Глава 9
Чья надо нога

В канцелярии, куда Ловчинский потащил меня первым делом, мою физиономию сфотографировали, изготовили фотографию и выдали новое удостоверение. В красивой красной книжечке каллиграфическим почерком было выведено:

К удостоверению прилагался пропуск. Такой же серебряной жетон, какой дала мне Софья Андреевна, только с выбитым на обратной стороне номером — этот жетон был закреплён за мной.

— Заряжать пропуск не забывай, — инструктировал Ловчинский, когда, забрав жетон и удостоверение, мы с ним спустились в подвал. Там находилось хранилище, где я должен был получить остальные предметы, необходимые для несения службы. — Если разрядится, сквозь арку пройти не сможешь. Охрана жетон зарядит и пропустит, конечно, но вообще у нас с такими вещами строго, лучше не злоупотреблять. А то и выговор схлопотать недолго.

Я вспомнил утреннюю даму, пытавшуюся прорваться сквозь арку, и недовольство охранников. А потом вспомнил тульское представительство Коллегии, где незабвенная Серафима Кузьминична на протяжении четырёх месяцев трудилась уборщицей и ни единого вопроса ни у кого не вызвала… Н-да.

— А как заряжать пропуск?

— Как обычно, — удивился Ловчинский. — От малахириума.

— А где же я возьму малахириум? — насторожился я.

О том, что у меня на квартире припрятаны и те кубики, что Захребетник нашёл в стене купеческого дома, и те, что мы изъяли у Гробовщика, Ловчинский, разумеется, знать не мог.

— Выдадут, — снова удивился Ловчинский, — вместе с огнестрельным оружием. У себя в Туле табельное ты же при увольнении сдал?

— В Туле у меня не было оружия. И малахириум мне не выдавали.

Ловчинский посмотрел недоверчиво.

— Как это — не было оружия?

— В Туле я другими вещами занимался. Всё больше канцелярщиной.

— Ясно. Ну, здесь подолгу штаны просиживать не получится, волка ноги кормят… С артефактами хоть работал?

— С регистратором магии. А «регент» у меня вообще свой, персональный.

Ловчинский уважительно кивнул.

— «Регент» — штука полезная. А остальное сейчас получишь. Хранилище здесь.

Ловчинский махнул рукой. В подвале мы пошли по коридору налево.

— А там что? — Я посмотрел направо.

— Архив. Потом как-нибудь, как время будет, и туда заскочим.

«Архив — это хорошо! — обрадовался Захребетник. — Где архив, там архивистки. Непременно надо наведаться».

«Угу, — усмехнулся я. — Ты уже соскучился по Розалии Сигизмундовне?»

«Здесь столица, — категорически отмёл Захребетник. — Архивистки должны быть красавицы! Как Ангелина, только лучше».

В хранилище мне выдали новый регистратор магии — очень приличного вида часы в блестящем стальном корпусе. И новую рынду — перстень с печаткой из чёрного камня.

— Поворачиваешь печаткой внутрь и нажимаешь, — проинструктировал Ловчинский. — Удобная модель… Стреляешь хорошо?

Работник хранилища, строгий мужчина средних лет, принёс мне револьвер и кубик малахириума.

— Да вроде недурно. — Я вытащил револьвер из кобуры, проверил, как ложится в ладонь.

— А с магией у тебя как?

— Начальство не жаловалось.

Ловчинский кивнул.

— На днях скатаемся на полигон, посмотрю на тебя. Главное, пропуск заряжать не забывай, по первости все забывают. А малахириум расходуй экономно, без нужды не трать. Новый кубик только через три месяца выдадут. Если внештатных ситуаций не возникнет, конечно.

— Внештатных? — переспросил я. — А это что значит?

— Возникнет — узнаешь, — засмеялся Ловчинский. — Ни с чем не спутаешь, обещаю! То есть тьфу-тьфу-тьфу и не дай бог, конечно.

Он постучал по деревянным перилам лестницы. Мы поднимались к себе на этаж.

Но дойти до него не успели.

— Володя! Куда ты запропастился?

Навстречу нам вниз по ступеням бежал Пётр Фаддеевич Колобков. Если я правильно понял, он был оперативником, как и Ловчинский. А судя по погонам, находился в том же звании — титулярный советник.

Ловчинский пожал плечами.

— Никуда не запропастился. Выполняю распоряжение руководства, провожу нового сотрудника сквозь все круги бюрократического ада. А ты куда несёшься?

— Вызов поступил. На Большой Дмитровке магией палят.

— Кто?

— Чёрт его знает, вроде купец какой-то. Идём, там Игнат уже дрожки подал!

Колобков развернулся и побежал вниз. Ловчинский вздохнул.

— Ступай в кабинет, Миша, обживайся пока. А уж как с вызова вернёмся, тогда…

Хрясь! Мы обернулись. Звук оказался ударом от падения — это растянулся на ступенях Колобков. Ловчинский застонал и схватился за голову.

— Господи ты боже мой! Опять… Колобок! Ты цел?

— Цел, — убито сказал Колобков. — Только колено ушиб. — Он принялся подниматься, но тут же охнул. Схватился за колено и припал на ушибленную ногу.

— На этот раз как тебя угораздило? — проворчал Ловчинский. — Ступеней не видишь?

— Шнурок, — виновато сказал Колобков. — Машенька с Феденькой игрались, шнурок из ботинка вытащили и задевали куда-то. Я с утра на службу торопился, искать времени не было. Вынул из старого ботинка, а этот негодяй возьми да лопни! — Он огорченно посмотрел на лопнувший шнурок.

— Ладно, хромай назад в кабинет, — решил Ловчинский. — Один на вызов скатаюсь, ничего.

— Ваше благородие, Владимир Сергеич! — проорали откуда-то с нижнего пролёта лестницы. — Городовой с Дмитровки поспешать просили!

— Можно подумать, когда-нибудь они не просят поспешать, — буркнул Ловчинский. И проорал в ответ: — Бегу! Скажи городовому, что я уже на Дмитровке.

— Давай я с тобой поеду, — предложил я. — Раз Пётр Фаддеевич выбыл из строя.

Ловчинский посмотрел удивленно, но решение принял тут же.

— А давай! Я и сам так начинал — в первый день службы сразу в бой… Айда за мной.

И рванул по лестнице с такой прытью, что догнал я его с трудом.

— Петя у нас носит прозвище «Колобок — тридцать три несчастья», — рассказывал Ловчинский, пока мы ехали в дрожках на место происшествия. — Оперативник толковый, но в быту удивительно невезуч, всё не слава богу. То супруга хворает, то дети, то кошка. То квартирная хозяйка ни с того ни с сего плату поднимет, то трубы отопления лопнут. То ось у коляски сломается, когда он на вызов едет, то град начнётся такой, что побьёт до синяков. О Колобке по отделу легенды ходят. Когда на мостовой возле управления начнут брусчатку перекладывать, первым, кто на ней споткнётся, будет Колобок. Вот помяни моё слово!

— Да зачем же её перекладывать? — удивился я. — Отличная брусчатка, выглядит как новая.

— А это ты у наших московских властей спроси, зачем. Каждый год перекладывают, грязь разводят. Никакого покою… Ладно. — Ловчинский повернулся к городовому, который ехал в дрожках вместе с нами. — Так что там на Дмитровке за пальба?

— Купец третьей гильдии Веретенников, ваше благородие, — доложил городовой. — Сыскные под него давно копали, донос поступил, что безакцизной водкой торгует. Прижать никак не могли, понимания не было, где он её хранит. Склады обыскивали, дом от чердака до подвала, ничего не нашли. А оказалось такое, что нарочно не придумаешь! Особняк свой Веретенников выстроил на месте старого, который сгорел. Участок выкупил, где дом адвоката Гринбурга стоял, и на том же фундаменте построился. Да только дом, который Веретенников выстроил, втрое меньше того, что у адвоката был. А подвал, что под землёй тянется, огромный. И вот на другом конце того подвала Веретенников сообразил дровяной сарай поставить. В самом сарае дрова лежат, а внизу, в подвале, водка. Веретенникову её вместе с дровами привозят. И он в любой момент может через подвал в сарай попасть да назад вернуться. Подземный проход бочкой загорожен, если не знаешь, что он там есть, ни жисть не догадаешься! Сыскные за Веретенниковым два года ходили, прежде чем прижучили. Теперь уж ему не отвертеться, на каторгу пойдёт. Так и что бы вы думали? Закрылся, мерзавец, в доме и пуляет оттуда магией! Никак к нему не подступиться, меня за вами отрядили.

— А к сараю охрану приставили? — спросил Ловчинский.

— Зачем?

Ловчинский выругался.

— Да как же «зачем»⁈ А если он через подземный ход, через сарай выберется?

— Не выберется. Там кругом сыскные, мимо них не проскочит.

Прозвучало это, впрочем, не слишком уверенно. Городовой задумался.

Ловчинский покачал головой.

— Ну-ну.

— Пожа-ар! — донеслось вдруг издали. — Гори-им! Помогите, люди добрые!

Ловчинский, держась за борт коляски, вскочил на ноги.

— Который дом? Этот? — Он ткнул пальцем туда, где вдали показался дым.

Городовой охнул.

— Этот…

— Доигрался, маг недоделанный! — ругнулся Ловчинский. — Игнат, гони быстрее!

Кучер стегнул лошадей.

— Без команды никуда не лезь, — приказал Ловчинский мне. — Делай только то, что я говорю. Понял?

— Так точно.

Из дрожек Ловчинский выпрыгнул ещё на ходу. Крикнул кучеру:

— Гони в пожарную часть! — и бросился к дому Веретенникова.

Я едва успел выпрыгнуть вслед за Ловчинским.

Ворота в ограде перед особняком были распахнуты. А горел не дом — сарай. Видимо, тот самый, под которым хранилась водка. Занялся он, судя по виду, недавно, разгореться пламя не успело, только дым валил.

— Не подходи! — донёсся до нас дикий, отчаянный вопль. — Всех порешу!

— Чердак, — определил Ловчинский. — Ох, чтоб тебя!

В ту же секунду нас обоих накрыл защитный купол — в который ударила шаровая молния.

Я поднял голову. Веретенников бил из слухового окна чердака, сам наружу не показывался. Магом он был преотвратнейшим, юшкой воняло сильнее, чем дымом. Полицейские хоронились за бочками, которыми был уставлен двор.

— А вот и Государева Коллегия прибыла! — крикнул Веретенников. — Давно пора! У меня тут на всех хватит!

Он расхохотался и швырнул ещё одну молнию.

— Купол хорошо держишь? — быстро спросил меня Ловчинский.

— Да.

Я прыгнул в сторону и поставил свой купол. В этот раз притворяться, как на полигоне, необходимости не было. Купол получился ровным и плотным, сработал я чисто.

Ловчинский удовлетворенно кивнул.

— Хорош! Отвлекай этого мерзавца. Я сделаю вид, что за подмогой побежал, а сам… — Он мотнул головой в сторону чердака. — Справишься?

— Справлюсь.

— Работаем… Не совладать нам с ним, Мишка! — заорал вдруг во всю глотку Ловчинский. — Держи его в доме, не выпускай! А я в управление побегу за подмогой! — И выбежал из ворот обратно на улицу.

Веретенников расхохотался.

— Ай да Государева Коллегия! Ай да храбрецы! А ты чего заскучал, добрый молодец? На-ка вот!

Из слухового окна чердака вылетел огненный шар.

«Да сам подавись!» — рявкнул Захребетник.

Шар, летящий в меня, столкнулся с другим — брошенным навстречу.

Рвануло так, что у меня заложило уши. Посыпались ослепительные искры, полицейские, притаившиеся за бочками, принялись креститься. А я швырнул в слуховое окно чердака, за которым скрывался Веретенников, оглушающий удар.

Накрыть он этого мерзавца не накроет, но отвлечь должен. А Ловчинский приказал отвлекать.

Оконное стекло лопнуло, посыпались осколки. Я снова ударил оглушающим. И на этот раз Веретенникову не поздоровилось, удар его задел. Послышался болезненный вопль.

«Так его, Миша!» — обрадовался Захребетник.

И в этот момент из-под крыши сарая вырвались языки пламени. Крыша, покрытая дранкой, вспыхнула мгновенно.

— Батюшки святы! — взвыл ближайший к сараю полицейский. И бросился наутёк.

— Куда⁈ — заорал ему вслед другой полицейский — видимо, начальник. — Стоять!

— Уходите все, — приказал я. — Ждите за воротами.

— Но, ваше благородие…

— Кому сказано⁈ — гаркнул, перехватив управление, Захребетник.

В этот раз повторять не пришлось, полицейские побежали к воротам.

Я следил за слуховым окном, готовый прикрыть убегающих, но Веретенников себя не проявлял. Должно быть, оправлялся от оглушающего удара.

Со стороны сарая потянуло жаром. Я переместился подальше, но очевидно было, что это не выход. Уже очень скоро пожар будет пылать так, что во дворе станет невозможно находиться.

«Ты можешь его потушить?»

Вопрос поставил Захребетника в тупик.

«Я не по этой части, — проворчал он. — Вот если бы поджечь надо было…»

«С поджогом уже и без тебя управились, спасибо».

С крыши полетела вниз горящая дранка. Задымились стоящие во дворе бочки.

«Чёрт возьми, да придумай что-нибудь! Ты потусторонняя сущность или погулять вышел?»

«Это я-то погулять⁈» — взъярился Захребетник.

В следующую секунду дым, валящий от сарая с разных сторон, вдруг собрался в единый поток. Этот поток уплотнялся и темнел на глазах — до тех пор, пока не стал чем-то, что, казалось, можно было потрогать физически. Дым обрёл очертания гигантской ступни. Ступня поднялась над крышей сарая и, резко опустившись вниз, раздавила пламя. Саратовцев таким манером тушил во дворе окурки.

Посыпались обгорелые доски. Брёвна, держащие сарай по углам, подломились, словно спички. Пламя исчезло, а вместе с ним утих и треск пожарища.

И в этой тишине раздался крик:

— Миша! Взял! Готов клиент.

Я обернулся к дому, а когда снова посмотрел на сарай, увидел, что никакой тьмы больше нет. Исчезла.

С улицы донёсся звон. Это спешила пожарная команда.