больше президент компании углублялась в вопрос, тем меньше это ей нравилось.

Упорно следуя по цепочке, она уже добралась до самых ранних отчётов по доклиническим испытаниям иммурастина. И там её взгляд зацепился за кое-какую весьма странную формулировку. «Эпизодические случаи острой сосудистой недостаточности и коморбидные состояния у животных. Частота менее одного процента. Причинно-следственная связь с действием ИР требует дальнейшего уточнения».

Инессу Романовну прошиб холодный пот. Ведь за этим определением, по сути, вполне могла скрываться та самая причина, приведшая к смерти восьми пациентов.

Желая проверить догадку, Радецкая открыла другие отчёты. Более поздние. Однако из них указание на случаи острой сосудистой недостаточности волшебным образом пропали. Не нашлось их и в выписках по клиническим испытаниям, когда иммурастин уже вовсю применяли на людях.

Но самое главное, что все просмотренные документы были подписаны самим Лебедовичем. Как так получается? Сергей Наумович забыл о том, что писал в ранних отчётах? Это был целиком его проект — от начала и до самого выпуска. Или же он умышленно утаил информацию, чтобы не тормозить процесс разработки препарата? Понадеялся на «авось?» А знал ли об этом отец?

Порывисто поднявшись из-за стола, Радецкая нервно заметалась по кабинету. Неприятное предчувствие буквально душило её, не позволяя думать ни о чём другом. В конце концов, она сдалась. На часах была половина первого ночи. Но папа редко когда спит в это время. Из-за частых перелётов по всему миру у него вообще выработался крайне неудобный для других режим бодрствования. Всю свою жизнь глава «Оптимы» слышала от родителя полушутливые фразы вроде: «Кто хочет работать со мной, не должен спать в детское время» или «Сон — это роскошь. Даже я себе такого не позволяю».

Переборов себя, Инесса Романовна всё же выбрала нужный контакт в телефонной книге и нажала кнопку вызова. Судя по всему, отец действительно не спал. Он ответил всего через два гудка.

— Слушаю, Инес? — раздался в трубке знакомый уверенный голос.

— Пап, доброй ночи, извини за поздний звонок.

— Ничего. Что у тебя случилось?

Вот так. Ни «здравствуй, дочка», ни «как поживаешь». В этом весь Радецкий. Ни единого лишнего слова, всё строго и по делу.

— Я пытаюсь разобраться в той давней ситуации с иммурастином, и мне хотелось тебя кое о чём спросить, — заявила глава «Оптимы».

Ну да, с таким человеком, как её отец, и общаться нужно соответствующе. Говори всё прямо, без экивоков, и тогда с высокой долей вероятности получишь ответ, который ищешь.

— А зачем ты в этом копаешься? — прорезалось недовольство в голосе мужчины.

— У профессионала, который мне очень нужен, погиб близкий родственник во время клинических испытаний препарата. И на этой почве у нас вышел небольшой спор, — решила Инесса Романовна придерживаться всё той же тактики обезоруживающей откровенности.

— Что за профессионал? — не спешил сдаваться Радецкий.

— Редкий специалист, обладающий уникальными навыками и знаниями.

Президент корпорации не могла напрямую рассказать родителю ни о серии неудачных покушений, ни тем более о демонах. Потому что… потому что это будет катастрофа! Реакция отца на такие известия может оказаться слишком острой.

В лучшем случае, он просто подумает что его дочь свихнулась и организует Инессе Романовне бессрочный отпуск. В худшем — посчитает, что она не справилась и вынесет на обсуждение наблюдательного совета вопрос об её отставке. А принимая во внимание то колоссальное влияние, которое Радецкий имеет на остальных мажоритариев «Оптима-фарм», сомнений в том, как именно проголосуют акционеры, глава корпорации не питала.

Поэтому женщина и ответила на поставленный вопрос тем языком, который отцу был предельно понятен и близок. Обозначила редкость и исключительность Бугрова. Ведь другого такого во всём мире не отыщешь. И, кажется, это сработало.

— Что именно ты хочешь знать? — на долю градуса потеплел голос в трубке.

— Как так вышло, что Сергей Наумович рапортовал о неких «случаях острой сосудистой недостаточности» в ранних версиях отчёта, но забыл о них упоминать в последующих? — выпалила Радецкая. — Пациентов фактически вводили в заблуждение, принуждая к участию в добровольной испытательной программе. Из-за этого погибло восемь человек.

В динамике раздался нарочито шумный и разочарованный вздох.

— Мне очень неприятно слышать, как ты драматизируешь, Инесса. Я-то думал, что эта твоя черта навсегда осталась в прошлом вместе с переходным возрастом. Возможно, твоё назначение на должность главы было преждевременным?

Да, Роман Борисович не мог обойтись без своих излюбленных манипуляций. Как только речь заходила о чём-то неприятном для него, он всякий раз делал подобные ремарки. Словно бы говорил: «Подумай о том, что ты можешь потерять, а теперь реши, хочешь ли ты продолжения беседы?» И этот метод он использовал не только в деловых переговорах, но и внутри собственной семьи тоже.

— Пап, пожалуйста, ответь на вопрос, — настояла Радецкая.

— Инесса, в клинических программах всегда случаются нештатные эпизоды, — твёрдо изрёк отец. — Это неприятно, а может даже больно признавать, но они часть процесса. А теперь я хочу, чтобы ты соотнесла масштабы. На одной чаше весов — те восемь человек, упомянутых тобой. А на другой — сотни пациентов, которые не получили бы своё лекарство, в случае задержки появления на рынке иммурастина. Ты же должна понимать, какие издержки для «Оптимы» несёт даже краткосрочная приостановка клинических испытаний нового препарата. Инвесторы влили в создание иммурастина столько, что и по нынешним меркам это огромная сумма. Вдумайся — пять лет разработок, сотни миллионов вложений, закупка нового оборудования и установка линий массового производства. Протащила бы корпорация ещё год или два это бремя на своих плечах, не получая прибыли?

Инесса Романовна замерла, словно поражённая громом. Ведь судя по акцентам, которые отец расставил в своей речи, его больше волновали финансовые последствия, нежели человеческие жизни.

— Что же касается Лебедовича, то каждый имеет право на ошибку, — продолжал Радецкий. — Да, он совершал промашки. Но это не помешало мне сделать из него одного из лучших фармакологов в отрасли. Если б увольнял людей за такие проколы или отдавал под следствие, то «Оптима» сейчас не выпускала бы ничего, кроме аспирина.

— А если бы пострадало больше пациентов? — с трудом выдавила из себя глава корпорации.

— Нет смысла теоретизировать, история не терпит сослагательного наклонения, — жёстко обрубил Радецкий. — Запомни, Инесса, я доверил тебе высокодоходный бизнес, крепко стоящий на ногах. Я строил его кропотливо и трепетно. Ты даже не представляешь себе, чего мне этого стоило. За впечатляющим результатом ты не можешь разглядеть усилий, которые легли в его основу. И я очень надеюсь, что ты сбережёшь мои труды. У тебя ещё остались вопросы?

Голос отца зазвенел от плохо сдерживаемых гневных ноток, и женщина поняла, что продолжать эту тему становится опасно. Да, собственно, уже и незачем. Она и так услышала всё необходимое. Роман Борисович, занимавший в те годы пост президента, не только знал о хитростях Лебедовича, но и активно помогал заминать последствия его ошибок. Радецкий, можно сказать, заявил об этом прямо.

— Нет, пап, извини. Спокойной ночи, мне пора, — сбивчиво произнесла Инесса и трусливо сбросила звонок.

Да, она испугалась продолжения диалога. Ей стало не по себе от мысли, что отец может устроить ей поучительную лекцию с унизительными поучениями на полчаса. Как раньше. Это неизменно пробуждало в женщине панику и возвращало памятью в дни далёкой юности, когда у неё не было возможности избежать затяжных родительских нотаций. Несколько раз её подобные воспитательные беседы доводили до нервных срывов. И тогда Инесса думала — уж лучше бы отец её избивал…

Тишину кабинета прорезал звон разбитого стекла. Это Радецкая со всего маху зашвырнула телефон в экспозиционный шкаф с трофеями и наградами «Оптимы». Снаряд легко расколол застеклённую стенку и угодил прямо в ребро одной из полок, отчего та буквально лопнула.

Тяжёлые призы, позолоченные кубки, статуэтки, хрустальные плакетки, медали в красивых подставках — всё это посыпалось вниз, разбив ещё одну полку. Опрокинулось несколько массивных рамок с фотографиями Радецкого-старшего, позирующего с видными политическими деятелями.

Инесса Романовна стояла, неотрывно глядя на устроенный ей хаос, но момент отрезвления всё никак не наступал. Её душила злость. Неужели она настолько похожа на отца? Как он складывал человеческие души на чаши весов, вымеряя миллиардные прибыли, так и она сама отдала в распоряжение Бугрова несколько десятков жизней бойцов из отдела личной безопасности. Какие ужасы ждут их в этой жуткой Бездне, о которой то и дело рассказывает Пётр? И сколькие из них из-за этого пострадают?

«Иногда приходится жертвовать пешками ради достижения результата», — так говорил Радецкий дочери. И, кажется, она этот урок усвоила даже вопреки своей воле.